Ревность 1

Будильник взорвал тишину.

Этот мерзкий, визгливый трель, который я сама же и поставила, потому что под него невозможно проспать. Дура. Какая же я дура.

Я завозилась, замычала недовольно, пытаясь зарыться лицом в подушку, спрятаться от звука, от утра, от всего. Тело было ватным, тёплым и таким расслабленным.

И тут до меня дошло.

Я не одна.

Моя щека прижималась к его груди. К голой, горячей коже, под которой ровно и сильно билось сердце. Его рука лежала на моей спине — тяжёлая, большая, собственническая даже во сне. Я чувствовала каждым сантиметром своего тела, как подо мной вздымается его грудная клетка при каждом вдохе. Чувствовала тепло, которое шло от него, окутывало, заставляло прижиматься ещё теснее даже в полусне.

И от этого всего — от его тепла, от его запаха, от его рук — внутри разливалось такое острое, такое болезненное счастье, что у меня защипало в глазах.

Будильник продолжал орать.

Я замерла. Боялась дышать. Боялась пошевелиться. Потому что если я шевельнусь, если он проснётся — этот момент закончится. А я хотела, чтобы он длился вечность. Чтобы я могла лежать вот так, слушать его сердце, вдыхать его запах, чувствовать его руку на своей спине.

Я даже глаза боялась открыть. Вдруг это сон? Вдруг я сейчас проснусь в своей холодной постели, и ничего этого не было?

Но будильник орал. Реальность врывалась в этот момент, разбивала его на осколки.

И тут я почувствовала, как подо мной напряглись мышцы. Как его грудь поднялась от глубокого, недовольного вдоха.

— Выключи это — его голос прозвучал глухо, хрипло со сна, прямо над моей макушкой. И в этом голосе не было ни капли той вчерашней нежности. Только привычный, раздражённый тон.

Я дёрнулась, скатилась с него, лихорадочно хватая телефон с тумбочки. Пальцы не слушались, экран предательски скользил, но наконец — тишина.

Я замерла, сидя на краю кровати, спиной к нему. Сердце колотилось где-то в горле. Что теперь? Как себя вести? Повернуться? Не поворачиваться? Сказать что-то? Молчать?

В голове была каша. Вчерашнее — его пальцы, его губы, его голос, мои слёзы, его объятия — всё это смешалось с утренней реальностью.

— Чего застыла? — его голос сзади, низкий, с утренней хрипотцой, от которой по коже побежали мурашки. — Вставай, собирайся.

Я кивнула, хотя он не мог видеть, и на ватных ногах, не оборачиваясь, поплелась в ванную.

В ванной я прислонилась лбом к холодному зеркалу, пытаясь унять дрожь в руках. Господи. Господи. Что со мной происходит ?

Я подняла взгляд на своё отражение. Растрёпанная, спутанные волосы, губы припухшие — он их целовал. Или я саму себя искусала от напряжения? Не помню. Глаза — огромные, тёмные, с каким-то лихорадочным блеском.

Я умылась ледяной водой. Раз за разом, пока кожа не занемела. Почистила зубы механически, думая о чём угодно. О школе. Об уроках. О том, что сегодня контрольная по литературе. О чём угодно, только не о нём. Не о его голосе. Не о том, как я кричала его имя.

Но мысли всё равно сворачивали туда.

Щёки вспыхнули мгновенно, хотя в ванной было прохладно.

Я выдохнула, промокнула лицо полотенцем и вышла.

И замерла на пороге.

Он стоял у кровати. Брюки уже были на нём — сидели идеально, подчёркивая длинные ноги, узкие бёдра. Он застёгивал ремень. Медленно, спокойно, с ленцой продевал язычок в пряжку, затягивал, поправлял.

Торс — голый.

