Моё. Только моё

Он притянул меня к себе — не грубо, как обычно, а мягко, но властно, и в следующую секунду я уже сидела у него на коленях. Его сильные руки обвили мою талию, прижимая к себе так плотно, что я чувствовала каждое движение его груди, каждый вдох.

Сначала я замерла, не веря. Но тепло его тела, его запах, его руки — такие надёжные, такие родные — сделали своё дело. Постепенно напряжение ушло, мышцы расслабились, и я уткнулась лицом в его плечо, обвив его шею руками. Вдыхала его запах и чувствовала, как вместе с ним в меня вливается спокойствие.

Мы сидели так несколько минут. Молча. Только его дыхание и моё, сливающиеся в один ритм, и тишина, которая больше не давила, а укутывала, как тёплое одеяло.

Его рука медленно скользнула по моей спине — от лопаток до талии, потом обратно. А затем пальцы впутались в мои волосы и мягко, почти невесомо потянули назад, заставляя поднять голову.

Я издала тихий, недовольный звук — мне не хотелось отрываться от его плеча, от этого уютного убежища. И услышала довольное посмеивание. Низкое, тёплое, такое непривычное.

— Посмотри на меня — прозвучал его голос — чуть хриплый, бархатный, от которого по коже побежали мурашки.

Я подняла глаза. Его тёмно-карие, почти чёрные глаза смотрели на меня с чем-то, чего я никогда раньше не видела. Мои собственные глаза, наверное, были полузакрытыми, сонными, расслабленными — и его это, кажется, забавляло.

— Ты выглядишь как котёнок, которого только что разбудили — произнёс он, и в уголках его губ дрогнула едва заметная улыбка.

Я улыбнулась в ответ, но не успела ничего сказать. Его губы накрыли мои.

Поцелуй был нежным, но в этой нежности чувствовалась твёрдая, хозяйская уверенность. Он целовал меня так, будто подтверждал свои права, будто говорил: ты моя. А я отвечала — робко, но искренно, вкладывая в этот поцелуй всю свою любовь, весь страх потери, всю благодарность за то, что он рядом.

Поцелуй становился глубже, жёстче, требовательнее. Я и не думала отстраняться — наоборот, сама тянулась к нему, отвечала с той отчаянной страстью, которая копилась во мне все эти дни.

И вдруг — резкая боль. Он прикусил мою губу.

Я дёрнулась, скорее от неожиданности, чем от боли, и он сразу же отстранился. Отстранился и замер, глядя на меня.

В его глазах я увидела то, чего не могло быть. То, чего я никогда не видела в нём раньше.

Испуг.

— Тише— выдохнул он мне прямо в губы. Тихо, хрипло, искренне.

Я замерла. Сердце пропустило удар. Он ...он никогда  не...

Мысли путались, разбегались. Но он не дал мне додумать. Его губы снова нашли мои — короткий, нежный поцелуй, прикосновение к тому самому месту, где только что была боль. Закончил. Залечил.

Я смотрела на него, чувствуя, как по щекам снова текут слёзы — но теперь совсем другие. От счастья. От нежности. От того, что он, такой нежный, такой жестокий, такой мой, сейчас смотрел на меня так, будто я была самым ценным, что у него есть.

— Любишь читать? — спросил он, и его пальцы продолжали мягко перебирать мои волосы, словно я была чем-то хрупким и бесконечно дорогим.

Я кивнула, боясь расплескать это странное, хрупкое счастье, что разливалось внутри.— Да. Очень.

— Хочешь что-нибудь? — он кивнул в сторону стеллажей, и в этом жесте не было привычной властности — скорее забота, от которой у меня перехватило дыхание.

Я подняла на него глаза и, наверное, выглядела полной дурой — с мокрыми щеками, спутанными волосами и этим детским, недоверчивым «неужели правда можно?» во взгляде.

— А можно?

— Раз спрашиваю — значит можно — в его голосе мелькнула знакомая усмешка, но глаза оставались тёплыми.

Я сползла с его колен и на ватных, неслушающихся ногах подошла к стеллажу. Книга всё ещё лежала на полу — там, куда упала, когда Любовь Григорьевна ударила меня по рукам. Я подняла её, бережно, будто птенца с разбитым крылом, провела пальцами по потёртому кожаному переплёту. Тиснение золотом, чуть стёртое временем, пахло стариной, пылью веков и чем-то неуловимо родным.

