Другая сторона

Раздались выстрелы.

Я даже не поняла сразу, что это такое — звук был слишком громким, слишком резким, разорвал тишину зала на куски. А в следующую секунду Дамиан уже дёрнул меня вниз, и я рухнула на пол, прижатая к полу.

— Не двигайся — рявкнул он мне прямо в ухо, но я уже ничего не соображала.

Я видела только, как его рука метнулась под пиджак, и через мгновение в ней блеснул чёрный пистолет. Он перекатился, встал на колено, и начал стрелять — туда, в задние ряды, где в полумраке мелькали тени.

Выстрелы. Ещё. Ещё.

Зал наполнился криками. Не просто криками — визгом, воплями, каким-то животным воем людей, которые вдруг поняли, что сейчас могут умереть. Этот звук врезался в мозг, смешивался с грохотом выстрелов, со звоном разбитого стекла, с топотом ног мечущихся в панике людей.

Я зажмурилась. Зажала уши руками так сильно, что, наверное, оставила синяки. Сжалась в комок на полу, пытаясь стать маленькой, незаметной, пытаясь исчезнуть. Тело трясло так, что зубы стучали, и я не могла это контролировать — крупная, противная дрожь, от которой сводило мышцы, от которой ломило суставы.

Каждый выстрел отдавался в груди острой вспышкой ужаса.

Я не знала, откуда стреляют. Не знала, кто в кого целится. Я вообще ничего не знала. Только чувствовала, как подо мной холодный паркет заливается чем-то тёплым и липким, как пахнет тошнотворным запахом железа, как кто-то рядом кричит так, что закладывает уши.

Только бы с ним ничего не случилось.

Мысль билась в голове, заглушая всё. Не думать о себе. Не думать о том, что пуля может попасть в меня. Мне было всё равно. Пусть в меня. Пусть что угодно, только не в него.

Только бы он остался жив.

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста...

Я не знала, кому я это шептала — Богу, судьбе, пустоте. Но молила отчаянно, как никогда в жизни.

Я умру, если он умрёт.

Мысль пришла откуда-то из самой глубины, чёткая, страшная, абсолютная. Я не выживу, если с ним что-то случится. Не захочу выживать. Если его убьют — пусть и меня тоже. Прямо здесь, прямо сейчас. Потому что мир без него не имел смысла. Потому что в этом мире без него нечем будет дышать.

Крики стали оглушительными. Люди рванули к выходу — и падали замертво, не добегая. Я слышала, как тела ударяются о пол — глухой, тяжёлый звук, от которого желудок сжимается в тугой узел. Я видела это краем глаза, сквозь слёзы, застилавшие всё — мелькающие ноги, летящие сумки, чьи-то руки, вцепившиеся в спинки кресел.

Я не смотрела. Боялась открыть глаза. Только слушала выстрелы и считала про себя

Только бы не он. Только бы не он. Только бы не он...

Каждый раз, когда выстрел звучал не с его стороны, сердце проваливалось в ледяную пустоту. Я замирала, ожидая — сейчас, сейчас я услышу, как замолкает его пистолет, как тело падает на пол, как...

И вдруг рядом со мной что-то тяжело рухнуло.

Я вздрогнула всем телом. Открыла глаза.

Женщина.

Она лежала в луже собственной крови, прямо возле меня, в нескольких сантиметрах. Её голова была повёрнута в мою сторону. Её лицо...

Боже. Её лицо.

Обезображенное, простреленное, с чёрной дырой на лбу и второй — на месте щеки. Кожа вокруг ран обуглилась, почернела, а изнутри сочилось что-то тёмное, густое, перемешанное с осколками костей. Я видела это. Видела каждую деталь, каждый жуткий сантиметр.

Кровь текла, растекалась по полу, приближалась ко мне. Я чувствовала, как эта тёплая жидкость обволакивает мои руки, затекает между пальцами, липнет к ладоням.

Я чувствовала её на своей коже — отвратительное, скользкое прикосновение смерти. Запах ударил в нос — железный, тошнотворный, удушливый. Пахло медью и чем-то ещё, сладковатым, гнилостным, от чего желудок сжался в тугой спазм.

Меня вывернуло бы на месте, если бы было чем. Но внутри была только пустота и ледяной ужас.