Я смотрела на его спину — широкие плечи, плавный изгиб позвоночника, мышцы, перекатывающиеся под кожей при каждом движении. И на левой руке — тёмные узоры татуировок, которые вились от плеча почти до локтя. Я помнила, как они двигались, когда он обнимал меня. Как они смотрелись на фоне моей бледной кожи.

Вчера.

Вспышка — и меня накрыло.

Его пальцы во мне. Уверенные, глубокие, идеальные. Его губы на моей шее, горячее дыхание, от которого по коже бежали мурашки. Его голос, низкий, хриплый, шепчущий: «Моя девочка».

И — о, Боже.

Я вспомнила, как лежала на этой кровати, с рукой под бельём, задыхаясь от собственных прикосновений, представляя его. Как дверь открылась. Как он стоял на пороге и смотрел. Смотрел, как я извиваюсь, как трусь о собственную ладонь, как тихо стону. Видел всё. Каждое моё движение. Каждое выражение лица.

Я была настолько мокрой, что звуки, наверное, были слышны по всей комнате.

А он просто стоял и смотрел.

И улыбался.

Жар ударил в лицо с такой силой, что у меня потемнело в глазах. Щёки запылали огнём, жар перекинулся на шею, на ключицы, грудь. Я чувствовала, как краснею всем телом — и ничего не могла с этим поделать. Мне казалось, что я сейчас просто вспыхну, сгорю дотла, превращусь в горстку пепла прямо здесь, на пороге ванной.

Он почувствовал мой взгляд. Обернулся.

И на его губах расцвела та самая ухмылка.

Тёмная, жёсткая, голодная. От которой у меня всегда подкашивались колени — и сейчас тоже подкосились, пришлось вцепиться в косяк, чтобы не упасть.

Он смотрел на моё лицо. На мои пылающие щёки. На мои расширенные глаза, в которых, наверное, всё было написано крупными буквами. И в его взгляде плясали черти — довольно, сыто, собственнически.

Он шагнул ко мне.

Я попятилась. Сама не заметила, как. Инстинкт. Слепая паника. Но он двигался медленно, плавно, как хищник, который точно знает, что жертве некуда бежать.

Спина ударилась о стену. Холодная поверхность сквозь тонкую футболку — и передо мной он. Горячий, голый, пахнущий сандалом, табаком и чем то ещё, от чего кружилась голова. Близко. Слишком близко.

Я смотрела куда угодно — на татуировку на его левом плече, на ключицу, на ямочку у основания шеи — только не в глаза. Не могла. Потому что если я встречусь с ним взглядом, я просто умру. Растворюсь. Исчезну. От стыда.

Щёки горели так, что, казалось, кожу можно потрогать и обжечься. Я чувствовала, как пульсирует кровь в висках, как сердце колотится где-то в горле, перекрывая дыхание.

Он поднял руку.

Я зажмурилась.

Его пальцы коснулись моей щеки.

Медленно. Почти невесомо. Провели по скуле, от виска вниз, к подбородку. От этого простого прикосновения по телу пробежала дрожь — сладкая, томительная, неконтролируемая. Контраст с его ухмылкой, с его жёстким взглядом был таким острым, таким разрывающим, что у меня перехватило дыхание.

Его пальцы скользнули ниже.

Сомкнулись на моей шее.

Слегка. Без давления, без боли. Просто легли, обхватили, обозначая границы. Напоминая, кто здесь главный. Чья рука сейчас сжимает моё горло. Чей пульс я почувствую под своими пальцами, если прикоснусь — но я не смела.

Я замерла. Перестала дышать. Боялась пошевелиться, боялась сглотнуть, боялась, что любое движение разрушит этот момент — или, наоборот, заставит его сжать сильнее.

Он наклонился к моему уху.

Горячее дыхание обожгло кожу. Его голос — низкий, хриплый, пропитанный той тёмной  усмешкой — прозвучал так близко, что я чувствовала вибрацию.

— Моя развратная девочка смущается?

Я открыла рот, чтобы что-то сказать. Чтобы оправдаться. Чтобы объяснить, что это не то, что я не... что просто... что...

