Право на правду

                                     *     *     *                                     Настя

Я сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела, как за окном ползёт серый, безнадёжный свет. Уже за полдень, а я всё ещё здесь. В этой комнате. В этом доме.  Но одна.

Мысли метались в голове, как обезумевшие птицы, и ни одна не давала ответа.

Что мне делать?

Хорошо бы для начала поговорить с Кирой. Узнать, зачем она так поступила, зачем позвала меня в то кафе, зачем этот Саша... Но главное — я никак не могла забыть её взгляд. Тот самый, когда я обернулась перед выходом. В глазах Киры, моей единственной подруги, я увидела что-то совершенно незнакомое. Холодное. Чужое. Будто на меня смотрел совсем другой человек — тот, кого я не знала и, кажется, никогда не узнаю.

Я схватила телефон. Набрала её номер.

— Абонент временно недоступен...

В который раз за день.

Я отбросила телефон на кровать и зарылась лицом в колени. Бесполезно. Она не ответит. Значит, нужно встретиться лично. Пойти в клуб, где она работает. Она точно будет там вечером, на смене. Другого места у неё нет.

Но...

Я подняла голову и посмотрела на дверь. За ней — длинный коридор, лестница, холл, охрана. И Влад, который в последние дни стал моей тенью. Как я выберусь отсюда незамеченной? Если это вообще возможно.

А если поймают?

Я усмехнулась — горько, безрадостно. Интересно, насколько сильно я пожалею потом, когда Дамиан узнает, что я пыталась сбежать? Даже не сбежать — просто выйти. Без спроса. Нарушить правила.

Но я ведь не насовсем. Я вернусь. Я просто хочу узнать правду. Хочу оправдать себя в его глазах.

В его глазах...

Мысли снова свернули туда, куда я боялась заглядывать. Вчера. То, что произошло вчера.

Я так боялась, что он просто убьёт меня. Что не станет даже слушать, разбираться, верить. Что его гнев будет слепым и окончательным.

Но он слушал и просто смотрел своими тёмными глазами, в которых плескалась такая глубина, что я тонула. О том, как он взял меня — грубо, жадно, будто не мог насытиться. О том, как моё тело откликалось на каждое его движение, как я сама тянулась к нему, забыв про страх, про боль, про всё на свете.

А потом он ушёл.

Просто встал, оделся и вышел. Не оглянувшись. Не сказав ни слова.

Я осталась одна. Лежала на этой кровати, чувствуя, как тело ещё помнит его тепло, а внутри разрастается что-то холодное и липкое. Пустота. Самое страшное наказание, которое он мог для меня придумать.

Он простил меня? Поверил? Или просто... использовал и потерял интерес?

Я зажмурилась, прогоняя эти мысли. Сейчас нельзя об этом думать. Сейчас нужно понять другое.

Почему я так хочу оправдаться в его глазах? Почему мне так важно, чтобы он знал: я не предавала, я не хотела, я никого, кроме него...

Потому что я люблю его.

Эта мысль в который раз пришла тихо, но отчётливо, и от неё стало одновременно тепло и больно. Я люблю его. Со всей его жестокостью, со всеми правилами, со всей этой ледяной властью, от которой захватывает дух. Я люблю, когда он смотрит на меня — даже если в этом взгляде гнев. Я люблю, когда он прикасается ко мне — даже если эти прикосновения оставляют синяки. Я люблю, когда он рядом — потому что без него мир становится серым и плоским, как старый лист бумаги.

И именно поэтому я должна это сделать. Должна узнать правду. Должна принести ему доказательства, чтобы он больше никогда не сомневался. Чтобы смотрел на меня и видел не ту, что могла предать, а ту, что готова на всё ради него.

Я встала с кровати. Ноги слегка дрожали, но я заставила себя подойти к окну. Внизу, у входа в особняк, было пусто. Охрана стояла на своих местах, а вот Влада... Влада не было. И машины, на которой он обычно ездил, тоже.

Сердце забилось чаще. Может, уехал с Дамианом? Может, это шанс?

Я метнулась к двери, приоткрыла её и прислушалась. В коридоре было тихо. Только где-то далеко, на первом этаже, слышались приглушённые голоса прислуги.

Я представила себе дорогу. Главный вход охраняется, но есть чёрный ход — через кухню и подсобные помещения. Я видела его однажды, когда Влад вёл меня через эти коридоры. Если получится пройти незаметно, если никто не заметит...

Глупая, наивная надежда.

