Ревность 2

Я не заметила, как к Дамиану подошла девушка.

Она появилась словно из ниоткуда — выплыла из полумрака, из танцующих теней, и я подняла глаза только когда её алый силуэт оказался прямо перед нами. Платье на ней было такого глубокого, кровавого оттенка, что на мгновение мне показалось, будто она вся горит в свете свечей.

И губы — такие же алые. Яркие, влажные, чуть приоткрытые в той самой улыбке, от которой у меня внутри всё перевернулось.

Чёрные волосы тяжёлыми волнами спадали с обнажённых плеч, касаясь локтей, касаясь открытой спины, касаясь кружевного края корсета. А корсет... я никогда не видела, чтобы корсет так плотно облегал тело. Он был затянут до хруста, до предела, сжимая высокую грудь так, что та, казалось, вот-вот вырвется из глубокого декольте. Тонкая полоска алого шёлка едва скрывала то, что должно быть скрыто, и это выглядело одновременно роскошно и вызывающе.

А юбка. По обе стороны — два глубоких выреза, начинающихся почти от пояса и уходящих вниз, к полу. При каждом движении ткань расходилась, открывая длинные ноги в чёрных чулках с кружевной резинкой на бедре. Открывая так откровенно, так бесстыдно, что у меня перехватило дыхание.

Она подошла и улыбнулась. Той самой улыбкой — натянутой, сладкой, похотлиаой до тошноты.

— Дамиан — её голос был низким, мурлыкающим, как у сытой кошки. — Как же мы давно не виделись.

Она смотрела на него.

Я видела этот взгляд. Видела, как её глаза скользят по его лицу, по его губам, по его рукам, по всей его фигуре. Видела в них желание — откровенное, голодное, ничем не прикрытое желание. Она хотела его. Прямо здесь, прямо сейчас, не стесняясь ни моего присутствия, ни чьих-либо ещё взглядов.

А он...

Он ухмыльнулся.

И боже. Боже, как он смотрел на неё. Этот взгляд — тёмный, ленивый, скользящий по её фигуре так же откровенно, как она только что смотрела на него. Я видела это. Видела, как его глаза задержались на её декольте, на её бёдрах, на её алых губах.

— Камила — кивнул он, и в его голосе проскользнуло что-то такое, отчего у меня внутри всё сжалось в болезненный комок.

Камила. Они знакомы. Давно. Очень давно.

И меня это разрывало изнутри.

Я смотрела на неё, на её идеальное тело, на её уверенную улыбку, на то, как она стояла перед ним — собственнически, победно, будто я была пустым местом. И во мне закипало что-то тёмное, горячее, неконтролируемое.

Неужели я ревную?

Нет. Точно. Я ревную. Так, как никогда в жизни.

Я не думала. Совсем. Руки сделали это сами.

Я взяла Дамиана за руку.

Схватила. Крепко, демонстративно, вкладывая в этот жест всё, что кипело внутри. Пусть видит. Пусть все видят.

В голове мелькнуло воспоминание — прошлый раз, моя ревность, его наказание. Я помнила, чем это закончилось. Помнила боль, стыд, слёзы. Но сейчас мне было всё равно. Пусть накажет. Пусть делает что хочет. Потому что стоять и смотреть, как он флиртует с ней, как смотрит на неё — этого я не выдержу. Себя не прощу.

Я подняла глаза на Дамиана, готовая встретить злой, раздражённый взгляд. Готовая к тому, что он отдёрнет руку, осадит меня, поставит на место.

Но его не последовало.

Он даже не посмотрел на меня. Только уголок губ дёрнулся — едва заметно, почти неуловимо.

А вот Камила посмотрела.

Её взгляд метнулся к моей руке, сжимающей его ладонь, а потом впился в моё лицо. В нём было столько презрения, столько яда, что я физически почувствовала этот укус. Она окинула меня взглядом — с ног до головы, с головы до ног — и на её губах расцвела ещё более сладкая, ещё более фальшивая улыбка.

