Цена предательства

Когда дверь закрылась, в кабинете повисла звенящая тишина, контрастирующая с гулом клуба за стеной. Я молча изучал её. Страх на её лице был настоящим, липким. Но под ним читалось и что-то ещё — упрямство, отчаяние, готовность врать.

— Говори — бросил я, и слово прозвучало как щелчок бича.

Она вздрогнула, её губы задрожали.

— О чём? Я... я не знаю, зачем я здесь.

Я медленно поднялся из-за стола и сделал шаг в её сторону. Она инстинктивно отпрянула, ударившись спиной о дверь.

— Не прикидывайся дурочкой. Или я из тебя её сделаю. Настоящую.

Она сглотнула, её глаза наполнились паникой.

— Так не хотела сюда идти — продолжил я, останавливаясь в полуметре от неё. Мой голос был тихим, но каждое слово падало, как камень. — Боишься, что узнаю? Ну так вот я уже знаю. Твой дружок, Саша... прокололся сразу же после простреленных коленок. Спрашиваю в последний раз. Мне ничего не стоит сделать и из тебя инвалидку, которую твой больной папочка будет вынужден сам вывозить на прогулку. Если ему, конечно, хватит на это сил.

Упоминание отца, вырванное из контекста её жизни и брошенное ей в лицо как инструмент пытки, сработало лучше любого физического насилия. Всё сопротивление вылетело из неё. С рыданием, которое больше походило на стон, она рухнула на колени, схватившись за край моего стола.

— Умоляю! Не надо! Я всё скажу! — её голос сорвался, слёзы потекли по щекам. — Я не хотела! Папа... он болеет, лечение дорогое! Я сколько ни работала — не хватало! А потом... потом позвонила какая-то женщина. Я спросила, откуда у неё мой номер, она сказала — мне это знать не обязательно. Сказала... сказала, что заплатит большую сумму, если я помогу. Клянусь, я не знаю, кто она!

— Дальше — отрезал я, не выражая ни капли интереса к её семейной драме.

— Она сказала... она знала, что Настя моя подруга. Сказала, что мне нужно позвать Настю куда-нибудь и... сфотографировать её с каким-нибудь парнем. «За интересным занятием». Сказала, способ не важен. Ей нужно было всего лишь фото. Я... я попросила Сашу. Он не отказался бы от лёгких денег. Ему просто нужно было поцеловать её, когда я отойду. А я... я сфотографировала всё на его телефон и отправила той женщине. Я не могла себя подставлять! У меня же папа! — она захлёбывалась рыданиями, прижимаясь лбом к холодной деревянной кромке стола. — Умоляю, не делайте мне ничего! Я должна заботиться об отце! Я не могу его оставить! Я бы не стала подставлять Настю, она правда моя подруга... просто... по-другому я бы не спасла папу! Я даже не знала зачем это фото.

Она рыдала у моих ног, её тело содрогалось от истерики. Её история была полна дыр, как решето. «Не знаю, кто эта женщина». «Просто позвонила». «Хотела спасти папу». Пафосная, грязная ложь, приправленная слезами.

Я смотрел на неё сверху, убедившись, что угроза отцом достигла цели, но не удовлетворившись её сбивчивыми, грязными оправданиями. Слова были слабым инструментом. Ей нужно было напомнить о языке, который она понимала лучше.

Без предупреждения, одним резким движением, я впился пальцами в её волосы у виска и затылка, туго сжав прядь, и грубо отклонил её голову назад. Она вскрикнула от неожиданности и боли. Моя другая рука схватила её за челюсть, большим и указательным пальцами вдавившись в суставы возле ушей, заставляя её смотреть прямо на меня.

— Последний раз. Вся правда. Кто, как, зачем ? — прозвучало у неё над лицом, каждый слог отчеканен, как пуля в патроннике.

Она захлёбывалась слезами, слова путались с рыданиями.