«Кентерберийские рассказы». Чосер.

С этой книгой в руках я вернулась к диванчику. Дамиан уже вернулся за огромный столом из чёрного дерева, погружённый в какие-то бумаги. Он что-то писал, изредка сверяясь с документами, и выглядел так, будто мир вокруг мог рухнуть — он бы и бровью не повёл. Хозяин. Властелин. Мой.

Я устроилась на диване, поджав ноги под себя, и открыла первую страницу.

Строчки поплыли перед глазами, и я провалилась в них с головой. Средневековая Англия, паломники, дорога в Кентербери, их истории — весёлые, грустные, поучительные, грязные, живые... Я читала и забывала, где нахожусь. Забывала обо всём — о страхе, о боли, о том, что всего час назад меня тащили по коридору и обвиняли в воровстве. Оставалась только книга, тихий шелест страниц и этот уютный полумрак кабинета, где пахло кожей, бумагой и им.

Не знаю, сколько прошло времени. Может, час, может, два. Когда я наконец оторвала взгляд от страниц и подняла голову, первое, что я увидела — его.

Дамиан сидел за столом, откинувшись в кожаном кресле. Рубашка с закатанными рукавами открывала сильные предплечья с тёмными узорами татуировок, которые вились по коже, как дикий плющ. Пальцы лениво постукивали по подлокотнику, пока он изучал какой-то документ. Свет лампы падал на его лицо, подчёркивая резкие скулы, твёрдую линию челюсти, тёмные брови, сведённые к переносице в сосредоточенности.

Такой властный. Такой красивый. Такой... мой.

Взгляд сам собой скользнул ниже — по широким плечам, по груди, угадывающейся под тканью рубашки, по рукам, которые совсем недавно так бережно меня обнимали. Я засмотрелась и, кажется, перестала дышать. Внутри всё трепетало, пульсировало, рвалось к нему.

— Читаешь? — раздался вдруг низкий голос, и я вздрогнула, как нашкодивший котёнок.

Подняла глаза и встретилась с его тёмным, насмешливым взглядом. Он смотрел на меня в упор, отложив бумаги, и на его губах играла та самая ухмылка, от которой у меня всегда подкашивались колени и сладко замирало сердце.

— Ага — выдохнула я, продолжая смотреть на него как заворожённая, не в силах отвести взгляд.

— И какая же была последняя строчка, которую ты прочитала ?

И только через секунду до меня дошло, что я пялюсь на него уже бог знает сколько времени, глупо улыбаясь, а он это видит. И явно наслаждается моим замешательством.

Его вопрос заставил меня очнуться. Лицо мгновенно залилось краской — от корней волос до ключиц. Я опустила взгляд, уткнулась в книгу, спряталась за ней, как за щитом.

— Читала — пробормотала я в страницы, чувствуя, как горят щёки. — Просто задумалась...

— О чём же ты таком думала ? — его голос звучал уже ближе. Гораздо ближе. Усмешка в нём стала откровенной, тёмной, собственнической.

Я зажмурилась и прижала книгу к лицу, пряча пунцовые щёки. Наверное, я сейчас похожа на переспелый помидор. Если не хуже.

Шаги. Он подошёл. Его пальцы коснулись обложки и мягко, но настойчиво оттянули книгу вниз, открывая моё пылающее лицо.

Я подняла на него взгляд — наверное, самый невинный из всех, на какие только была способна. Но судя по тому, как потемнели его глаза, как хищно сверкнул в них голод, это не помогло. Скорее наоборот.

Секунда — и я уже сижу  между его ног, спиной прижимаясь к его широкой груди. Он опустился на диван позади меня, и его руки обвили мою талию, притягивая ближе, укутывая в ненасытное тепло.

Мне стало так хорошо, так спокойно, так правильно, что я невольно улыбнулась и откинула голову ему на плечо, вдыхая его запах — сандал, табак, кофе и что-то неуловимо мужское, от чего кружилась голова.