— Твоя новая игрушка ? — промурлыкала она, снова глядя на Дамиана. — Миленькая. Но, по-моему, в твоём вкусе более эффектные женщины.

Она сделала шаг вперёд, приподнялась на носках — хотя и так была на высоченных шпильках — и приблизила свои алые губы к его губам. Так близко, что между ними оставался миллиметр.

— Помнишь, как нам было хорошо? — прошептала она, и этот шёпот был громче любого крика. — Я вот помню. И не против была бы повторить. Нам ведь обоим нравилось это.

Я смотрела, как её губы почти касаются его. Как её дыхание смешивается с его дыханием. Как её рука ложится ему на грудь — собственнически, интимно, будто имеет на это право.

Дамиан ухмыльнулся.

Медленно, лениво, он поднял руку и провёл пальцами по её лицу. От виска к подбородку. Потом ниже — по шее, по ключице, к самому краю декольте. Я смотрела на это и чувствовала, как внутри меня что-то умирает.

А потом его пальцы сомкнулись на её волосах. Накрутили прядь на кулак. Рванули вниз, заставляя её запрокинуть голову, открывая шею, открывая горло.

Он наклонился к самому её лицу. К самым её губам.

— Посмотрим, Камила — выдохнул он почти в рот. — Посмотрим.

Я больше не слушала.

Сердце сжалось в крошечный, болезненный комок и провалилось куда-то вниз, в ледяную пустоту. Мне было больно. Так больно, как не было, наверное, никогда. Даже в тот вечер, даже когда он наказывал меня, даже когда меня тошнило от себя самой — это было по-другому. А сейчас...

Сейчас я просто смотрела, как он флиртует с другой. Как прикасается к ней. Как обещает ей «подумать». И понимала, что разрываюсь на части.

Моя рука ослабла. Пальцы разжались сами собой, и я отпустила его. Рука безвольно упала вдоль тела.

Я отвернулась. Не могла на это смотреть. Не могла видеть их. Не могла видеть его.

В глазах защипало. Слёзы подступали, горячие, предательские, и я изо всех сил пыталась их сдержать. Только не здесь. Только не перед ней. Только не перед всеми.

Я уже почти провалилась в эту боль, почти позволила себе разрыдаться, когда...

Мою руку подхватили.

Сильно. Крепко. Сжали так, что пальцы чуть не хрустнули.

Я дёрнулась и подняла глаза. Дамиан держал мою ладонь в своей — и не отпускал. Смотрел прямо перед собой, на Камилу, на расступившихся гостей, куда-то вперёд. Но мою руку сжимал так, будто я была единственным, что удерживало его на месте.

Я не успела ничего сказать. Не успела даже осмыслить этот жест.

К нам подошли двое мужчин и женщина.

Мужчины подошли уверенной, тяжёлой походкой — такие не ходят, они входят в пространство, подминая его под себя. Лет сорока, с виду. Оба в идеально скроенных костюмах — тёмных, дорогих, сидящих как влитые. Запонки блеснули в свете свечей, часы на запястьях — тяжёлые, статусные. Но от них веяло чем-то таким, от чего внутри всё сжималось.

Тот, что с чёрными волосами, зачёсанными назад — Дмитрий, как я потом узнаю. Узкое лицо, острые скулы, тонкие губы, сложенные в вежливую, но абсолютно пустую улыбку. Глаза — светлые, почти прозрачные, и в них не было ничего. Совсем. Пустота. Как у человека, который давно перестал видеть в других людей.

Второй — Михаил. Лысый, с тяжёлой челюстью и холодными, оценивающими глазами. В его взгляде читалась не пустота, а что-то другое — тёмное, липкое, скользкое. Он улыбался шире, чем его спутник, показывая ровные белые зубы, но от этой улыбки по коже бежали мурашки.

От них обоих исходила опасность. Та же тьма, что и от Дамиана, но... чужая. Незнакомая. Тёмная жестокая сторона Дамиана была мне уже родной, сколько бы я её ни боялась. Я знала его прикосновения, его голос, его запах. Даже в самые страшные моменты в нём было что-то, что притягивало.

А от этих мне стало не по себе.