— Я... клянусь... это всё! Больше ничего не знаю! Поверьте... умоляю вас, поверьте... папа...

Её нытьё, этот липкий поток страха и лжи, действовал на нервы. Я отпустил её челюсть, дав руке скользнуть вниз, к внутреннему карману пистолета. Я достал его — холодный, тяжёлый, безмолвный аргумент. Её глаза, полные слёз, расширились, увидев его, но осознание пришло не сразу.

Я снова сжал её челюсть, на этот раз сильнее, вынуждая челюстные мышцы ослабнуть, и не просто вставил ствол ей в рот. Я ударил им по её передним зубам, заставив её вздрогнуть от звонкого щелчка эмали о металл. Потом провёл холодным дулом по её нижней губе, отодвинул её, и только потом воткнул пистолет ей в рот, глубоко, так что ствол упёрся в мягкое нёбо

Холодный металл скользнул по языку. Её тело затряслось в судорогах чистого, животного ужаса. Из горла вырвался приглушённый, пузырящийся визг, смешанный со слюной и слезами.

— Говори — приказал я спокойно, не двигая стволом. — Но теперь только правду. Каждую деталь. Или я начну проверять, насколько крепки твои коренные зубы, после чего украшу стену твоими мозгами.

Она замотала головой, насколько позволяла хватка в волосах и ствол во рту. Звуки, которые она пыталась издать, были нечленораздельным мычанием. Глаза её молили о пощаде.

— М-м-м... н-не... — булькало у неё в горле. Она пыталась говорить сквозь металл, слюна стекала по её подбородку и холодному воронёному стволу. — Нн-не зн-наю... т-только н-номер... зв-звонила... с-с н-него...

Вот оно. Первая кроха. Но недостаточная.

Я медленно, не торопясь, извлёк ствол из её рта. Металл вышел влажным и блестящим. Она судорожно глотнула воздух, давясь и кашляя. Прожёг дульным срезом полосу по её мокрой от слёз щеке, оставив красный след. Я использовал его, чтобы легко, почти лаская, заправить выбившуюся мокрую прядь ей за ухо. Жест был интимным и оскверняющим одновременно.

— Прекрасно — прошептал я, и в моём шёпоте не было ничего, кроме льда. — Теперь доставай телефон. Найди этот номер. И передай мне. Быстро. Я устал от твоего нытья.

Она, всё ещё содрогаясь, потянулась трясущимися руками к карману своей униформы. Её пальцы не слушались, скользили по ткани. Телерон выпал на пол с глухим стуком. Она ахнула, бросив на меня панический взгляд, но, встретившись с моим неподвижным взором, тут же наклонилась, сгребая его с пола. Второй раз он чуть не выскользнул из её потных ладоней.

Наконец, с дрожью, перебирая историю вызовов, она нашла его — неизвестный номер, несколько дней назад. Она протянула мне телефон, экран был заляпан слезами и отпечатками.

Я взглянул на номер, запомнил его одним беглым взглядом, но не взял аппарат.

— Теперь позвони, — скомандовал я. — Скажи, что тебе нужны ещё деньги. Скажи, что если не получишь наличными завтра, ты пойдёшь ко мне и всё расскажешь. Чётко. Без истерик.

Её лицо исказилось от нового витка страха. Звонить заказчику? Это было страшнее, чем пистолет во рту.

— Я... я не смогу...

— Сможешь — я снова легонько ткнул стволом в её мокрую от слёз щёку. — Или я найду для тебя другой способ замолчать. Постоянный. Перестань реветь и делай, что сказано.

Конечно я мог бы просто сново пробить этот номер по базе, но мне нужно было поймать их с поличным. Тем более гарантий что номер принадлежит именно заказчику не было.

Она сглотнула, пытаясь подавить спазмы в горле. Её палец, скользкий от пота, нашёл кнопку вызова. Она поднесла телефон к уху, и в тишине кабинета стало слышно только её прерывистое дыхание и тихий, методичный щелчок — это я снял предохранитель на своём пистолете. Звук был едва слышен, но для неё он прозвучал громче любого гудка в трубке.