Но он не дал мне даже начать.

Его губы впились в мои — жёстко, требовательно, собственнически. Это был не вчерашний нежный поцелуй, не то бережное прикосновение, от которого я таяла. Это было завоевание. Подтверждение прав. Он целовал меня так, будто говорил: ты моя, и я буду брать тебя когда захочу и как захочу.

Я чувствовала это в каждом движении его губ — голод. Настоящий, тёмный, едва сдерживаемый голод. Его рука на моей шее чуть сжалась, и это было не угрозой, а обещанием. Он хотел меня. Прямо здесь, прямо сейчас, у этой стены. Я чувствовала это по тому, как тяжело он дышал, по тому, как его пальцы дрогнули на моей коже, по тому, как напряглось его тело, прижатое ко мне.

Он целовал меня так, будто не мог насытиться. Будто я — вода в пустыне, кислород в безвоздушном пространстве. Будто если он оторвётся хоть на секунду — умрёт.

И мне это нравилось.

Боже, мне это так нравилось.

Я таяла. Растворялась. Превращалась в ту самую воду, которую он пил. Мои руки робко легли ему на плечи — не с жадностью, не с требованием, а с мольбой. Пожалуйста, не останавливайся. Пожалуйста, продолжай. Мои пальцы несмело коснулись его затылка, впутались в волосы.

Я не умела целоваться так, как он. Не умела брать, требовать, завоёвывать. Я только умела отдавать. Раскрываться. Принимать. И я принимала его всего — его напор, его голод, его власть надо мной.

Мои губы послушно отвечали — нежно, робко, доверчиво. Я не пыталась перехватить инициативу. Зачем? Я хотела, чтобы он делал со мной всё, что захочет. Я хотела чувствовать, как он меня поглощает.

Вкус его губ был горьковатым — кофе, табак, он сам. И от этого вкуса кружилась голова.

В голове билась одна-единственная мысль: «Я никогда не устану от этого. Никогда. Пусть он целует меня так каждый день. Каждый час. Каждую секунду».

Я знала это с той же ясностью, с какой чувствовала его губы на своих. Нет. Никогда. Каждый раз, когда он ко мне прикасается, для меня — маленькая смерть и воскрешение. Каждый раз — первый. Каждый раз — единственный.

Я хотела, чтобы этот поцелуй длился вечность.

И вдруг он оторвался.

Резко. Неожиданно. Оставив меня с припухшими губами, сбитым дыханием и мутным взглядом.

Я распахнула глаза и утонула в его лице. Он смотрел на меня сверху вниз — тёмные, почти чёрные глаза, тяжёлый взгляд, скулы заострились от напряжения. Его руки всё ещё были по обе стороны от моей головы, замыкая кольцо, из которого невозможно вырваться. Я чувствовала его дыхание на своём лице — такое же сбитое, как моё. Видела, как пульсирует жилка на его шее.

Он смотрел на меня так, будто решал что-то важное. Будто внутри него шла борьба, которой я не видела, но кожей чувствовала.

А потом он просто... развернулся.

Руки упали со стены, разрывая кольцо. Он отошёл к кровати, поднял рубашку — белую, идеально выглаженную — и начал надевать. Движения были спокойными, размеренными, будто ничего не произошло. Будто он не целовал меня только что до потери пульса.

Он не смотрел на меня.

А я смотрела.

Смотрела, как его пальцы застёгивают пуговицы — снизу вверх, не торопясь. Как ткань скрывает идеальный торс, татуировку на руке. Всё так обыденно, так буднично, будто он один в комнате.

А я всё ещё стояла у стены, прижимая пальцы к губам, чувствуя, как гудит всё тело, как сердце никак не может успокоиться, как между ног пульсирует сладкое, тянущее напряжение. И смотрела на него.

Не могла отвести взгляд.