Я вся сжалась, сама не заметив как. Нога сделала шаг назад, будто тело решило спрятаться раньше, чем разум успел подумать. Но Дамиан словно почувствовал — его пальцы на моей руке сжались сильнее. Крепко, до лёгкой боли. Не отпуская.

Мужчины подошли и, как старые друзья, протянули руки для рукопожатия. Дмитрий — с лёгким кивком, Михаил — с той самой широкой, скользкой улыбкой.

— Дамиан, рад видеть, — голос Дмитрия был низким, спокойным.

— Давно не встречались, — добавил Михаил, пожимая руку и тут же бросая взгляд на меня. Короткий, но цепкий.

Дамиан отпустил мою руку, чтобы ответить на рукопожатия. И в ту же секунду мне снова стало не по себе. Без его тепла, без его хватки я почувствовала себя открытой, уязвимой. Особенно под этим взглядом Михаила.

Я перевела взгляд и заметила женщину. Она стояла чуть позади Михаила, почти сливаясь с тенью. Молодая, симпатичная, но какая-то... сломанная. В дорогом, открытом платье — чёрном, с глубоким декольте, с разрезом до бедра, под стать этому месту. Но она даже не поднимала головы. Смотрела в пол, сложив руки перед собой, будто ждала удара.

Мне почему-то показалось, что она боится. Но я не стала зацикливаться — свои бы проблемы решить.

Камила, почувствовав, что центр внимания сместился, мило улыбнулась, что-то прощебетала на прощание и ускользнула к группе женщин в красном. Те встретили её как свою — такими же натянутыми улыбками, такими же оценивающими взглядами.

Мужчины начали разговор. Я не вслушивалась поначалу — Дмитрий, Михаил, какие-то дела в компании, поставки, партии. Скучно, непонятно, не для меня.

Но потом я заметила.

Взгляд Михаила.

Он смотрел на меня. Не отрываясь. Даже когда говорил с Дамианом, даже когда отвечал Дмитрию, его глаза возвращались ко мне. Липкие, тяжёлые, раздевающие. Он видел, что я смотрю в ответ, видел, что мне некомфортно, — и его это ни капли не смущало. Наоборот, в уголках губ тлела довольная усмешка.

Мне захотелось провалиться сквозь землю.

Я перевела взгляд на Дамиана, ища защиты, но он был занят разговором.

— На следующей неделе должна подойти новая партия — говорил Дмитрий, понизив голос. — Товар чистый, как слеза. Но нужен зелёный свет от тебя.

— Каналы те же? — Дамиан говорил спокойно, будто о погоде.

— Да. Но поляки начали шевелиться, хотят процент выше. Придётся договариваться или искать новый путь.

— Найди. Процентов они не получат.

Михаил кивнул, согласно, и добавил:

— Оружие тоже подойдёт. Та партия, что из Чечни шла, уже на месте. Забрали вчера.

Я слушала и не понимала до конца. Слова были обычными — поставки, партии, товар. Но что-то в их голосах, в том, как они переглядывались, как понижали голос на некоторых фразах, заставило меня похолодеть.

Товар чистый, как слеза. Поляки. Проценты. Оружие из Чечни.

До меня начало доходить.

Я посмотрела на Дамиана — широко распахнутыми глазами, наверное, с ужасом. И в этот момент он будто почувствовал — бросил короткий взгляд в мою сторону.

— Дамам — вдруг произнёс Дмитрий, перехватив этот взгляд, — лучше поговорить отдельно от нас. Деловые разговоры всё-таки.

Он вежливо улыбнулся, но в этой вежливости читался приказ. Он смотрел на меня и на ту женщину, что стояла за Михаилом.

Женщина подняла голову и сразу же, без слов, отошла в сторону. Послушно, как дрессированная собачка.

Я посмотрела на Дамиана. Он кивнул — коротко, едва заметно. Одним взглядом дал понять: отойди.

Спорить? У меня не было смелости. Да и зачем?

Я пошла вслед за девушкой. Она отошла недалеко — остановилась у стены, в тени и снова опустила голову.