А её глаза.

Один. Второй.

Они смотрели прямо на меня.

Открытые, остекленевшие, мёртвые. В них застыло то, что было в последний миг её жизни — ужас, боль, непонимание. И теперь это всё смотрело на меня. В меня. Сквозь меня.

Я хотела закричать. Открыла рот — и не смогла выдавить ни звука. Воздух закончился. Лёгкие сжались, отказываясь работать. Я пыталась вдохнуть — и не могла, только хватала воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. В груди разрасталась ледяная пустота, сдавливала рёбра, не пускала кислород.

Тихий, жалкий писк вырвался из горла, когда очередной выстрел разорвал тишину. Но я даже не вздрогнула. Я смотрела в мёртвые глаза Даши, и весь мир сузился до этой точки — до её лица, до её крови на моём платье, до этого запаха смерти, от которого выворачивало наизнанку.

Меня затрясло ещё сильнее. Перед глазами поплыло. В ушах зашумело. Я чувствовала, что проваливаюсь куда-то, теряю связь с реальностью, ухожу в чёрную, холодную пустоту...

Тишина наступила так же внезапно, как началась стрельба. Просто в какой-то момент выстрелы прекратились, и в зале повисла звенящая, гулкая тишина, нарушаемая только чьими-то всхлипами и стонами.

Я не могла встать. Тело не слушалось. Я только повернула голову, лихорадочно ища глазами знакомый силуэт. Чёрный пиджак. Широкие плечи. Его.

Но рядом никого не было.

Сердце пропустило удар. А потом рухнуло куда-то в ледяную пропасть.

— Нет — выдохнула я сипло, еле слышно. — Нет, нет, нет...

Я приподнялась на локтях, оглядывая зал сквозь пелену слёз. Тела. Кровь. Перевёрнутые стулья. Люди, забившиеся по углам. Но его не было.

И вдруг сильные руки подхватили меня, рванули вверх, прижимая к чему-то тёплому, живому, знакомому до боли.

— Тише, тише, я здесь.

Его голос. Его запах. Его грудь, к которой я прижалась, не веря, не понимая, не дыша.

Дамиан. Живой. Целый. Здесь.

Я вцепилась в него мёртвой хваткой, обхватила руками за шею, прижалась изо всех сил, боясь, что он исчезнет, что это сон, что я сейчас открою глаза и снова увижу только холодный пол и мёртвые глаза.

— Дамиан... — всхлипывала я, захлёбываясь слезами. — Дамиан, ты жив... ты жив... с тобой всё хорошо? Ты не ранен? Дамиан, я... я...

— Тише, моя маленькая — он прижал меня к себе так крепко, что затрещали рёбра. — Всё хорошо. Ты не ранена? Ничего не болит? Посмотри на меня.

Я подняла голову, взглянула в его лицо — и снова уткнулась, не в силах смотреть. Слишком много. Слишком страшно. Он живой, он рядом — всё остальное подождёт.

Он гладил меня по спине, по волосам, шептал что-то успокаивающее, а я всё не могла остановиться, всё тряслась в его руках, вцепившись в него, как в последнее спасение.

Пол был усыпан осколками стекла — они хрустели под ногами тех немногих, кто ещё мог двигаться. В свете софитов, чудом уцелевших, эти осколки сверкали, как тысячи бриллиантов, рассыпанных по кровавому полу. Красиво. Страшно. Сюрреалистично.

Вокруг кто-то плакал, кто-то звал на помощь, кто-то пытался найти среди мёртвых своих. Но мне было всё равно. Был только он.

Я обернулась сама не знаю зачем. И снова увидела эту девушку. И только сейчас я поняла, осознала до конца. Даша... это она...

Она лежала всё там же. Кровь вокруг неё растеклась широкой лужей, тёмной, почти чёрной в этом свете. Её рука безвольно покоилась на полу, пальцы расслаблены.

Я вздрогнула всем телом. Воздух кончился. Лёгкие сжались, отказываясь работать.

— Она... она мертва? — выдохнула я, глядя на неподвижное тело. — Они все... все мертвы?

Дамиан резко повернул мою голову, прижимая к своей груди, закрывая от этого зрелища.

— Не смотри туда — приказал он жёстко. — Не смей.