— Одевайся — его голос прозвучал ровно, без эмоций. Он даже не обернулся, поправляя манжеты. И тут я заметила, как он чуть повёл головой в сторону — короткий, едва уловимый жест, указывающий куда-то за мою спину.

Я обернулась.

В углу комнаты, там, где раньше стояло только кресло, теперь возвышался манекен. Я не видела, как его внесли — видимо, пока я была в ванной. На манекене висело платье.

Платье было невероятным. Бежевый шёлк, струящийся, мягко мерцающий в утреннем свете. Длинное, в пол — такие носят принцессы на светских раутах в фильмах. Тонкие бретельки, открытая спина — я видела по крою. Оно выглядело дорогим, изысканным.

Рядом с креслом на полу стояли туфли. Высоченные шпильки, того же нежного бежевого оттенка.

Я перевела взгляд с платья на Дамиана, с Дамиана на платье. Мысли путались.

— Что?.. — выдохнула я, не понимая. — Зачем?

Он наконец повернулся. Посмотрел на меня — спокойно, без той тёмной ухмылки, без жёсткости, без нежности. Просто посмотрел и ровно произнёс, будто объяснял что-то само собой разумеющееся:

— Школа отменяется — сказал он ровно. — Ты едешь со мной. На аукцион.

Я моргнула, переваривая услышанное. Аукцион? Он берёт меня? С собой?

Он будто прочитал мои мысли — или просто увидел вопрос в моих глазах. Уголок его губ чуть дёрнулся, но улыбкой это было назвать нельзя. Скорее тень усмешки.

— Вопросы потом. Одевайся.

Он кивнул в сторону платья и отвернулся к зеркалу, поправляя воротник. Разговор был окончен.

Я сделала шаг от стены, подходя к манекену. И робко провела пальцами по шёлку — ткань скользнула под кожей, прохладная, невесомая, безумно приятная.

Я подняла платье, прижимая к себе, и посмотрела на Дамиана. Он подошёл к окну, просматривая что-то в телефоне, и не смотрел на меня. Совсем.

Внутри кольнуло — глупая, болезненная иголочка. Только что он целовал меня так, что мир рушился, а теперь я для него пустое место.

Но я заставила себя отбросить эту мысль. Потом. Он не любит ждать.

Я развернулась и пошла в ванную, чувствуя на спине его взгляд. Или не чувствуя? Я уже не понимала.

Дверь за мной закрылась.

Я прислонилась к ней спиной на секунду, переводя дыхание. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле — после его поцелуя, после его холодности, после всего этого утра.

Платье.

Я посмотрела на него — оно висело у меня в руках, струящееся, невесомое, пугающе красивое. Бежевый шёлк с едва уловимым розоватым оттенком переливался в свете ванной комнаты, мягко мерцал, будто жил своей жизнью.

Я развернула его, приложила к себе перед зеркалом и замерла.

Это было не просто платье. Это было произведение искусства.

Я осторожно сняла футболку, пижамные шорты, бельё — и надела его.

Шёлк скользнул по коже, обтекая тело, будто созданный для меня. Я смотрела на своё отражение и не узнавала себя. Платье сидело идеально — словно его шили по моим меркам. Тонкая ткань подчёркивала талию, мягко облегала бёдра и струилась вниз волнами, скрывая ноги до самого пола. Бежевый с нежно-розовым отливом идеально сочетался с моей бледной кожей, делая её почти фарфоровой.

Но плечи... ключицы... спина...

Я повернулась к зеркалу боком, потом спиной. Открытая спина — полностью, до самого копчика. Тонкие бретельки держались на плечах, оставляя почти всё открытым. Слишком открытым. Слишком откровенно.

Я не привыкла к такому. Никогда не носила ничего подобного. В школе — форма, дома — старые футболки и джинсы. А это... это было для кого-то другого. Для той девушки, которой я не была.

Но, глядя на себя в зеркало, я вдруг подумала: может, именно такой он хочет меня видеть? Может, для этого мира, в котором он живёт, это нормально?