Мы сидели так какое-то время. Я читала, он молчал, и это молчание было наполнено чем-то большим, чем слова. Я чувствовала его дыхание, его тепло, его руки на своей талии — и мне казалось, что весь мир сошёлся в этой точке. Что ничего больше не нужно. Только он. Только я. Только эта тишина.

Потом я почувствовала, как он наклонился к моей шее. Горячее дыхание коснулось кожи, и по телу пробежала дрожь — сладкая, томительная, обещающая.

Лёгкий поцелуй. Потом ещё один.

Я вздрогнула — не от страха, от того, как сильно это отозвалось внутри.

— Тише, всё хорошо — его рука успокаивающе погладила меня по животу, но в этом жесте была не только нежность — обещание.

Я кивнула и попыталась вернуться к книге. Но его губы снова коснулись шеи — сначала невесомо, почти благоговейно, а потом всё настойчивее, жарче. Поцелуи сменялись лёгкими укусами, оставляющими метки — алые следы на бледной коже, печати собственности. Я чувствовала, как по коже бегут мурашки, как внутри разгорается что-то горячее, тягучее, неконтролируемое, затапливающее разум.

Я всё ещё держала книгу, но строчки давно расплылись перед глазами, превратившись в цветные пятна. А его рука тем временем скользнула ниже, к поясу джинсов, и пальцы, такие уверенные, начали расстёгивать пуговицу.

— Дамиан... — выдохнула я, пытаясь собрать остатки воли. — Только не здесь... не нужно...

Его голос прозвучал у самого уха — низкий, хриплый, пропитанный желанием, от которого внутри всё сжималось и таяло одновременно:

— Тише, моя хорошая. Если тебе не понравится, я остановлюсь. Обещаю. Хорошо?

Я замерла. Сердце пропустило удар.

Он никогда не спрашивал. Никогда не давал выбора. Брал — и всё. А сейчас... сейчас в его голосе было что-то, чему я поверила безоговорочно. Что-то, от чего внутри разлилось тягучее, горячее золото.

— Хорошо — прошептала я, и это слово прозвучало будто не от меня, а от чего-то внутри. Голос был не моим.

И стоило мне согласиться, как его рука скользнула под резинку белья.

Пальцы коснулись самого сокровенного места, и я не выдержала — выгнулась, прикусив губу до крови, чтобы не застонать слишком громко. Но стон всё равно вырвался — тихий, прерывистый, полный такой отчаянной, неприличной благодарности, что мне стало стыдно.

— Девочка моя — его голос стал ниже, почти рычащим, собственническим до мурашек. — Да ты вся мокрая. Что же тебя так возбудило?

Стыд накрыл меня с головой. Горячей, липкой волной. Я отдёрнула голову, отвернулась, сжала ноги — и почувствовала, как по щекам потекли слёзы. Горячие, солёные, унизительные.

Господи, что со мной? Он всего лишь поцеловал меня в шею, всего пара прикосновений — а я уже теку, как последняя... как те, кого он называл...

— Эй — он сразу прижал меня крепче, разворачивая лицом к себе. — Посмотри на меня.

Я мотнула головой, не в силах поднять глаза. Не могла. Не сейчас. Не после того, как внутри меня всё кричало от этого позора.

— Я сказал — посмотри на меня.

В его голосе появилась знакомая жёсткость — сталь, обжигающая холодом. И я подчинилась — подняла заплаканные глаза, полные такого отчаяния, что, наверное, разорвала бы сердце любому.

Но как только он увидел мои слёзы, как только встретился с этим взглядом, его рука, сжимавшая моё лицо, сразу расслабилась, стала бережной, почти нежной. Такой контраст — от стали к бархату — ударил сильнее любой грубости.

— Ты чего? — спросил он тихо, и в этом «ты чего» было столько искреннего, почти растерянного недоумения, что я разрыдалась сильнее. — Девочка моя, всё же хорошо.

Его большой палец поймал слезу на моей щеке, не давая скатиться. Задержался, стёр влагу, будто пытался стереть и саму боль.

— Прости... — всхлипнула я, задыхаясь. — Просто...

— Что просто? — он не отводил взгляда, держал меня в плену своих глаз. — Не бойся. Скажи мне.