Но другой у меня не было.

Я быстро переоделась — натянула тёмные джинсы и чёрный свитер, которые нашлись в шкафу. Волосы собрала в низкий хвост, чтобы не мешали. На секунду задержалась перед зеркалом, поправила воротник. Из отражения на меня смотрела испуганная девчонка с огромными глазами, в которых горела отчаянная решимость.

— Я вернусь  — прошептала я своему отражению. — Я просто узнаю правду и вернусь. Ради него.

Выскользнув в коридор, я замерла на секунду, прислушиваясь. Тишина. Только где-то далеко, этажом ниже, слышались приглушённые голоса прислуги.

Главная лестница — слишком рискованно. Там всегда кто-то есть. Но я помнила, что слуги иногда говорили о чёрном ходе, о другой лестнице — той, что ведёт в подсобные помещения и дальше, к кухне. Я ни разу там не была, весь мой путь в этом доме всегда лежал от входа до спальни и обратно. Но сейчас другого выхода не было.

Я пошла прямо, стараясь ступать как можно тише, потом свернула налево, минуя главную лестницу. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая шаги. Коридоры тянулись бесконечной чередой поворотов и дверей, и я уже начала бояться, что заблудилась в этом огромном, чужом доме.

И тут я увидела знакомую дверь.

Кажется кабинет Дамиана. Тяжёлая, массивная, из тёмного дерева — я узнала её сразу. Но что-то было не так. Дверь была приоткрыта. Всего на несколько сантиметров, но этого было достаточно, чтобы заметить тонкую полоску света изнутри.

Я замерла. Дамиан всегда запирал кабинет. Всегда. Ключ он носил с собой, и я ни разу не видела эту дверь открытой.

Неужели он дома?

Сердце пропустило удар.

Почему-то стало страшно. Сама не понимая почему — ведь если он здесь, ничего плохого не случится, я просто иду мимо — но сердце сжалось, а в груди появился холодок.

И всё же ноги сами понесли меня к двери.

Я шагнула робко, почти на цыпочках, стараясь не издать ни звука. Осторожно заглянула в щёлку.

Пусто.

Кабинет был пуст. Тяжёлые портьеры задёрнуты, на столе горела только настольная лампа, отбрасывая тёплый круг света на стопки бумаг. Видимо, кто-то из прислуги после уборки забыл закрыть дверь.

Я выдохнула с облегчением и уже собралась уходить, нельзя было здесь задерживаться. Но мой  взгляд  упал на стены.

Книги.

Огромные стеллажи тянулись от пола до потолка, занимая всю стену напротив стола. Тысячи, даже десятки тысяч книг — в старинных кожаных переплётах, в современных суперобложках, в золотом тиснении и простых тканевых корешках. Они стояли ровными рядами, как солдаты на параде, и от них веяло такой основательной, спокойной силой, что у меня перехватило дыхание.

Тёмные переплёты плавно переходили в бордовые, бордовые — в золотистые, создавая идеальную цветовую гамму, от которой невозможно было оторвать взгляд. Ни одной случайной книги, ни одного выбивающегося оттенка. Всё было выверено, продумано, безупречно.

Как и всё в этом доме. Как и он сам.

Я нерешительно шагнула внутрь. Осторожно, будто боясь спугнуть тишину, подошла к ближайшему стеллажу и протянула руку. Пальцы скользнули по корешкам — кожа была прохладной и гладкой, бумага под пальцами чуть шершавилась.

И ни одной пылинки.

Я представила, сколько времени нужно, чтобы достать каждую книгу, протереть, поставить на место. Кто-то делал это аккуратно, с любовью. Или по приказу — тоже аккуратно, но без души.

Взгляд скользил по рядам, пока не зацепился за одну книгу. Она стояла чуть отдельно, будто её недавно брали и не успели поставить на место. Корешок выделялся на фоне остальных — тёмно-бордовый, с золотым тиснением, он казался старинным и очень дорогим.

Я потянулась и осторожно взяла её в руки.

«Кентерберийские рассказы». Джеффри Чосер.

Переплёт был потрясающий — тёмная кожа, потёртая на уголках, золотой обрез страниц, закладка из шёлковой ленты. Книга пахла стариной, пылью веков и ещё чем-то неуловимым, чем пахнут только настоящие сокровища. Казалось, она переносит меня в старую Англию, в те времена, когда паломники рассказывали свои истории по дороге в Кентербери.