Я подошла и остановилась рядом, не зная, что сказать.  Девушка стояла у стены, вжавшись в тяжёлую бордовую портьеру, будто хотела раствориться в ней, исчезнуть, стать частью этой ткани, лишь бы её никто не трогал. Голова опущена, плечи ссутулены, руки сложены перед собой — жест такой знакомый, такой болезненно знакомый. Я сама так стояла сотни раз.

— Привет — сказала я как можно мягче. — Нас не познакомили. Я Настя.

Она подняла голову. Взгляд — пустой, выцветший, как старая фотография на солнце. На секунду в нём мелькнуло что-то — удивление? недоверие? — а потом она быстро, будто через силу, выдохнула:

— Даша.

И снова опустила глаза.

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри разрастается тяжесть. Что-то было не так.

— Даша... — я помедлила, но решилась. — Прости, если спрошу что-то не то, но... у тебя что-то случилось? Ты очень поникшая.

Она подняла глаза.

И я увидела в них такое, от чего у меня перехватило дыхание. Боль. Настоящая, живая, незаживающая боль. И мольба. Тихая, безнадёжная мольба о помощи, которую никто не услышит.

А потом она горько улыбнулась. Эта улыбка резанула по сердцу острее ножа.

— А ты будто не знаешь  — сказала она тихо.

Я замерла. Что я должна знать? О чём она?

Видя моё искреннее, абсолютное непонимание, она криво усмехнулась и покачала головой.

— Михаил — начала она, и при этом имени её голос дрогнул. — Мой... — она запнулась, перебирая слова, будто искала то, которого не существовало. — Даже не знаю, как его назвать. Хозяин? Владелец? Мужчина?

Она замолчала, собираясь с силами. Я стояла, боясь дышать.

— Как думаешь, как можно назвать человека, который купил тебя? — спросила она, глядя мне прямо в глаза. — Который трахает тебя, когда захочет, не спрашивая, хочешь ты или нет? Который избивает тебя, когда у него плохое настроение? Или когда хорошее — просто чтобы развлечься?

Слова падали в тишину тяжёлыми, липкими комьями. Я смотрела на неё и не верила. Не могла поверить.

— Боже... — выдохнула я. — Даша, я... я не знаю... я не...

— Вот и я не знала — перебила она, и в её голосе впервые прорезалась злость. Горькая, бессильная злость. — Пять лет назад не знала. Думала, что это временно, что отдам долг и уйду. Глупая.

Она отвернулась к стене, будто не могла смотреть на мою реакцию.

— Он меня за долги у родителей купил — продолжила она глухо. — Двадцать лет мне было. Как думаешь, сколько стоил мой папаша? Сколько стоили его карточные проигрыши, его пьяные загулы, его "бизнес", который прогорел? Михаил заплатил. И я стала его вещью. Пять лет. Пять лет я  это терплю.

— Но это же... это незаконно! — вырвалось у меня. — Не может быть, чтобы это было законно! Есть же полиция, законы, суды...

Даша рассмеялась.

Этот смех был страшнее любых слёз. Пустой, звенящий, как разбитое стекло.

— Закон ? — переспросила она, всё ещё смеясь. — Ох, милая... Ты правда такая наивная или притворяешься? Какой закон? Где? Михаил — мафиози. Для них нет законов. Они сами себе закон. Они делают что хотят, и это полностью безнаказанно. Полиция у них на побегушках, судьи в кармане, свидетели исчезают.

Она посмотрела на меня — и в её глазах стояли слёзы. Но она не плакала. Сдерживалась.

— Ты думаешь, я первая? Или последняя? — тихо спросила она. — Здесь таких, как я, десятки. Везде таких, как мы, десятки. Нас покупают, продают, меняют, как скот. Мы просто... вещи. Красивые вещи, которые можно трахать и бить.

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри всё обрывается. Как земля уходит из-под ног. Как мир, который я с трудом научилась принимать, рассыпается на осколки.

— Я... я не знала — прошептала я. — Я правда не знала. Прости что затронула...