Я покачала головой. Слова застревали в горле, перекрытые стыдом, как завалы после землетрясения.

— Рассказывай — настойчивее повторил он, и в этом требовании не было злости — была такая концентрация внимания, будто я — единственное, что сейчас имело значение.

Я понимала, что если не скажу, он разозлится. Понимала, что молчание ранит его сильнее любых слов. Но сказать это вслух... сказать ему...

— Я... — голос сорвался. — Ты просто поцеловал меня, просто прикоснулся, а я уже... я не знаю, почему так. Не знаю, почему так реагирую. Мне стыдно... я словно...

Он смотрел хмуро, сведя брови к переносице, но ждал. Терпеливо. Не торопил.

— Словно что? Договаривай.

— Словно... шлюха — выдохнула я и зажмурилась, сжалась в комок, ожидая чего угодно — удара, крика, презрения. — Ты сам так говорил.

Тишина. Такая густая, что в ней можно было утонуть.

— Что ты несёшь? — его голос был резким, жёстким, в нём не было ни капли той нежности, что минуту назад. Только сталь. — Ещё раз услышу это слово — язык вырву. Лично. Поняла?

Я замерла, боясь сделать вдох.

Он прижал меня к себе — не ласково, а грубо, собственнически, так что я носом уткнулась ему в ключицу. Его голос прозвучал глухо, прямо над моей макушкой:

— Если ты течёшь от моих прикосновений — это не делает тебя шлюхой. Это значит, что твоё тело знает, кому принадлежит. Оно помнит. Оно откликается. На меня. Только на меня. Так и должно быть.

Его пальцы сжали мой затылок, заставляя поднять голову. Я встретилась с его глазами — тёмными, тяжёлыми, в которых не было ни капли сомнения.

— А кто ты такая — решаю только я. Запомни это. Раз и навсегда. — Он провёл большим пальцем по моей нижней губе, жёстко, собственнически. — И если из этого ротика ещё хоть раз вылетит подобное слово — я накажу его. Лично. И поверь, тебе не понравится, как я это сделаю.

Я сглотнула. Горло пересохло, сердце колотилось где-то в горле, но почему-то от его слов мне стало не страшно, а... спокойно. Странно, дико, но спокойно.

— Ты поняла? — спросил он тихо, и в этом «тихо» было больше силы, чем в любом крике.

— Да, — прошептала я.

Он кивнул, удовлетворённый. Его хватка на затылке тут же сменилась — он провёл ладонью по моим волосам, успокаивающе, почти ласково. Контраст был таким резким, таким оглушающим, что у меня защипало глаза.

— Вот и умница — его голос стал чуть мягче, но всё ещё оставался тем — низким, хозяйским, принадлежащим только ему. — А теперь хватит реветь. Ты моя девочка. И только мне решать, какая ты. Ясно?

Я кивнула. Он провёл большим пальцем по моей скуле, и в этом жесте была странная смесь собственнической ласки и чего-то похожего на... усталость?

— Я хочу, чтобы ты хотела меня, — выдохнул он мне в губы. — Я хочу чувствовать, как ты таешь под моими руками. Хочу видеть, как ты теряешь голову от одного моего прикосновения. Потому что это значит, что ты моя. Вся. Без остатка.

Я подняла голову и посмотрела на него сквозь слёзы — на своего мучителя, своего спасителя, свою самую страшную и самую прекрасную любовь.

А потом, не выдержав, прижалась к нему изо всех сил, обвивая руками его шею, зарываясь лицом в изгиб плеча, вдыхая его запах, чувствуя его тепло, его силу, его самого — такого близкого, такого родного, такого невозможного.

Он обнял меня в ответ — крепко, надёжно, навсегда. И в этом объятии было всё — и защита, и нежность, и обещание, что теперь всё будет по-другому. Что он не отпустит. Никогда.

— Моя — выдохнул он куда-то в мои волосы, и в этом слове было столько собственнической жадности, что у меня перехватило дыхание. — Вся моя. Каждая клетка, каждый вздох, каждая мысль. Ты принадлежишь мне. Не себе. Только мне.

Он чуть отстранился, заглядывая в глаза. В его взгляде больше не было той нежности, что минуту назад — только тёмная, абсолютная власть, от которой по коже бежали мурашки.