Я слышала об этой книге. Мы проходили её в школе, мельком. Но то, что держала в руках сейчас, было не просто книгой. Это было произведение искусства. И стоило оно, наверное, целое состояние.

Неужели Дамиан читает это?

Мысль показалась странной и почему-то тёплой. В моём воображении он всегда был занят делами, цифрами, встречами. А тут — книги. Старинные, настоящие, которые кто-то выбирал с любовью.

Я провела пальцем по золотому тиснению на обложке, чувствуя под подушечками едва заметные выпуклости букв. И вдруг поймала себя на мысли, что улыбаюсь. Впервые за последние дни.

Какой же ты на самом деле, Дамиан?

Интерес взял своё. Забыв обо всём на свете — о том, что нужно торопиться, что я в чужом кабинете, что меня могут застукать в любой момент — я потянулась, чтобы открыть первую страницу.

Пальцы уже коснулись обложки, когда чей-то громкий голос оглушил меня, врезавшись в тишину, как пощёчина:

— А ну поставила на место!

Я вздрогнула так сильно, что книга чуть не выпала из рук. Но не успела я и глазом моргнуть, как последовал сильный, чёткий удар по рукам. От неожиданности пальцы разжались, и книга с глухим стуком упала на пол.

Я резко обернулась.

В дверях стояла Любовь Григорьевна. Её глаза горели таким торжеством, будто она только что поймала вора с поличным.

— Кто разрешал тебе сюда заходить? — голос её звенел от ярости. — Совсем забыла своё место?

От неожиданности и страха я дёрнулась, как от удара.

— Извините — выпалила я, чувствуя, как щёки заливает  краской. — Просто дверь была открыта, и я подумала... подумала, что Дамиан здесь...

Лицо женщины перекосило непонятной гримасой — смесь насмешки и такой откровенной злобы, что мне стало по-настоящему страшно.

— Думаешь, если дверь открыта, то можно туда заходить? — прошипела она, приближаясь. — Дамиан Викторович сюда даже слуг не пускает! Здесь убираюсь только я, и то в его присутствии. А ты думаешь, что имеешь право находиться здесь одна?

Она схватила меня за руку выше локтя — пальцы впились в кожу так больно, что я вскрикнула.

— А ну пошла отсюда!

Рывок был таким сильным, что я едва успела переставлять ноги. Женщина буквально вышвырнула меня из кабинета, но на пороге я зацепилась за ковёр и, не удержав равновесия, полетела вперёд, выставив руки.

Ладони с противным шорохом проехались по шершавому ворсу, сдирая верхний слой кожи. Острая боль обожгла содранные места.

— Ой! — вырвалось у меня, когда я поднялась на колени, разглядывая покрасневшие, саднящие ладони. — Что вы делаете? Я бы и сама вышла!

Любовь Григорьевна зло рассмеялась — смех был колючим, неприятным, будто скрежет металла по стеклу.

— Уж не думаю, — процедила она, нависая надо мной. — Не случайно же ты туда зашла. Наверняка тебя подослали, чтобы информацию украсть. Даже дверь взломала!

— Я ничего не взламывала! — вскочила я, чувствуя, как к горлу подступают слёзы от боли и несправедливости. — Она была открыта, и я просто...

— Открыта? — перебила она, и в её голосе зазвучало такое торжество, что у меня всё похолодело внутри. — Дамиан Викторович всегда её закрывает. Хватит лгать. Сегодня он узнает, кто передаёт информацию его конкурентам. Вот ты и попалась !

Она снова схватила меня за руку — на этот раз ещё сильнее, больно впиваясь пальцами в то место, где уже наливался синяк, — и потащила по коридору.

— Пустите ! — попыталась я вырваться, но хватка была железной. — Вы не имеете права!

— Посмотрим, что скажет хозяин, когда узнает, что его девочка шастает по кабинетам и ворует документы — бросила она через плечо, волоча меня вниз по лестнице, к главному холлу.

Сердце колотилось где-то в горле, содранные ладони горели, а в голове билась одна мысль: только не это. Только не снова. Если Дамиан поверит ей... если снова подумает, что я...

Когда мы спустились в холл, я в очередной раз дёрнулась, пытаясь вырвать руку из железной хватки Любови Григорьевны. Рванула что было сил — бесполезно. Её пальцы только сильнее впились в мою кожу, оставляя багровые следы.

— Пустите! — выкрикнула я — Что вы такое говорите ? —  но она лишь потащила меня дальше, не обращая внимания на мои попытки освободиться.

— Мам?