Даша посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Потом перевела глаза куда-то за мою спину — туда, где стояли Дамиан и эти двое. И в её взгляде мелькнуло что-то странное. Жалость? Предупреждение?

— Ты принадлежишь Дамиану? — спросила она вдруг.

Я кивнула, не в силах говорить.

Она горько усмехнулась.

— Удивительно, что ты так удивляешься, — сказала она. — Правда удивительно.

— Почему? — выдохнула я. — Что ты имеешь в виду?

Даша отвернулась к стене, будто собиралась с мыслями. А потом заговорила — тихо, ровно, страшно.

— Ты правда не знаешь, кто он? — спросила она. — Дамиан? Я слышала о нём. О нём все слышали. Ты думаешь, он просто богатый бизнесмен? Нет, милая. Он — один из главных. Страшнее Михаила, страшнее Дмитрия, страшнее многих. Его боятся даже те, кто сам никогда не боится.

Я слушала и чувствовала, как холодеют пальцы.

— На каждое мероприятие он приходит с новой. Всегда с новой. Знаешь, почему?

Я покачала головой, хотя внутри уже знала ответ.

— Потому что долго с ним никто не выдерживает — сказала Даша жёстко. — Одну я помню. Год назад. Она была на таком же сборище, как сегодня. Красивая, холёная, в бриллиантах. Тоже думала, что она особенная. А через месяц её нашли мёртвой.

Я замерла.

— Что случилось?

Даша усмехнулась — горько, страшно.

— Полезла не в своё дело. Увидела то, что не должна была видеть. Услышала то, что не предназначалось для её ушей. Решила, что раз он с ней спит, то можно задавать вопросы, лезть в его дела, знать его тайны. Глупая.

Она посмотрела на меня в упор. В её глазах не было злорадства — только усталое предупреждение.

— В этом мире, милая, информация убивает. Если ты слишком много знаешь — ты труп. Её нашли в её же квартире. Инсценировали ограбление, но все поняли. Кто слишком много знает — долго не живёт.

— А другие ? — спросила я, ненавидя себя за этот вопрос. — Были другие?

Даша усмехнулась — горько, устало.

— Милая — сказала она, поворачиваясь ко мне. — Ты думаешь, я веду счёт? Их было много. Очень много. Они приходят сияющими, уверенными, что именно их он полюбит по-настоящему. А уходят... уходят пустыми. Если вообще уходят.

Меня затрясло.

Она повернулась ко мне и посмотрела прямо в глаза.

— Ему нравится причинять боль — сказала она тихо. — Это не просто жестокость, понимаешь? Это потребность. Он не может иначе. Чем больше человек страдает, тем больше удовольствия он получает. Крики, слёзы, мольбы — это для него как музыка. Как наркотик.

Я хотела возразить. Хотела сказать, что это неправда, что со мной он бывает другим, что я видела его нежность, его странную, рваную, но настоящую заботу. Но слова застряли в горле.

Потому что я вспомнила.

Вспомнила его руки на своей шее. Вспомнила, как сжимались его пальцы, когда я плакала. Вспомнила тот вечер — холодный пол, разбитые колени. Вспомнила тот день у Тамары Игоревны, как он избил меня. Вспомнила, как он смотрел на меня потом — сыто, довольно, будто я была блюдом, которое он только что съел.

— Он любит ломать — продолжала Даша, не замечая моего состояния. — Медленно. Смакуя каждый момент. Сначала нежный, заботливый, почти родной. Ты начинаешь верить, что всё по-настоящему, что ты для него особенная. А потом — раз! — и перед тобой холодная сталь, от которой веет смертью. И ты уже не понимаешь, где правда, где ложь, где он настоящий. Ты сходишь с ума от этих качелей, пытаешься заслужить его расположение, стать лучше, удобнее, послушнее. А ему только этого и надо. Ему нравится смотреть, как ты мечешься, как разбиваешься в кровь о его стены. Он не останавливается, пока игрушка не треснет по-настоящему. Пока не сломается так, что уже не склеить.