Я глубоко вздохнула, одёрнула подол, хотя он и так лежал идеально, и открыла дверь.

Дамиан сидел в кресле возле маленького журнального столика. Расслабленно откинувшись на спинку, нога на ногу, рука с зажатой сигаретой покоилась на подлокотнике. Он сделал очередную затяжку, и когда я вошла, его глаза встретились с моими.

Я замерла на пороге.

Он смотрел на меня — и не отводил взгляд. Совсем. Сквозь дым, сквозь расстояние, сквозь всё.

Я стояла, не зная, куда деть руки. Чувствовала себя ужасно неловко в этом открытом платье, под его тяжёлым взглядом. Одна рука сама собой легла на предплечье другой — глупый, детский жест, попытка закрыться, защититься.

Он бросил сигарету в пепельницу. Движение было коротким, резким.

— Убери руку.

Голос низкий, с той самой хрипотцой, от которой по коже бегут мурашки. Я послушалась сразу, даже не думая. Рука упала, повисла вдоль тела.

Он откинулся в кресле, положив руки на подлокотники, и продолжил рассматривать меня. Медленно. С ног до головы. С головы до ног. Этот взгляд был таким тёмным, таким тяжёлым, что я физически чувствовала его на своей коже. Он раздевал меня глазами — не грубо, но откровенно, собственнически, голодно.

Я стояла под этим взглядом и не могла пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле, щёки начинали розоветь, но я не отводила глаз. Не могла.

— Повернись — приказал он.

Я медленно повернулась, чувствуя, как шёлк скользит по телу, открывая спину. Замерла на секунду, давая ему рассмотреть. А потом так же медленно повернулась обратно, снова встречаясь с его глазами.

В комнате повисла тишина. Густая, тягучая, наполненная чем-то, что я не смела назвать.

Тишину прервал стук в дверь.

Я вздрогнула и обернулась. В комнату вошла девушка — молодая, красивая, в незнакомой мне униформе. Я никогда не видела её раньше, да и форма была другой, не такой, как у служанок в доме. В руках она держала большую чёрную сумку.

Дамиан даже не шелохнулся. Только коротко кивнул в мою сторону — и девушка сразу всё поняла.

Она подошла ко мне. Я замерла, не зная, что делать. Девушка обошла меня вокруг, внимательно осматривая платье, потом остановилась напротив и принялась изучать моё лицо. Пристально, профессионально, будто я была холстом, а она — художником.

Потом взяла прядь моих волос, покрутила в пальцах, оценивая.

Я совершенно не понимала, что происходит. Кто она? Почему так внимательно меня рассматривает? Зачем?

Но я не волновалась.

Дамиан сидел в кресле. Он здесь. Он знает. Значит, всё правильно. Значит, я могу быть спокойна.

— Прошу, присядьте пожалуйста — голос у девушки оказался мягким, приятным. Она указала на пуфик перед большим трюмо.

Я послушно села и уставилась на неё в зеркало. Девушка открыла свою чёрную сумку, и оттуда появилось всё, чего только можно пожелать: расчёски, щипцы, кисти, баночки, тюбики... Я даже названий половины не знала.

Визажист. Она визажист.

Я заворожённо следила за каждым её движением. Как ловко её пальцы управлялись с прядями, как быстро локоны укладывались в причёску — низкую, изящную, совсем не вычурную. Волосы собирались сзади, открывая шею и плечи, но не туго — мягко, воздушно. И только две тонкие пряди у лица она оставила, накрутив их лёгкими волнами.

Я смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Не потому, что стало слишком нарядно — наоборот, причёска выглядела естественно, будто я всегда так ходила. Но что-то во взгляде поменялось. Или мне казалось?

Закончив с волосами, девушка посмотрела на моё лицо в зеркале — и вдруг улыбнулась. Тёплой, искренней улыбкой.