Я уткнулась носом в его пиджак, вдыхая его запах. Пыталась дышать. Не могла.

— Я так понимаю, целью были мы — раздался знакомый голос.

Михаил. Он подошёл к нам, остановился рядом. Краем глаза я видела его ботинки, край брюк. Он посмотрел на Дашу, на её тело, и брезгливо, как дохлую крысу, откинул её руку ногой в сторону.

Меня передёрнуло.

— Я даже не сомневался — продолжил он спокойно, будто обсуждал погоду. — Решили подпортить нам дела. Громов ?

— Разберёмся с этим позже — голос Дамиана прозвучал глухо, но твёрдо. Он всё ещё сжимал меня в руках, не отпуская.

— Я тоже так думаю. Подъеду к тебе на днях.

Дамиан кивнул.

— Приберитесь тут. — бросил он коротко кому-то, кого я не видела.

А потом его голос изменился. Стал мягче. Обращался ко мне.

— Закрой глаза.

Я послушалась сразу. Зажмурилась крепко-крепко, прячась в темноте от всего этого ужаса.

Он подхватил меня на руки — легко, будто я ничего не весила. Я прижалась к нему, обхватив за шею, и позволила нести себя прочь из этого кошмара.

Шаги. Свежий воздух. Наконец дневной свет.

Он открыл дверь машины, осторожно опустил меня на переднее сиденье. Я открыла глаза — и снова встретилась с его взглядом. Чёрные глаза смотрели внимательно, изучающе.

Дамиан обошёл машину и сел за руль. Движения уверенные, чёткие, будничные. Он поправил зеркало, пристегнулся, завёл двигатель — и всё это с таким спокойствием, будто мы только что не вышли из ада, будто не он минуту назад стрелял в людей, будто не перешагивал через трупы.

Его руки не дрожали. Совсем.

Я смотрела на них — красивые, сильные пальцы, сжимающие руль — и не могла понять. Как? Как можно оставаться таким спокойным после того, что мы видели? После того, как он сам... убивал?

Я видела, как он стрелял. Видела, как его пистолет выбрасывал пламя, как люди падали там, в глубине зала. Видела, как хладнокровно он целился, как спокойно нажимал на курок.

И теперь он сидел рядом со мной, и его руки даже не дрожали.

Ни капли.

Он был спокоен. Абсолютно, пугающе спокоен.

Я не понимала.

Как можно убить человека и остаться таким же? Как можно смотреть на тела, на кровь, на этот ужас — и не сломаться? Не заплакать? Не закричать?

Он был не просто жестоким. Он был другим. Совсем другим. Для него это было... нормально? Обычно? Частью жизни, к которой он привык?

Сколько раз он это делал? Сколько раз его руки, которые так нежно ласкали меня, сжимали оружие и лишали кого-то жизни? Сколько раз он возвращался с таких "мероприятий" и ложился спать, не видя кошмаров?

Я отвернулась к окну, потому что не могла на это смотреть. Потому что боялась, что он увидит в моих глазах всё — страх, и любовь, непонимание, ужас.

Я терялась в мыслях, всё смешивалось сжимая виски.

Лес тянулся вдоль трассы плотной стеной. Стволы мелькали один за другим — стройные сосны, корявые берёзы, какой-то кустарник, что лез прямо к обочине. В их переплетениях мне мерещились силуэты. Люди? Тени? Я моргала, прогоняя наваждение, но оно возвращалось снова и снова. Каждая ветка казалась рукой, тянущейся к машине. Каждый тёмный провал между деревьями — входом в бездну, откуда на нас всё ещё смотрели мёртвые глаза.

Я сжимала руки на коленях так, что побелели костяшки.

Перед глазами всё ещё стоял зал. Эти люстры, которые продолжали гореть, освещая побоище. Эти осколки стекла, хрустящие под ногами. Эти тела — кто-то в дорогих костюмах, кто-то в алых платьях, которые теперь были красными совсем по другой причине.

Я не знала, что чувствую. Всё сразу. И ничего. Мне хотелось кричать — так громко, чтобы лопнули стёкла, чтобы разорвались лёгкие, чтобы этот крик заглушил всё, что я видела. Но слёз не было. Только крупная, противная дрожь, от которой сводило мышцы, и пустота внутри.