Я вспомнила сегодняшнее утро. Его поцелуй у стены. Его голод, его руки. А потом — холодный взгляд, отстранённость. Как будто ничего не было.

— Ты для него просто игрушка — сказала Даша жёстко. — Новая игрушка. Интересная, пока новая. Пока ты ломаешься, пока ты плачешь, пока ты пытаешься понять, что происходит. А когда сломаешься окончательно — он найдёт другую. Они все так делают. Для них это особый, извращённый метод развлечения.

Слова падали в душу раскалёнными каплями. Я чувствовала, как они прожигают дыру в том образе Дамиана, который я носила в себе. В том, где он мог быть нежным, мог прижимать к себе, мог шептать "моя девочка".

— Не верь ему — тихо сказала Даша. — Никогда не верь. Они все такие. Сначала ласка, потом боль. Сначала любовь, потом равнодушие. А ты остаёшься с разбитым сердцем и сломанной жизнью. И никому нет дела.

Она отвернулась окончательно, давая понять, что разговор окончен. Её плечи дрогнули — один раз, второй. Она плакала. Молча, беззвучно, как умеют плакать только те, кто давно забыл, что такое утешение.

А я осталась стоять.

Прижимала руки к груди, пытаясь унять дрожь. Смотрела в пол и видела только мраморную плитку, расплывающуюся перед глазами. В ушах шумело. Внутри разрасталась ледяная пустота.

Слова Даши въедались в память, впивались в сердце острыми крючьями.

Он любит ломать.Ты для него просто игрушка.Пока новая.

Я подняла глаза и посмотрела туда, где стоял Дамиан. Он разговаривал с Дмитрием и Михаилом — спокойный, уверенный, властный. Король в своём королевстве.

И я вдове подумала. Я не знаю, кто он на самом деле. Я знаю только те крохи, которые он позволяет мне знать. А всё остальное — тёмная, страшная бездна, в которую я боюсь заглянуть.

Что, если она права? Что, если вся его нежность — просто игра? Что, если завтра он найдёт другую, а меня...

Я не дала себе додумать. Потому что если додумаю — упаду. Прямо здесь, на этом холодном мраморном полу, и не смогу встать.

Я глубоко вздохнула, вытерла глаза — быстро, чтобы никто не увидел. И осталась стоять у стены, рядом с плачущей Дашей, чувствуя, как внутри меня разваливается на куски тот маленький, хрупкий мирок, который я успела построить вокруг его имени.

Я не заметила, когда именно Дамиан повернулся. Просто подняла глаза — и встретилась с его взглядом. Он смотрел на меня через весь зал, сквозь толпу, сквозь этот полумрак, и в его глазах было что-то... я не могла прочитать. Он качнул головой — коротко, едва заметно. Подзывал.

Ноги стали ватными. Я сделала шаг, потом другой, медленно двигаясь к нему сквозь этот чужой, опасный мир. Гости расступались передо мной, кто-то бросал любопытные взгляды, кто-то провожал оценивающими улыбками, но я ничего не замечала. Я смотрела в пол. На мраморную плитку под ногами. На то, как подол моего нежно-розового платья струится по полу, касаясь туфель.

Я не могла смотреть ему в глаза.

Не сейчас. Не после Камилы. Не после рассказа Даши.

Всё это било по самому больному, по тому месту внутри, где ещё теплилась надежда, что он другой. Что со мной всё иначе. Что те редкие мгновения его нежности — настоящие.

А теперь эти мгновения разъедала кислота. Медленно, неумолимо, прожигая дыру в груди.

Я подошла. Мужчин рядом с ним уже не было — разошлись к своим столикам, к своим спутницам в алых платьях. Дамиан стоял один, спокойный, невозмутимый, будто ничего не произошло.

— Пойдём к нашему месту, — сказал он ровно. — Скоро начнётся аукцион.

Я кивнула, не поднимая головы, и последовала за ним.

Мы прошли в соседний зал. Здесь было светлее — свечи уступили место софитам, мягко освещавшим небольшой подиум и ряды стульев, обитых тёмно-бордовым бархатом. Пахло дорогим парфюмом и чуть заметно — деньгами. Мы сели в первый ряд, почти у самого подиума. Я машинально отметила, что отсюда всё видно идеально.