— Что-то не так? — спросила я тихо, испугавшись, что сделала что-то не то.

Она заулыбалась ещё сильнее.

— Вы очень красивая  — сказала она просто. — Знаете, за мою долгую практику я очень редко встречаю тех, кому макияж не нужен. А вам — не нужен. У вас очень миловидная внешность. Такая нежная, невинная... я смотрю на вас и не могу не улыбаться. Прямо ангельская.

Я почувствовала, как щёки заливает румянцем. Не знала, что ответить. Никто никогда не говорил мне такого.

— Я не хочу портить это косметикой — продолжила она, всё ещё рассматривая моё лицо, будто произведение искусства. — Позволите лишь чуть-чуть? Ресницы подкрасить и блеск для губ?

Она вопросительно посмотрела куда-то поверх моего плеча. Я обернулась в зеркале и перехватила её взгляд — она смотрела на Дамиана.

Спрашивала разрешения у него.

Дамиан коротко кивнул, даже не изменив позы.

Девушка удовлетворённо улыбнулась и принялась за работу. Её прикосновения были лёгкими, быстрыми, уверенными. Кисть щекотала ресницы, блеск лёг на губы прохладной прозрачной глазурью.

— Готово — она отстранилась, любуясь результатом. Потом довольно улыбнулась и подмигнула мне в зеркало.

Я смотрела на своё отражение. Почти ничего не изменилось — и в то же время всё стало другим. Ресницы казались длиннее, глаза — ярче, губы блестели мягко и свежо. Я выглядела как я — только лучше. Чище. Светлее.

Девушка быстро собрала свои вещи, что-то коротко проговорила на прощание и выскользнула за дверь так же быстро, как появилась.

А я осталась сидеть перед зеркалом, боясь повернуться к Дамиану. Боясь увидеть в его глазах... что? Я не знала. Но сердце колотилось где-то в горле, предвкушая его взгляд.

Он подошёл ко мне.

Близко. Слишком близко.

Я замерла на пуфике, глядя на него снизу вверх. Его пальцы взяли меня за подбородок — и мне пришлось встать, чтобы не было больно. Он приподнял моё лицо, всматриваясь в него своими чёрными глазами. Медленно, пристально, будто оценивал работу визажиста. Будто я была экспонатом, картиной, которую нужно проверить перед продажей.

А я смотрела на него.

Сердце колотилось где-то в горле. Его глаза — тёмные, бездонные — скользили по моему лицу, задерживаясь на глазах, на губах, снова на глазах. Я не знала, что он ищет. Но стояла не дыша, боясь пошевелиться. Ему нравится?

Момент длился всего несколько секунд.

Он отпустил меня.

— Идём — бросил коротко и направился к выходу.

Я рванула за ним — и чуть не упала.

Каблуки. Эти чёртовы каблуки, которые я никогда не носила. Высокие, тонкие, неудобные. Я схватилась за косяк, восстанавливая равновесие, и сделала шаг. Потом ещё один.

И остановилась.

Картинка вспыхнула перед глазами — резкая, болезненная, как удар под дых.

Тот вечер. Такое же красивое платье, только другого цвета.

Такие же ужасные, неудобные каблуки. Я тогда тоже чуть не упала. И он тогда тоже обернулся. И посмотрел.

Люди. Много людей. Их лица — размытые пятна, но взгляды я помню до сих пор. Они смотрели на меня — кто-то похотливо, облизывая глазами, кто-то с презрением, кривя губы, кто-то просто скользил взглядом, будто я пустое место. Мебель. Декорация. Их глаза забирались под кожу, всматривались в самую душу, оценивали, взвешивали, раздевали...

А потом — наказание.

Я зажмурилась, но воспоминание не уходило. Оно ворвалось в голову рваными, болезненными кадрами.

Его рука на моём затылке. Стальная. Неумолимая.

Давление. Меня толкнули вниз, и я не смогла сопротивляться. Колени встретили холодной землёй. Бетон под кожей — ледяной, жёсткий, беспощадный.