Лицо её побелело. Гудки казались вечностью. Её взгляд был прикован к чёрной дыре ствола, неподвижно направленного в пространство между её глаз.

Она зажмурилась, когда в трубке на той стороне, наконец, раздался звук.

Гудки оборвались. В трубке воцарилась тишина, а затем — женский голос, отрывистый и настороженный. «Алло?»

Кира сделала судорожный глоток воздуха. Её голос, когда она заговорила, сначала сорвался на хриплый шёпот, но она тут же, под моим ледяным взглядом и чёрной точкой дула перед лицом, попыталась взять себя в руки.

— Э-это я, — выдавила она, и голос её дрожал, как натянутая струна. Она сжала телефон так, что костяшки побелели, пытаясь физически подавить тремор в руке. — Нужно... нужно встретиться, лично !

Она замолчала, услышав резкий вопрос в трубке. Слёзы снова навернулись на глаза, но она зажмурилась, пытаясь сосредоточиться на словах, а не на страхе.

— Нет, ничего не случилось — сказала она, и её тон стал чуть ровнее, искусственно-деловитым, но под этим фальшивым спокойствием прослушивалась та же липкая паника. — Просто... просто нужны ещё деньги. Дополнительно. Случай... он оказался сложнее. Риск был больше. Вы же понимаете.

Она слушала, кивая, будто собеседница могла её видеть. Потом, стиснув зубы, чтобы они не стучали, добавила более твёрдо.

— Завтра. Без отсрочек. И... и только наличными. Никаких переводов и курьеров.

В трубке что-то зашипело, голос стал резче, угрожающе-вопрошающим. Кира покачала головой, даже не осознавая этого.

— Иначе... иначе я пойду к нему. Прямо скажу всё. У меня нет выбора. — Последнюю фразу она произнесла уже почти шёпотом, и в нём звучала неподдельная, горькая правда.

Разговор оборвался так же резко, как и начался. Она медленно опустила руку с телефоном, словно он весил центнер. Лицо было мокрым от слёз и пота.

— Они... они согласны — прошептала она, глядя куда-то в пространство перед собой. — Передадут завтра. В парке. У фонтана. В полдень.

Она стояла на коленях, съёжившись, её плечи всё ещё подрагивали от подавленных рыданий. Задание было выполнено, но в её глазах не было облегчения — только пустота и новый, глубокий ужас от того, во что она ввязалась.

Я наблюдал за ней, не выражая ни одобрения, ни разочарования. Моё лицо оставалось непроницаемой маской. Я медленно опустил пистолет, но не убрал его.

— Хорошо, — произнёс я ровным, лишённым эмоций тоном. — Завтра в полдень ты пойдёшь в парк. Возьмёшь деньги. Будешь вести себя естественно.

Я сделал паузу, давая этим словам осесть в её сознании, промокшем от страха.

— Но ты не будешь там одна. Мои люди будут следить за тобой с момента, как ты выйдешь из дома, и до момента, как вернёшься. Они будут везде: в машинах, среди гуляющих, везде. Если ты попытаешься предупредить их, сбежать или сделать что-то глупое... — я не стал договаривать, лишь провел дулом пистолета по линии её щеки — ...то твой больной отец узнает, как его доченька зарабатывает деньги и я говорю не только про клуб... И это будет последнее, что он узнает. Поняла?

Я не кричал. Не повышал голос. Но каждое слово было чётким, неопровержимым, как приговор. Кира беззвучно кивнула, не в силах оторвать взгляд от холодного металла у своей кожи.

Я смотрел на неё сверху. Колени её подгибались, тело всё ещё сотрясала мелкая дрожь, но главное было сделано. Она сломалась. Теперь оставалось только добить, чтобы закрепить результат.

— Ты можешь идти, — произнёс я ровно, убирая пистолет в кобуру. — Но помни одну простую вещь.