Дамиан достал телефон. Набрал кого-то. Заговорил — ровно, холодно, обычно.

Я смотрела на его руки, на его профиль, на то, как спокойно он ведёт машину одной рукой, прижимая телефон другой. И не узнавала его.

— Местные шавки решили тявкнуть, Громов своего не упустит. Разберись как обычно. — последнее что он сказал, прежде чем кинуть телефон рядом со мной.

Я вздрогнула. Затряслась ещё сильнее.

Я смотрела на него и видела совсем другого человека. Не того, кто только что успокаивал меня, прижимая к себе. Не того. Другого. Того, про кого говорила Даша. Того, для кого смерть — обычное дело.

За окном мелькнули знакомые очертания особняка. Машина остановилась. Я сидела, глядя перед собой невидящими глазами, и даже не сразу поняла, что мы приехали.

Дамиан вышел. Я слышала, как хлопнула его дверь, как его шаги обогнули машину. А потом дверь с моей стороны открылась.

Он стоял надо мной — высокий, чёрный силуэт на фоне ночного неба. Взгляд скользнул по моему лицу, задержался на секунду. Что он там искал — не знаю. Но спрашивать не стал. Просто наклонился и подхватил меня на руки, легко, будто я ничего не весила.

Я прижалась к нему, уткнулась носом в его шею. Закрыла глаза.

Я прижалась к нему. Потому что больше некуда было прижиматься. Потому что только здесь, в его руках, этот ужас отступал хоть на миллиметр.

В особняке кто-то подошёл, что-то спросил — я не слышала, слова сливались в белый шум. Дамиан бросил короткое «не сейчас» и направился к лестнице, не сбавляя шага.

Комната. Тишина. Только наше дыхание и гул в ушах, который никак не проходил.

Я думала, он сразу понесёт меня на кровать, но нет. Дамиан свернул к дивану — широкому, тёмному, стоящему у стены — и осторожно опустил меня на мягкие подушки. Сам выпрямился, отошёл к шкафу, распахнул дверцу.

Я сидела, не в силах пошевелиться. Тело всё ещё трясло, руки дрожали, и даже просто держать голову прямо стоило невероятных усилий. В ушах всё ещё звучали выстрелы. Перед глазами стояло лицо Даши.

Дамиан вернулся. В руках у него была футболка — простая, чёрная, мягкая на вид. Он протянул её мне.

— Раздевайся.

Я подняла на него глаза. Сначала не поняла. А потом опустила взгляд на себя.

И меня захлестнуло новой волной тошноты.

Платье. Моё нежное, бежевое, струящееся шёлком платье — оно всё было в пятнах крови. Тёмные, бурые разводы покрывали подол, поднимались выше, к коленям, к бёдрам. На груди — тоже. Я провела рукой по ткани и почувствовала, как пальцы касаются влажного, липкого.

Кровь Даши. Её кровь на мне.

К горлу подступил горький ком. Желудок сжался, выталкивая наружу желчь. Я зажала рот рукой, пытаясь сдержать рвотный позыв, дышала часто-часто, чтобы не вывернуло прямо здесь.

Я попыталась стянуть платье сама. Пальцы вцепились в тонкие бретельки, но они предательски скользили. Руки тряслись так, что я не могла даже ухватиться нормально. Я тянула, дёргала, но ткань не поддавалась, а я только размазывала кровь по коже.

— Чёрт — выдохнула я отчаянно, чувствуя, как слёзы снова наворачиваются на глаза. — Я не могу... у меня не получается...

Дамиан шагнул ко мне. Близко. Встал надо мной, заслоняя свет. Я подняла на него мокрые глаза, готовая к чему угодно — к приказу, к раздражению, к тому, что он просто уйдёт, оставив меня с этим ужасом.

Но он опустился передо мной на корточки. Посмотрел в глаза — коротко, жёстко. А потом его руки легли мне на грудь. Прямо на ткань платья. Я вздрогнула от неожиданности, но он даже не обратил внимания.

Он взялся за край декольте у самой груди. Рванул.

Ткань разошлась с противным треском. В одну секунду, одним движением он разорвал платье пополам — от груди до самого живота. Шёлк жалобно пискнул и разъехался в стороны, открывая меня всю — обнаженную грудь, живот.