Его голос, низкий, хриплый, жестокий. И такой чужой в этот момент.

— На колени !

Один только приказ. Без объяснений. Без права выбора.

Мои руки дрожали. Губы дрожали. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Я не хотела. Боже, я так не хотела. Но я не могла отказать. Мне было страшно, а он и не спрашивал.

Помню, как слезы текли по щекам, пока я пыталась дышать, пыталась сделать так, как он хочет. Помню его пальцы в моих волосах — не ласково, а жёстко, направляя, контролируя каждый мой вдох.

Я помню так мало из того, что было потом.

Всё размыто, смазано, как акварель под дождём. Отдельные кадры — и огромные провалы, чёрные дыры, из которых ничего не вытащить.

Помню, как он отстранился. Как его пальцы выпустили мои волосы. Как я всё ещё стояла на коленях, не в силах пошевелиться, глотая ртом воздух и собственные слёзы.

Помню холодный бетон под разбитыми коленями. Помню, как саднили ладони — я не заметила, когда вцепилась ногтями в землю, пытаясь за что-то ухватиться, когда мир поплыл.

Помню, что плакала. Беззвучно, отчаянно, размазывая слёзы по щекам дрожащими руками. Мне было больно. Везде. Внутри — так, что хотелось выть. Снаружи — саднило горло, ныли колени, горели ладони.

Руки затряслись. Сильнее. Меня всю затрясло.

— Чего стала?

Его голос вырвал меня из тьмы.

Я распахнула глаза. Дамиан стоял в коридоре и смотрел на меня. Холодно. Будто я была ребёнком, который застыл посреди дороги.

Какая ирония. Он же стоял тогда надо мной, пока я задыхалась. Он же держал меня за затылок, не давая отстраниться. Он же смотрел, как я давлюсь слезами и им, и в его глазах не было ничего, кроме тёмного, сытого удовлетворения.

А теперь он смотрит так, будто я просто торможу.

Воздух снова закончился. Виски сжало тисками. Я пыталась вдохнуть — и не могла. В груди разрасталась ледяная пустота.

Но я заставила себя шагнуть. Потом ещё раз. И ещё.

Медленно. Осторожно. Загоняя воспоминания обратно в ту клетку, где они жили. Привыкая к каблукам. Привыкая к тому, что он рядом. Привыкая к тому, что прошлое никогда не уходит.

* * *

Дорога не заняла много времени. Мы подъехали к особняку — он был гораздо меньше того, где жил Дамиан, но всё равно красивым. Старинным, с облупившейся кое-где лепниной и высокими арочными окнами. Серый камень стен, тёмная черепица на крыше, кованые решётки на нижних окнах — всё это выглядело дорого, но как-то... по-домашнему, что ли. Ухоженно, но без той пугающей идеальности, к которой я уже привыкла в особняке Дамиана.

Выйдя из машины, я ступила на дорожку, обошла автомобиль и направилась ко входу рядом с ним.

— Ты хочешь что-то купить? — спросила я, решив прервать затянувшееся молчание.

Дамиан бросил на меня короткий взгляд.

— Нет. Аукцион — только повод. Мы здесь для встречи с поставщиками.

Я моргнула. Поставщики?

— А что они поставляют? — снова спросила я.

Он остановился.

Резко. Без предупреждения. Я едва не врезалась в него. Он повернулся и посмотрел на меня сверху вниз. В его чёрных глазах мелькнуло что-то неуловимо тёмное, раздражённое.

— Твоё дело — ходить возле меня с милым личиком и улыбаться, — отчеканил он жёстко. — Всё остальное тебя не касается.

Я замерла, чувствуя, как щёки заливает краской. Поняла. Без вариантов.

Он явно был недоволен моими расспросами. И я это чётко осознала. Так что просто кивнула и решила больше не беспокоить его разговорами.