— И тебе же лучше, если ты будешь получать от этого удовольствие — его голос стал ниже, жёстче, в нём снова зазвучала сталь. — Потому что я всё равно возьму своё, моя хорошая. Всегда. Каждый раз. И в следующий раз мне может быть плевать, захочешь ты или нет.

Его пальцы сжали мой подбородок, заставляя смотреть прямо в эти бездонные глаза.

— Но когда ты хочешь сама, когда ты таешь подо мной, когда ты мокнешь от одного моего дыхания... — он наклонился к самому уху, и его шёпот обжёг кожу. — Это сводит меня с ума. Это делает всё только лучше. Для нас обоих.

Он провёл большим пальцем по моей нижней губе, и я вздрогнула от этого простого прикосновения.

— Так что запомни, маленькая. Ты принадлежишь мне. Вся. Без остатка. И чем быстрее ты это примешь, чем глубже позволишь себе чувствовать то, что чувствуешь, тем легче тебе будет. Потому что я не отпущу. Никогда.

Его рука скользнула по моей спине, прижимая ещё плотнее.

— А теперь иди — его голос прозвучал низко, но в нём не было привычной жёсткости — скорее усталая властность человека, который только что разобрал очередной бардак в своей вселенной. — В спальню. Приведи себя в порядок и ложись. Завтра рано вставать.

Он чуть отстранился, но рука на моей талии задержалась на секунду дольше, чем нужно, будто он не хотел отпускать.

— И чтобы без глупостей — добавил он, и в его тоне мелькнула знакомая сталь. — Никаких ночных прогулок по кабинетам. Я скоро приду.

Я нехотя встала с дивана и, поставив книгу на место, вышла за дверь. Щёки всё ещё горели огнём после всего, что произошло в кабинете. После его слов. После его прикосновений.

Я медленно побрела в спальню. Коридор тянулся бесконечно, но я не замечала ничего вокруг — только его голос в голове, только его глаза, только его губы, шепчущие: «Ты принадлежишь мне. Вся. Без остатка».

Когда я зашла в комнату, то сразу плюхнулась на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Тело гудело, мысли путались, а внизу живота всё ещё пульсировало то странное, сладкое напряжение, которое он во мне разбудил.

Я долго лежала, смотря в потолок. Но стоило мне закрыть глаза, как перед внутренним взором снова появился он.

Его руки. Сильные, с тёмными узорами татуировок, которые вились по коже, как дикий плющ. Я снова чувствовала, как эти руки сжимали меня, пока я лежала на его груди и читала. Как его пальцы перебирали мои волосы. Как его губы скользили по шее, оставляя за собой дорожку из мурашек.

Мне показалось, что я снова почувствовала его горячее дыхание на своей коже. То самое дыхание, от которого внутри всё переворачивалось и таяло.

Внизу живота что-то сжалось, запульсировало с новой силой. Моя рука, будто живущая отдельной жизнью, скользнула под резинку пижамных шорт, под тонкую ткань белья.

И о, Боже.

Я была насквозь мокрой. Ещё больше, чем тогда, в кабинете. Гораздо больше. Что-то внутри пульсировало так сильно, так настойчиво, что я не смогла убрать руку. Не смогла.

Пальцы сами нашли самое чувствительное место и начали двигаться — сначала робко, неуверенно, а потом смелее, повторяя те движения, которые так хорошо запомнило тело.

Я закрыла глаза и снова представила его.

Его губы. Твёрдые, требовательные, но такие желанные. Его руки на мне — везде, сразу, собственнические и нежные одновременно. Его голос — низкий, хриплый, с той тёмной хрипотцой, от которой по коже бежали мурашки, а внутри всё сжималось в сладкой судороге.

«Моя маленькая» — шептал он в моих мыслях. «Ты моя. Вся. Без остатка».

Я не заметила, как начала тихо постанывать. В глазах темнело, мутнело, перед внутренним взором плыли картинки одна другой откровеннее. Я знала, что потом мне будет стыдно за это. Знала, что это неправильно. Но я не могла перестать думать о нём. Не могла.