Я замерла.

Он стянул с меня остатки платья — резко, без церемоний, будто срывал грязную тряпку с мебели. Ткань упала на пол бесформенной кучей, и я осталась перед ним почти обнажённая — только тонкое кружево на бёдрах оставалось на мне.

Грудь открыта, руки безвольно висят вдоль тела, и мне даже не приходит в голову прикрыться. Нет сил. Нет стыда. Только пустота и этот холод, проникающий в самые кости.

Он смотрит на меня — мельком, без той тёмной жадности, что была утром. Просто скользит взглядом, проверяя, нет ли ран, не течёт ли кровь. Убедившись, что она не моя, он берёт футболку и натягивает на меня.

Он подхватил меня на руки — легко, будто я ничего не весила — и перенёс на кровать. Опустил меня на мягкое покрывало, сел рядом и притянул к себе.

И тут меня прорвало.

Всю дорогу я не могла плакать — слёз не было, только пустота и дрожь. А сейчас они хлынули сами, горячие, солёные, бесконечные. Я разрыдалась как ребёнок — громко, взахлёб, некрасиво, уткнувшись ему в грудь и размазывая слёзы по его рубашке.

— Покричи, если хочешь — сказал он вдруг тихо. — Давай. Покричи.

Я подняла на него мокрые глаза. Он разрешает? Он сам сказал?

И я закричала.

Закричала так громко, так отчаянно, так душераздирающе, что, наверное, впервые в жизни услышала свой настоящий голос. В этом крике было всё — страх, боль, отчаяние, ненависть к тому, что я видела, и любовь к нему, такая огромная, что она разрывала грудь.

Я кричала, а он только крепче прижимал меня к себе, не останавливая, не затыкая, позволяя выплеснуть всё.

Голос срывался, сипел, переходил в хрип. Я замолчала только когда поняла, что больше не могу — связки просто отказывались работать.

— Ну всё — его голос звучал глухо, но ровно. — Тише, тише.

— Почему... — зашептала я бессвязно, захлёбываясь слезами. — Почему, Дамиан... они все... почему они мертвы? Почему Даша? Она же... она говорила со мной... она живая была... а потом...

Я бормотала что-то невнятное, слова путались, смысл терялся. Я даже сама не понимала, что говорю.

— Мы поговорим об этом позже  — ответил он, гладя меня по спине. — Обязательно поговорим. Но не сейчас.

Я вдруг замерла. Подняла на него глаза — широко распахнутые, мокрые, полные такого ужаса, что, наверное, можно было сойти с ума.

— А если я узнаю? — спросила я тихо. — Ты меня убьёшь?

Его лицо изменилось. Спокойное выражение исчезло, сменившись чем-то жёстким. Злым? Нет. Другим. Таким, что я не могла прочитать.

— Что ты несёшь? — голос стал ниже, жёстче.

— Прости... — я сжалась, зашептала испуганно. — Прости меня, пожалуйста... мне страшно, Дамиан... мне так страшно...

Стук в дверь оборвал меня.

Вошёл Влад. Они с Дамианом переглянулись — один из тех взглядов, которые говорят больше любых слов. Влад начал докладывать

— Нашли. Люди Дмитрия сразу же пустились за ними. Двоих ты убил на месте, ещё в зале. Остальных задержали.

Дамиан кивнул, но ответил коротко

— Потом. — И добавил, глядя на Влада в упор — Принёс, что я просил?

Влад кивнул, подошёл к нам и протянул Дамиану маленький пузырёк. А потом так же молча вышел, прикрыв за собой дверь.

Дамиан открыл пузырёк, высыпал на ладонь две таблетки.

— Возьми.

Я посмотрела на них, потом на него.

— Зачем?

— Я не оставлю тебя в таком состоянии — ответил он жёстко. — Успокойся и пей.

Я взяла таблетки, запила водой из бутылки, которую он протянул. Горло саднило после крика, глотать было больно, но я справилась.

— Пожалуйста  — прошептала я, глядя на него с мольбой. — Только не уходи. Только не оставляй меня одну. Пожалуйста.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Не уйду.

Он лёг рядом, притянул меня к себе, и я прижалась к нему так сильно, будто хотела вплавиться в его тело, стать его частью, чтобы никто и никогда не смог нас разлучить.