Она подняла на меня заплаканные, опухшие глаза, в которых плескалась такая глубина ужаса, что даже мне на миг стало любопытно — сколько ещё способен выдержать человеческий организм, прежде чем просто отключится.

— Если ты попытаешься их предупредить — продолжил я, наклоняясь к ней и понижая голос до почти ласкового шёпота — если попробуешь сбежать или сделать хоть одно движение, которое покажется моим людям подозрительным... это будет бесполезно. Я найду тебя. Всегда. Где бы ты ни была, в какую бы нору ни зарылась.

Я выпрямился, глядя на неё сверху вниз.

— А после того, как я тебя найду, тебе станет очень, очень плохо. Намного хуже, чем сегодня. Настолько плохо, что сегодняшний вечер ты будешь вспоминать с ностальгией, как лучший в своей жизни. Ты поняла меня?

Она закивала, быстро, судорожно, как китайский болванчик. Из её горла вырвался сиплый, сдавленный звук, который должен был означать «да».

— Я... я всё поняла... — прошептала она, глотая слёзы и воздух одновременно. — Клянусь... я ничего... ничего не скажу...

— Вот и умница, — мои губы тронула холодная, мимолётная усмешка. — Иди.

Она вскочила, пошатнулась, едва не упав, схватилась за дверную ручку дрожащей рукой, толкнула дверь и вывалилась в коридор, спотыкаясь на ровном месте. Я слышал, как её каблуки дробно стучат по полу, удаляясь, пока не стихли совсем.

Я выждал минуту. Может, две. В голове укладывались детали: голос в трубке, назначенная встреча, завтрашний полдень. Хорошо. Всё шло так, как я и планировал.

Я достал телефон и набрал номер Влада. Тот ответил после первого же гудка.

— Слушай внимательно, — сказал я без предисловий. — Кира сейчас выйдет из клуба. Ты берёшь её под наблюдение. С этого момента и до особого распоряжения — ты её тень.

В трубке повисла тишина — Влад слушал, впитывая каждое слово.

— Мне нужно знать всё. Где она бывает, с кем встречается, о чём говорит. Особенно — кому звонит. Все звонки прослушивать, каждый контакт фиксировать. Она сейчас — наш ключ к тем, кто стоит за этой историей. Если она сделает хоть одно движение, которое покажется подозрительным — ты докладываешь мне немедленно. В любое время суток.

— Понял — коротко ответил Влад. В его голосе не было ни вопросов, ни сомнений — только холодная, профессиональная готовность. — Спутниковый маячок в её сумочку подкинуть ? Или ставить будем только прослушку ?

— И то, и другое — я говорил ровно, будто обсуждал план закупок для офиса. — Маяк поставь, пока она внутри. Прослушку на её личный и рабочий телефоны активируй к утру. Чтобы ни одна муха не пролетела мимо.

— Будет сделано.

Я отключился и положил телефон на стол. В кабинете снова воцарилась тишина, но теперь она была другой — рабочей, деловой. Шахматная партия продолжалась. Фигуры расставлены, следующий ход — за мной.

Я подошёл к окну и посмотрел на ночной город, мерцающий тысячами огней. Где-то там, в этом муравейнике, пряталась женщина, посмевшая бросить мне вызов. Она ещё не знала, что её пешка только что превратилась в моего соглядатая. Что каждый её шаг теперь отслеживается, каждый вздох — записывается.

Завтра в полдень. Будет интересно.

Подойдя к столу я отключил телефон и откинулся в кресле. В кабинете снова стало тихо — только гул клуба за толстыми стенами напоминал о том, что где-то там, внизу, кипит чужая, беззаботная жизнь.

Я провёл ладонью по лицу, с силой надавив пальцами на переносицу. В висках пульсировала тупая, надоедливая боль — верный признак того, что организм требует либо сна, либо виски. Ни того, ни другого я пока не планировал.