До этого момента я никогда не удовлетворяла себя. Ни сама, ни с кем-то другим. Что уж говорить — я никогда так не возбуждалась. Никогда моё тело не горело таким диким, неконтролируемым огнём. Только с ним. Только из-за него.

Внутри всё задрожало, нарастая, приближаясь к какой-то неведомой, пугающей и манящей черте. Я поняла — сейчас. Ещё немного, и я...

Дверь открылась.

Я замерла. Сердце рухнуло куда-то в пятки, а потом бешено заколотилось где-то в горле.

На пороге стоял Дамиан.

С ухмылкой. Той самой, тёмной, собственнической, от которой у меня всегда подкашивались колени. Он смотрел прямо на меня — на мою руку, застывшую под бельём, на моё раскрасневшееся лицо, на мои расширенные от ужаса глаза.

— Моя девочка решила закончить начатое?

Я вскочила, как ошпаренная, и прижалась спиной к изголовью кровати. Схватила первую попавшуюся подушку и закрыла ею лицо — пылающее, позорное, на котором, наверное, всё было написано.

Господи. Он всё видел. Всё. Я сейчас умру. Прямо здесь.

Я слышала, как закрылась дверь. Потом его шаги — медленные, неторопливые, приближающиеся к кровати.

Он сел рядом. Матрас прогнулся под его весом. А потом резким движением он выдернул подушку — единственное, чем я могла закрыться — из моих рук.

Я осталась перед ним — беззащитная, раскрасневшаяся, с глазами, полными ужаса и стыда.

Он протянул руку и провёл пальцами по моим волосам. Жест был почти нежным, но в его глазах плясали чёртики.

— Ты закончила? — спросил он.

Я не могла ответить. Не могла даже посмотреть на него. Стыд сжигал меня заживо.

— Не стесняйся — его голос стал мягче, но в этой мягкости чувствовалась сталь. — Просто ответь.

— Нет — прошептала я едва слышно.

— Хорошо — кивнул он, и в его голосе мне послышалось удовлетворение. — Что ты представляла?

Казалось, мои щёки не могут быть краснее. Ошибалась.

— Ничего — выдохнула я, глядя куда угодно, только не на него.

— Не ври мне — его тон стал жёстче, и я вздрогнула.

— Дамиан, прости, я не могу... — слёзно проговорила я, чувствуя, как к глазам подступают слёзы от этого всепоглощающего, удушающего стыда. Мне хотелось провалиться сквозь землю. Прямо сейчас. Навсегда.

Он наклонился ближе, и его голос снова стал тем — низким, бархатным, обволакивающим:

— Хорошая моя. Я же просил не стесняться. Просто ответь на вопрос. Что ты представляла?

— Тебя — выпалила я и зажмурилась.

На его губах появилась ухмылка. Широкая, довольная, хищная.

— Глупая — его голос стал ниже, почти мурлыкающим. — Зачем представлять, если можно просто попросить?

Я распахнула глаза и уставилась на него, не веря. Он что, серьёзно?

— Дамиан, я... — начала я, но он перебил, прижав палец к моим губам.

— Продолжи то, что не закончила.

Я распахнула глаза и уставилась на него в полном непонимании. Слова не складывались в голове, смысл ускользал, прятался где-то в тумане, застилавшем сознание.

— Что?

— Продолжи, — повторил он спокойно. Абсолютно, пугающе спокойно. Будто просил передать соль или подать стакан воды. Будто это было самым обычным делом в мире. — И лучше, если ты сделаешь это добровольно.

— Дамиан, я не могу... — голос сорвался, превратился в жалкий писк. Я сжалась ещё сильнее, вжимаясь спиной в холодное изголовье кровати, пытаясь стать маленькой, незаметной, исчезнуть. Щёки горели так, что, казалось, кожу можно потрогать и обжечься. В ушах шумело — то ли от бешеного пульса, то ли от паники.

— Можешь, — перебил он, и в его голосе снова зазвенела сталь. Никаких сомнений, никаких вариантов. Только приказ. — И сделаешь.

Я смотрела на него, пытаясь найти в этом красивом, бесстрастном лице хоть намёк на то, что он передумает. Что это шутка. Что он сейчас рассмеётся и скажет: «Расслабься, я пошутил».

Но нет.