Голос раздался сбоку, и я увидела молодую горничную, которая подбежала к нам. Светлые волосы, испуганные глаза — Карина, кажется, так звали эту девушку. Я видела её пару раз в особняке.

Любовь Григорьевна даже не остановилась, только бросила через плечо:

— Кариночка, не видишь что ли ? Эта тварь пыталась предать Дамиана Викторовича! В кабинет забралась, документы хотела украсть. Сейчас запрём её, пока хозяин не приедет. А ну помоги маме!

Девушка на секунду замешкалась, но потом решительно схватила меня за вторую руку. Её пальцы, в отличие от материнских, были холодными и слегка дрожали, но хватка оказалась неожиданно сильной.

— Не трогайте меня ! — закричала я в отчаянии, дёргаясь в две стороны. — Помогите! Кто-нибудь!

Мой голос эхом разнёсся по пустому холлу, но никого не было. Охрана, прислуга — все будто сквозь землю провалились. Как назло.

Я рванулась снова, из последних сил, и чудом мне удалось высвободить руку из захвата Любови Григорьевны. Свобода длилась ровно секунду.

Рука Карины взметнулась в воздух и с резким, звонким шлепком опустилась на мою щёку.

Голова мотнулась в сторону, в глазах потемнело от неожиданности и боли. Я вскрикнула, прижимая ладонь к горящему лицу.

— Получи, дрянь! — выдохнула Карина, и я увидела её замах для нового удара. — Наконец-то.

Инстинктивно я выставила руки вперёд, закрывая лицо. Ладони с содранной кожей горели огнём, но я зажмурилась, готовясь к новой пощёчине.

Вместо этого раздался истошный крик.

Я распахнула глаза и не поверила тому, что увидела. Карина лежала на полу, извиваясь и хватаясь то за плечо, то за руку. Её крики, казалось, было слышно даже на улице — такие пронзительные, полные боли.

— А-а-а! Рука! — заходилась она в воплях, катаясь по мраморному полу. — Больно!

Я замерла, не понимая. Я ведь даже не дотронулась до неё. Совсем. Только руки выставила. Почему она упала?

Но думать было некогда. Я тут же опустилась рядом с ней на колени, чувствуя, как от страха и непонимания сжимается сердце.

— Всё в порядке? — выпалила я, глядя на её перекошенное от боли лицо. — Извини, я не хотела... я даже не...

— Что здесь происходит?

Голос за спиной был таким неожиданным и таким ледяным, что по коже побежали мурашки. Я медленно обернулась.

Дамиан стоял у входа.

Он только что вошёл — на плечах ещё было расстегнутое пальто, в руке ключи от машины. Его взгляд метался по сцене, разворачивающейся перед ним: я на коленях возле корчащейся Карины, Любовь Григорьевна, трясущаяся от ярости и указывающая на меня пальцем.

— Дамиан Викторович! — затараторила женщина, бросаясь к нему. — Эта... эта дрянь! Она в кабинет ваш забралась! Я поймала её там, она документы хотела украсть, я уверена! А когда мы с Кариной пытались её остановить, она набросилась на неё ! Ударила её! Посмотрите, что сделала с моей девочкой!

Я слышала её голос, но слова будто тонули в вате. Время замедлилось. Всё, что я слышала — это бешеный стук собственного сердца. Всё, что видела — его глаза. Тёмные, непроницаемые, смотрящие прямо на меня.

Я перевела взгляд на Карину, которая продолжала скулить на полу, держась за руку. Потом снова на Дамиана.

Он не поверит. Слишком много совпадений. Фото, кабинет, документы, драка... Кто я в его глазах после всего этого?

Любовь Григорьевна не унималась:

— Она ударила мою дочь, Дамиан Викторович ! Её точно подослали конкуренты или подкупили ! Нужно вызвать полицию, запереть её, пока...

Дамиан поднял руку.

Один жест — и женщина захлебнулась собственной речью, будто ей перекрыли кислород.

Он сделал два шага. Всего два, но расстояние между нами исчезло мгновенно. Его рука схватила меня за предплечье и рывком поставила на ноги.

Я стояла в сантиметре от него, чувствуя его дыхание, его запах, его ледяную ярость, которая, казалось, исходила от него физически. Ноги подкосились, но он держал меня, не давая упасть. Дыхание перехватило, в глазах потемнело от страха.

Вот и конец. На этот раз точно конец.

Я зажмурилась, готовясь к удару. К крику. К чему угодно.