Мы подошли ко входу. Два охранника в строгих чёрных костюмах проверяли приглашения у гостей, сверяя имена в списках. Увидев Дамиана, они замерли на секунду, а потом синхронно расступились, даже не попросив назвать имя.

Я шагнула вслед за ним и оказалась в другом мире.

Дневной свет остался за тяжёлыми дверями. Здесь царил полумрак — густой, бархатистый, наполненный тенями, что скользили по стенам и прятались в углах. Воздух был тёплым, тягучим, пропитанным ароматами дорогих духов, свечного воска и чем-то ещё — сладковатым, пряным, неуловимо гнилостным. Запах денег и разврата, смешанный в одном флаконе.

Свечи. Их было много. Они горели везде — в тяжёлых канделябрах на стенах, в высоких подсвечниках на мраморных тумбах, на маленьких столиках, расставленных по всему холлу. Пламя дрожало, играло с тенями, заставляя их танцевать на лепных потолках и тёмных стенах, обтянутых бордовым бархатом. Тяжёлые портьеры того же глубокого, кровавого оттенка закрывали окна, не пропуская ни лучика света — будто здесь вообще не существовало дня, только вечная ночь, только вечный праздник плоти.

Я перевела дыхание и огляделась.

Гости стояли небольшими группами, тихо переговариваясь. Их голоса тонули в вязкой тишине, смешивались с тихим звоном бокалов и шорохом дорогих тканей. Официанты в белых перчатках бесшумно скользили между ними, разнося шампанское в тонких хрустальных фужерах.

Взгляд скользнул дальше, в полумрак, туда, где свет свечей почти не доставал. Там, в нишах, затянутых той же бордовой тканью, угадывались движения. Тихий смех. Женский шёпот. Мужской силуэт, склонившийся к женскому. Рука, скользнувшая по открытому бедру. Бокал, поставленный прямо на пол, потому что столик был слишком далеко.

Я быстро отвернулась, но сердце уже забилось быстрее.

И женщины.

Я смотрела на них и не могла отвести взгляд.

Они были прекрасны. Дорогие украшения сверкали в свете свечей на обнажённых шеях и запястьях. Идеальные причёски, безупречный макияж, холёные руки с длинными пальцами, унизанными кольцами. Но их платья...

Я никогда не видела ничего подобного.

Большая часть женщин была одета в алые, бордовые, тёмно-красные оттенки — цвета, которые кричали о страсти, о крови, о чём-то запретном. Глубокие декольте открывали почти всё — ложбинка, начало груди, иногда и больше, до самого пояса, удерживаемые только тонкими полосками ткани или прозрачным кружевом. Разрезы на юбках взлетали до самого бедра, обнажая длинные ноги в тонких чулках с подвязками, которые не стеснялись показывать. Кружево — чёрное, красное, телесное — обрамляло вырезы, дразнило, манило, приковывало взгляд.

Они двигались по-особенному. Плавно, текуче, будто каждое движение было отработано, отрепетировано. Руки касались мужских плеч слишком интимно. Губы приближались к ушам собеседников слишком близко. Смех был слишком низким, слишком обещающим.

Это могло показаться вульгарным. Пошлым. Вызывающим.

Но здесь, в этом полумраке, в этом свечном пламени, под этими тяжёлыми бархатными портьерами — это смотрелось иначе. Это было частью атмосферы. Частью игры. Дорогой, роскошной, опасной игры, в которую играли эти люди. Будто все они собрались здесь не просто на аукцион, а на таинство, на ритуал, где границы дозволенного размыты, а правила пишутся на ходу.

Мой образ, который совсем недавно казался мне слишком откровенным, слишком смелым, теперь выглядел... неуместным. Слишком нежным. Слишком закрытым. Слишком невинным для этого места, пропитанного духом опасной, демонической чувственности.

Я подняла глаза на Дамиана. Он смотрел прямо перед собой, невозмутимый, холодный, будто всё это — часть его обычного дня.