В его тёмных глазах не было и тени насмешки. Только голод. Тёмный, тяжёлый, собственнический голод. И абсолютная, непоколебимая уверенность в том, что я подчинюсь. Потому что я — его. И он никогда не спрашивает разрешения.

Воздух в комнате стал густым, почти осязаемым. Я чувствовала, как он давит на лёгкие, как сердце колотится где-то в горле, заглушая мысли. Мысли, которых почти не осталось — только паника, стыд и... и что-то ещё.

Что-то тёмное, тягучее, что разливалось внизу живота, пульсировало в такт сердцу, несмотря на весь ужас ситуации.

Я сомневалась. Мне было стыдно — так стыдно, что хотелось провалиться сквозь землю, сгореть, исчезнуть. Но с другой стороны... моё тело кричало. Оно просило. Оно требовало разрядки, которую только он мог дать. Оно помнило его прикосновения, его пальцы, его голос, от которого внутри всё переворачивалось.

И он видел это. Видел всё. Каждую мою дрожь, каждый стыдливый взгляд, каждое движение, которое я пыталась скрыть. От него вообще можно было что-то скрыть?

Моя рука, будто живущая отдельной жизнью, медленно вернулась на место.

Я не знала, что можно быть настолько мокрой. Даже не представляла, что такое возможно. Ткань белья промокла насквозь, пальцы скользили по чувствительной коже, и от одного этого прикосновения внутри всё сжималось в сладкой судороге.

Я закрыла глаза, пытаясь спрятаться от этого стыда, но он уже забрался под веки, пульсировал в висках, сжимал горло. Спрятаться было некуда — он был везде. В моей голове, в моём теле, в каждом вдохе, который пах им.

А потом я почувствовала его руку у себя на талии.

Тёплую. Тяжёлую. Такую знакомую, что сердце пропустило удар. Его пальцы легли на обнажённую кожу там, где футболка задралась, и от этого простого прикосновения по телу пробежала дрожь — сладкая, томительная, неконтролируемая.

Я замерла, боялась дышать, боялась пошевелиться. Но это не имело значения — он чувствовал всё. Каждую мою дрожь, каждую мурашку, каждый прерывистый вздох.

Его губы коснулись моей шеи.

Горячее дыхание обожгло кожу, и я вздрогнула всем телом, выгнулась невольно, прижимаясь к нему. Запах — его запах, сандал и табак — заполнил лёгкие, затуманил голову. Я чувствовала его везде — на своей коже, в своих мыслях, в том, как бешено колотилось сердце.

Его губы скользили медленно. От подбородка до ключицы, оставляя за собой влажную, горячую дорожку. Я чувствовала каждое прикосновение, каждый миллиметр его губ на своей коже, и от этого внутри всё плавилось, превращалось в тягучую, сладкую жидкость. Хотелось выгнуться ещё сильнее, хотелось, чтобы он не останавливался никогда. И одновременно хотелось провалиться сквозь землю от того, как откровенно, как неприлично моё тело откликалось на него.

Его руки двигались по моему телу — нежно, почти ласково. Поглаживали талию, бёдра, живот... Кончики пальцев очерчивали круги на коже, дразнили, обещали. И каждое прикосновение отзывалось где-то глубоко внутри пульсирующим жаром.

— Моя сладкая девочка  — прошептал он мне прямо в ухо, и от этого шёпота внутри всё перевернулось. Голос низкий, хриплый, пропитанный таким тёмным, таким голодным желанием, что у меня перехватило дыхание. — Ты не представляешь, как я хочу тебя.

Я простонала. Громко, откровенно, не в силах сдерживаться. Плевать на стыд. Плевать на всё. Остался только он. Только его руки, его губы, его голос, от которого плавился мозг.

Моя рука двигалась быстрее, пальцы работали активнее, но что-то было не так. Я не могла достичь пика. Терлась, нажимала, ускорялась — бесполезно. Тело требовало его. Только его. Я была настолько мокрая, что звуки, которые издавали мои пальцы, были слышны, наверное, даже ему. Но этого было мало. Катастрофически мало.

Я уже начала извиваться, хныкать от бессилия, когда его голос прозвучал над ухом:

— Моя хорошая, не получается? Помочь?