— Дамиан... — прошептала я куда-то ему в шею, зарываясь носом в тёплую кожу, вдыхая его запах — единственное, что ещё удерживало меня в реальности. — Мне страшно.

Голос прозвучал жалко, по-детски, но мне было всё равно.

— Знаю — его рука продолжила гладить меня по спине. Медленно, успокаивающе, вычерчивая какие-то узоры.— Но сейчас всё хорошо. Всё закончилось. Здесь ты в безопасности.

Я покачала головой, прижимаясь сильнее.

— Я не за себя боюсь, — выдохнула я, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. — Я за тебя боюсь, Дамиан. Понимаешь? За тебя.

Я подняла голову, заглянула в его лицо. Оно было спокойным, но в глазах — что-то мелькнуло. Тень?

— Я не вынесу, если с тобой что-то случится, — продолжила я, и голос срывался, ломался, но я не могла остановиться. — Слышишь? Не вынесу. Я умру на том же месте. Сама. Потому что без тебя мне незачем...

Он не дал мне договорить.

Резко, жёстко, его пальцы вцепились в мои волосы, дёрнули назад, запрокидывая голову. Боль обожгла кожу головы, но я даже не пискнула. Только смотрела в его лицо — теперь совсем близко, в нескольких сантиметрах.

Глаза почернели. Стали почти чёрными, бездонными, страшными. В них плескалось что-то такое, отчего сердце пропустило удар.

— Ещё раз ты произнесёшь что-то подобное — и ты пожалеешь, — процедил он сквозь зубы. Голос низкий, хриплый, режущий как нож.

Я смотрела в эти глаза и понимала: он не шутит. Он правда сделает больно. Правда накажет. И мне должно быть страшно.

Но мне не было.

Потому что в этом взгляде я видела не только злость. Я видела что-то ещё. То, что он так отчаянно пытался спрятать.

— Я не смогу без тебя, — прошептала я одними губами, почти беззвучно. Глаза защипало от новых слёз. — Ты бы понял, если бы чувствовал то же самое, что и я. Если бы хоть раз позволил себе почувствовать. И ты не сможешь меня переубедить. Чтобы ты ни делал. Хоть убей — я не перестану.

Хватка на волосах усилилась с каждым моим словом. Стало больно — так, что потемнело в глазах. Я ждала. Крика. Удара. Чего угодно. Я была готова ко всему.

А он просто поцеловал меня.

Этот поцелуй не был нежным. Он был диким, голодным, отчаянным. Он впился в мои губы так, будто хотел выпить меня до дна, забрать всю, растворить в себе. В нём было всё — и злость на мои слова, и отчаяние, и что-то ещё, что я не смела назвать. Что-то, от чего сердце разрывалось на части.

Я обхватила его шею руками, притянула ближе, забыв про боль, про страх, про всё на свете. В этом поцелуе не осталось ничего, кроме нас. Кроме него. Кроме этой безумной, невозможной связи между нами.

А потом он отпустил мои волосы. Провёл ладонью по моей щеке — нежно, почти благоговейно. И поцеловал в лоб. Коротко. Легко. Так, что слёзы хлынули с новой силой.

— Поспи — сказал он тихо, прижимая меня к себе. — Тебе нужно успокоиться. Препарат скоро начнёт действовать.

Я кивнула, утыкаясь носом ему в грудь. Чувствовала, как бьётся его сердце — быстро, слишком быстро для человека, который только что был так спокоен. Значит, не такой уж он каменный. Значит, ему тоже не всё равно.

Эта мысль согревала лучше любых слов.

И правда — спустя несколько минут веки стали тяжёлыми. Мысли начали путаться, расползаться, как туман по утрам. Я чувствовала, как проваливаюсь куда-то, как реальность ускользает, становится зыбкой, неважной.

— Только не уходи — прошептала я одними губами, уже почти не понимая, говорю ли вслух. — Пожалуйста... не оставляй меня... я боюсь без тебя...

Я уже не слышала ответа. Темнота накрыла меня мягким, тёплым одеялом, унося прочь от этого дня, от крови, от выстрелов, от мёртвых глаз.

Последнее, что я почувствовала — его рука, гладящая мои волосы.