Аукцион начался. Я слышала голос ведущего, видела, как на подиум выносят футляры с украшениями, как вспышки света играют на драгоценных камнях. До меня долетали обрывки фраз: «старинная брошь дома Картье», «изумруды конца девятнадцатого века», «начальная ставка — один миллион долларов».

Цифры казались нереальными. Один миллион. Два. Пять. Люди вокруг поднимали руки, перебивали ставки, и всё это было так обыденно, будто они покупали не фамильные драгоценности, а буханку хлеба в супермаркете.

Но я не вслушивалась. Я погрузилась в себя, в свои мысли, которые крутились по замкнутому кругу, как пластинка с заевшей иглой.

Не верь ему.

Он любит ломать.

Камила. Его руки на её шее. Его шёпот: «Посмотрим».

В груди кололо. Физически, остро, будто туда воткнули тонкую ледяную иглу и медленно проворачивали. Я сжимала руки на коленях, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь удержать себя в реальности, не провалиться в эту чёрную дыру, которая разверзалась внутри.

— Следующий лот — голос ведущего вырвал меня из оцепенения, — уникальное колье с розовыми бриллиантами. Работа неизвестного мастера восемнадцатого века, предположительно созданное для французского двора. Тридцать семь розовых бриллиантов общей массой сорок карат в обрамлении платины. Начальная ставка — одиннадцать миллионов долларов.

Я подняла глаза.

На подиуме, на чёрной бархатной подушке, лежало колье. Оно переливалось в свете софитов — нежно-розовое, почти живое, будто сотканное из лепестков и света. Камни были подобраны с идеальной точностью — от самых мелких у застёжки до крупного, почти восьмикаратного бриллианта в центре, который горел мягким, тёплым огнём.

Оно было невероятным. Оно было прекрасным.

И оно стоило целое состояние.

Я смотрела на него заворожённо, забыв на секунду о своей боли, когда краем глаза заметила движение.

Рука Дамиана поднялась вверх.

Я замерла. Повернула голову и посмотрела на него. Он сидел, глядя прямо перед собой, невозмутимый, будто ничего особенного не произошло.

— Одиннадцать миллионов, — объявил ведущий. — Двенадцать справа от меня. Тринадцать...

Кто-то в зале поднимал руку, перебивая ставку. Дамиан не реагировал, пока сумма не поползла выше. Четырнадцать. Пятнадцать. Шестнадцать.

На семнадцатом он снова поднял руку. Коротко, уверенно.

— Восемнадцать от нашего гостя в первом ряду!

Замолотило сердце. Я смотрела на него, пытаясь понять. Он же говорил, что не собирается ничего покупать. Что аукцион — только повод. Что мы здесь для встречи с партнёрами.

Зачем ему это колье?

— Девятнадцать! — выкрикнул ведущий. Кто-то слева снова поднял руку.

Дамиан поднял свою — спокойно, будто время не имело значения.

— Двадцать!

Зал затих. Я чувствовала, как все взгляды обратились к нам. К нему. К человеку, который только что поднял ставку до двадцати миллионов за кусок ювелирного искусства.

— Двадцать один! — раздался голос откуда-то сзади.

Дамиан усмехнулся уголком губ. Медленно, почти лениво, он поднял руку в последний раз.

— Двадцать два миллиона! — голос ведущего дрогнул от восторга. — Двадцать два миллиона раз, двадцать два миллиона два...

Тишина. Никто больше не поднял руки.

— Продано!

Молоточек стукнул по деревянной подставке, и звук этот отозвался у меня где-то в позвоночнике.

К Дамиану тут же подбежала девушка в белых перчатках — с чеком, с улыбкой, с поздравлениями. Он взял ручку, даже не глядя на цифры, расписался размашисто, уверенно, и вернул ей бумагу. Всё это заняло секунд десять.

Колье унесли со сцены — видимо, упаковывать, передавать новому владельцу.