В этом голосе было столько тёмной, собственнической нежности, что у меня сжалось сердце. Я уже ни о чём не думала. Разум отключился. Осталось только тело, горящее огнём, и дикое, животное желание. Я просто кивнула, не в силах произнести ни слова.

Он медленно убрал мою руку — движение было плавным, почти ленивым, но в нём чувствовалась такая непререкаемая власть, что у меня перехватило дыхание. А потом его пальцы легли туда, где только что были мои.

Контраст был ошеломляющим.

Его рука — большая, тёплая, уверенная — накрыла самое сокровенное место. И это прикосновение было совсем другим. Не мои неуверенные, суетливые движения, а твёрдая, спокойная власть собственника, который знает, что делает. Который знает моё тело лучше, чем я сама.

Сердце сжалось, а потом тело само выгнулось навстречу, приветствуя его прикосновение. Я даже не думала — это был чистый рефлекс. Инстинкт. Моё тело узнало своего хозяина.

— Боже, девочка моя, — выдохнул он мне в шею, и его голос — низкий, хриплый, пропитанный чем-то тёмным и жадным — проник прямо в кровь. — Зачем же так долго терпеть?

Его рука начала двигаться.

Это было не так, как у меня. Совсем не так. Уверенно, ритмично, идеально. Он знал, куда нажать, когда ускориться, когда замедлиться, заставляя меня сходить с ума. Я уже задыхалась, хватала ртом воздух, в глазах темнело от нарастающего, почти невыносимого напряжения.

А потом, в тот самый момент, когда я была на грани, когда тело выгнулось дугой, моля о разрядке, его палец скользнул внутрь.

Я закричала.

Правда закричала — громко, откровенно, не сдерживаясь. А потом второй палец вошёл следом, растягивая, заполняя, и я уже не могла ничего — только стонать, выкрикивая его имя снова и снова:

— Дамиан! Дамиан, пожалуйста...

Я даже не знала, о чём прошу. Продолжать? Остановиться? Кончить? Мысли плавились, исчезали, оставалось только это безумное, всепоглощающее ощущение его пальцев внутри, его руки, его дыхания на моей шее.

Он впился в мои губы поцелуем — жёстким, требовательным, собственническим. Его язык ворвался в мой рот, и я целовала его в ответ с той же отчаянной жадностью, забыв про стыд, про всё на свете.

И ему хватило всего нескольких секунд.

Моё тело содрогнулось — сильно, неконтролируемо, сжимая его пальцы внутри. Я забилась в его руках, из груди вырвался громкий, откровенный стон, и волна наслаждения накрыла меня с головой. Она была такой сильной, такой всепоглощающей, что на мгновение я перестала чувствовать что-либо вообще — только эту ослепительную, пульсирующую вспышку где-то в самой глубине.

— Молодец — услышала я сквозь пелену. Голос доносился будто издалека, сквозь толщу воды.

Он медленно достал руку, и я почувствовала, как что-то тёплое и влажное скользнуло по моему бедру — остатки того, что он во мне разбудил. А потом он притянул меня к себе, обнимая, прижимая к груди.

Его губы снова нашли мои — в нежном, почти ласковом поцелуе. Без требовательности, без жёсткости. Просто поцелуй, от которого внутри всё таяло.

Я лежала в его руках, обессиленная, опустошённая, но при этом наполненная чем-то огромным и тёплым. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание всё ещё сбивалось, а по щекам текли слёзы.

Я не плакала — они текли сами. Горячие, солёные, освобождающие.

И сквозь мутную пелену я вдруг поняла: это первый раз, когда он не взял. Не потребовал. Не заставил. Он дал. Он дал мне то, что я хотела, но не могла получить сама. Он подарил мне это наслаждение — и не потребовал ничего взамен.

Только прижал к себе. Только поцеловал.

Я уткнулась носом ему в грудь, вдыхая его запах, чувствуя, как его рука гладит мои волосы, и думала: «Как же сильно я тебя люблю. Ты даже не представляешь. И, наверное, никогда не узнаешь. Но это ничего. Главное, что ты здесь. Что ты держишь меня. Что я — твоя».

И впервые за долгое время мне стало спокойно. По-настоящему спокойно.