— Это правда ? — его голос прозвучал низко и грубо.

Я открыла глаза. Смотрела на него и не могла пошевелиться. Слова застряли где-то в горле, превратившись в ледяной ком.

Он встряхнул меня — раз, другой.

— Я задал вопрос  — процедил он, и его глаза потемнели ещё сильнее, превратившись в две чёрные бездны.

Всё, что у меня получилось — отрицательно покачать головой. Медленно, едва заметно, но я не могла иначе. Голос отказал полностью.

И вдруг его хватка ослабла. Пальцы на моих плечах разжались, став почти бережными.

Он выдохнул. Спокойно, ровно, без тени той ярости, которую я ожидала.

— Хорошо.

Одно слово. Всего одно слово, от которого у меня подкосились колени.

Я смотрела на него, не веря. Он верит мне? После всего? После того, что видел?

Дамиан уже повернулся к Любови Григорьевне. Его голос стал жёстким, как лезвие ножа:

— С тобой я ещё разберусь.

Лицо женщины на миг стало растерянным, потом перекошенным от гнева и непонимания.

— Но... но она ударила мою дочь! — выкрикнула она, указывая на корчащуюся Карину. — Посмотрите, что она сделала с Кариной!

Дамиан перевёл взгляд на девушку, которая всё ещё ныла на полу, потирая ушибленную руку. Посмотрел холодно, оценивающе, будто видел перед собой не человека, а досадную помеху.

— Значит, заслужила, — отрезал он.

И в этом коротком ответе было столько ледяного презрения, что Любовь Григорьевна отшатнулась, будто ей дали пощёчину.

Я стояла рядом с ним, всё ещё не веря, и чувствовала, как по щекам текут слёзы. От облегчения. От страха. От того, что он... поверил. Просто поверил. Не спросив доказательств, не устроив допрос, не наказав.

— Пойдём — сказал он тихо, беря меня за руку.

Мы поднялись на второй этаж, но вместо того чтобы свернуть в спальню, Дамиан повёл меня в сторону кабинета.

Сердце снова забилось где-то в горле. Зачем? Почему туда?

Мне стало не по себе. Этот кабинет... сейчас он казался мне страшным местом. Местом, где час назад меня чуть не объявили воровкой. Местом, где книги пахли стариной, а воздух — им.

Но я молча шла рядом. Ноги дрожали, дыхание сбивалось, в груди всё ещё клокотали рыдания, которые я пыталась сдерживать. Я чувствовала себя маленькой, раздавленной, виноватой — хотя знала, что не сделала ничего плохого.

Дамиан открыл дверь и пропустил меня вперёд. Я шагнула внутрь, и он зашёл следом, закрывая за нами тяжёлую створку. Щелчок замка прозвучал как выстрел.

— Ну, проходи, — его голос был тихим, но это был приказ. Ладонь легла мне на спину и мягко, но настойчиво подтолкнула вперёд.

Мы прошли мимо стеллажей — я не смотрела на них, боялась даже взглянуть в ту сторону — и остановились у небольшого дивана тёмно-синей кожи. Того самого, на котором, кажется, никто никогда не сидел.

— Садись, — кивнул он.

Я опустилась на край дивана, сжавшись в комок. Руки сами собой вцепились друг в друга, пальцы нервно теребили содранную кожу на ладонях, и я даже не чувствовала боли — только этот противный, липкий страх.

— Я... — попыталась начать, но слова выходили рваными, прерывистыми, не складывались в предложения. — Я... я её не била... правда... Дамиан, я клянусь, я не...

Он не дал мне договорить.

Дамиан опустился на корточки прямо передо мной, так что его лицо оказалось на уровне моих коленей. Его руки — тёплые, сильные — накрыли мои, осторожно разжимая судорожно сцепленные пальцы.

— Я знаю — сказал он тихо. — Ты бы никого не ударила.

Его большой палец начал медленно, успокаивающе гладить мои запястья, и от этого простого прикосновения по телу разлилось что-то тёплое. Страх не ушёл, но стал чуть менее острым, чуть менее удушающим.

Я смотрела на его руки, на то, как бережно они держат мои — такие израненные, дрожащие, жалкие. И в горле снова защипало, но уже не от ужаса.

Он встал, подошёл к столу, налил в стакан воды и вернулся ко мне.

— Выпей. И успокойся.

Я протянула руки — они дрожали так сильно, что стакан едва не выскользнул. Сделала два маленьких глотка, чувствуя, как вода обжигает холодом пересохшее горло. Потом отдала стакан обратно.