А я сидела и смотрела на него.

Хотела спросить. Хотела открыть рот и выдать хоть что-то: «Зачем?», «Для кого?», «Ты же говорил...»

Но передумала.

Это не моё дело. Я — просто игрушка. Новая игрушка, которая пока ещё интересна. Какое мне дело до того, кому ? Может, Камиле. Может, очередной «бывшей». Может, просто для коллекции, чтобы пылилось в сейфе рядом с другими безделушками.

Я опустила голову, снова уставившись в пол. Всё вокруг снова стало размытым, нереальным. Голос ведущего превратился в белый шум. Люди вокруг — в тени.

Его рука опустилась на мою — тёплая, тяжёлая, неожиданная.

Я вздрогнула. Дёрнулась, будто меня ударило током, и подняла глаза. Мельком встретилась с его чёрными глазами — и сразу уронила взгляд обратно в пол. Сердце забилось где-то в горле, перекрывая дыхание.

Он наклонился ближе. Я почувствовала его дыхание на своей шее, на виске — горячее, обжигающее. Его голос — низкий, хриплый, грудной, от которого по коже всегда бегут мурашки, даже когда я зла на него, даже когда боюсь, даже когда внутри всё разрывается на части — прозвучал прямо в ухо:

— Что с тобой?

Я замерла. Мурашки побежали по спине, по рукам, по затылку — предательские, неконтролируемые. Тело отзывалось на него всегда, даже когда разум кричал об опасности.

— Всё хорошо, — прошептала я, качнув головой и заставив губы растянуться в улыбке. Фальшивой, наверное, жалкой. — Правда.

Он не шелохнулся. Только смотрел — я чувствовала его взгляд на своём лице, тяжёлый, прожигающий. А когда я подняла глаза, увидела, как его зрачки расширились, как потемнели глаза. Он не любил, когда ему врут. Он всегда знал.

— Я спросил, — процедил он тихо, но в этом «процедил» было столько стали, что у меня внутри всё сжалось. — Что. Случилось.

Я смотрела на него и понимала: последнее, что мне сейчас нужно — злить его. Чтобы там ни говорила Даша, чтобы я ни видела своими глазами, я не могла разлюбить его по щелчку пальца. Не могла. Это чувство въелось в каждую клетку, проросло корнями так глубоко, что вырвать их — значит вырвать сердце.

Я открыла рот, пытаясь подобрать слова. Но что я могла сказать?

Ты почти обещал Камиле переспать с ней у меня на глазах?

Мне сказали, что у тебя были десятки девушек, и все они сломались?

Что для тебя я просто игрушка, пока новая?

Что я могла ему предъявить? Ничего. Он ничего мне не обещал. Ни верности, ни вечности, ни даже простого человеческого отношения. Кто я такая, чтобы требовать?

— Дамиан... я... — голос сорвался. — Прости... я не знаю, что сказать.

Он смотрел на меня долгим, изучающим взглядом. А потом на его губах появилась усмешка. Не злая, не насмешливая. Другая. Почти... понимающая?

— Это из-за Камилы? — спросил он тихо. — Ревнуешь?

Я подняла на него глаза. И в моём взгляде, наверное, было написано всё — и как сильно я ревную, и как отчаянно люблю, и как боюсь потерять, и как эта любовь разрывает меня изнутри. Я не могла это скрыть. Не умела.

И вдруг поняла: или сейчас, или никогда.

— Д-Дамиан... — язык заплетался, губы пересохли. — Я хочу... можно... спросить?

Он чуть склонил голову, ожидая.

— Спрашивай.

Я сделала вдох. Самый глубокий в своей жизни. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всём зале.

— Скажи... ты меня лю...

Я не успела договорить.

Сзади грохнуло.

Звук был такой силы, что заложило уши. Я не поняла сразу, что это — показалось, что рухнул потолок. А потом стекло возле подиума взорвалось миллионом осколков, и в зале закричали.

Я не успела даже испугаться.

Чья-то рука — его рука — рванула меня вниз, и через долю секунды я уже лежала на холодном полу