Несколько глубоких вдохов. Потом ещё. Медленно, с трудом, но пульс начал выравниваться, а рыдания — затихать.

Дамиан смотрел на меня всё это время. Ждал. Не торопил.

Когда я наконец успокоилась, он сел напротив — на низкий столик, отделявший диван от кресла. Но его лицо все равно было выше моего. Взгляд — тяжёлый, изучающий.

— А теперь рассказывай — произнёс он. Тон стал жёстче, командным. Лимит нежности, видимо, был исчерпан.

Но выхода не оставалось. И я рассказала.

Всё.

— Я... я не знала, что делать — начала я, и голос снова дрогнул, но я заставила себя продолжать. — После того, что случилось... после того, как ты ушёл... я не могла просто сидеть и ждать. Я думала... думала, что ты мне не поверишь. Что навсегда останусь в твоих глазах той, кто... кто это сделала. Даже если ты ничего не сказал, даже если ты... даже после всего... я сама себе не могла простить, что оказалась там. Что позволила этому случиться.

Слёзы текли по щекам, и я вытерла их тыльной стороной ладони, но они всё равно лились снова.

— Я хотела найти доказательства. Сама. Своими руками. Понять, кто это сделал, зачем... Я думала, если я принесу тебе правду, если докажу, что я не предавала, что я... что я никогда, слышишь, никогда не посмотрела бы на другого...

Я всхлипнула, прижав руку к груди, туда, где сердце билось так громко.

— Ты не представляешь, как мне было больно, когда ты смотрел на ту фотографию. Не потому что ты злился — потому что ты мог подумать, что я... что я способна на такое. Что я могу быть с кем-то, кроме тебя.

Я подняла на него глаза, полные слёз.

— Я люблю тебя, Дамиан. Ты — единственное, что у меня есть. Я не знаю, как это объяснить, но когда ты рядом — я живу. А когда ты уходишь... — голос сорвался. — Когда ты ушёл вчера, я думала, что умру. Не от страха, не от боли — от того, что ты оставил меня одну.

Я вытерла слёзы и продолжила, уже тише:

— Я хотела выскользнуть незаметно. Найти Киру. Понять, зачем она это сделала. Мне было всё равно, что будет, если меня поймают. Потому что важнее было оправдаться в твоих глазах.

Я перевела дыхание.

— А дверь... дверь в кабинет была открыта. Я подумала, что ты здесь. Что ты вернулся. Я просто хотела увидеть тебя. Хотя бы на секунду. Я заглянула, но там никого не было. А потом я увидела книги... они такие красивые. Одна привлекла моё внимание, и я... я взяла её посмотреть. Всего на минуту. Я понимаю, что не имела права заходить сюда без спроса. Понимаю, что не должна была ничего трогать. Это твой кабинет, твои вещи... прости меня.

Голос задрожал, когда я вспомнила крик Любови Григорьевны, удар по рукам, падение книги.

— А потом пришла Любовь Григорьевна. И начала кричать, что я воровка, что документы краду, что меня подослали. Я пыталась объяснить, но она не слушала. Она потащила меня вниз, а там была её дочь... Карина. Я не знаю, что случилось. Я не толкала её, не била — я только выставила руки, чтобы защититься. А она упала. Я правда не знаю, почему. Я не хотела, чтобы кто-то пострадал.

Я снова разрыдалась, закрыв лицо руками.

— Я никогда бы тебя не предала, — прошептала я сквозь слёзы. — Никогда. Ты можешь делать со мной что хочешь — наказывать, кричать, запирать... но только не думай, что я способна на такое. Потому что это убьёт меня быстрее, чем любая твоя пуля.

Я опустила руки и посмотрела на него — на своего мучителя, своего спасителя, свою самую страшную и самую прекрасную любовь.

— Я знаю, что ничего не стою в твоих глазах. Знаю, что я — всего лишь игрушка, собственность, вещь. Но даже у вещей есть душа, Дамиан. И моя душа кричит только одно имя. Твоё.

Тишина.

Я замолчала, обессиленная, раздавленная этой исповедью. В комнате было тихо, только моё прерывистое дыхание нарушало звенящую пустоту.

Дамиан смотрел на меня. Долго. Не отрываясь. В его глазах было что-то, чего я не могла прочитать — слишком глубокое, слишком тёмное.

А потом он сделал то, чего я совсем не ожидала. Потянулся и притянул меня к себе.