Усмешка вырвалась сама собой — короткая, безрадостная, почти злая.

Чем я занимаюсь?

Мысль пришла неожиданно, застав врасплох своей абсурдностью. Я, человек, который за неделю прокручивает суммы, равные бюджету столицы, который держит в кулаке десятки бизнесов и сотни жизней, — я сижу здесь, в своём кабинете, и трачу вечер на то, чтобы... что ? Ловить каких-то мелких шавок, раскручивать заговор уровня дешёвого сериала, угрожать пистолетом перепуганной официантке?

Из-за неё. Из-за одной куколки с большими глазами и дрожащими губами.

Чёрт.

Я сжал переносицу сильнее, до боли. Эта девочка, со всей её наивной, разрушительной любовью, пролезла под кожу быстрее и глубже, чем кто-либо за последние годы. И теперь я, как мальчишка, разбираюсь с её «подругами», вычисляю заговорщиков, втыкаю пистолет в чужие рты...

Усмешка сползла с лица, оставив после себя только усталую, холодную гримасу.

Хватит рефлексии. Дело сделано. Куколка — моя. И раз уж я в это ввязался, раз уж она каким-то чудом стала для меня важнее, чем все эти миллионы и сделки, — я буду играть по-крупному. До конца. Потому что если кто-то думает, что может использовать её, чтобы добраться до меня, — они глубоко заблуждаются. Я сам использую всех. И каждому воздам по заслугам.

                                  *     *     *

                                     Кира

                                  *     *     *

Я вылетела из кабинета, как пуля, выпущенная из того самого пистолета, который только что был у меня во рту. Дверь с гулким стуком захлопнулась за спиной, отсекая кабинет — этот ледяной ад с его хозяином — от остального мира, но запах металла и страха, казалось, въелся в кожу намертво.

Ноги не слушались. Они двигались сами, на автомате, неся моё тело по коридору, а сознание... сознание осталось там. На коленях. Под дулом. В чёрной дыре ствола, которая смотрела мне в самые зрачки и обещала смерть.

«Твой больной отец узнает, как его доченька зарабатывает деньги».

Мысль билась в висках раскалённым молотом. Папа. Папа в своей комнате, смотрит телевизор, не знает, не догадывается, что его дочь только что целовалась со смертью. Что завтра... что завтра её пошлют на встречу, где всё может кончиться. И если она ошибётся, если сделает не тот шаг, не так посмотрит — его слова сбудутся. Она не увидит отца больше никогда. Или увидит — но в таком виде, что лучше бы не видела.

Перед глазами всё плыло. Слёзы застилали мир мутной, солёной пеленой. Я не видела ни стен, ни дверей, ни лестницы впереди — только размытые пятна света от бара и темноту пролётов.

Лестница... Забыла про лестницу..

Нога шагнула в пустоту.

Воздух оборвался в груди, тело уже летело вниз, и сознание на миг пронзила острая, почти облегчающая мысль: «Вот и всё. Сейчас больно — и конец. Может, даже лучше...»

Но вместо жёсткой встречи с металическими ступенями меня рвануло назад, вверх, с такой силой, что клацнули зубы.

— Твою мать, Кузьмина, ты что творишь?!

Голос прорвался сквозь ватную пелену шока. Чьи-то руки — железные, неожиданно сильные — вцепились в мои предплечья и рванули на себя, прижимая к стене, чтобы не упала. Я заморгала, силясь сфокусировать взгляд, и сквозь слёзы увидела перекошенное от злости лицо.

Артём... Непосредственный начальник. Тот, кто втолкнул меня в кабинет хозяина.

— Совсем охренела?! — рычал он, но в голосе сквозь грубость пробивалось что-то ещё — может, испуг от того, что она чуть не разбилась у него на глазах. — Забыла, как по лестнице ходить? А если бы клиента с ног сбила? Сама бы разбиралась за причинённые неудобства?! Ты хоть представляешь, какие здесь люди бывают?!

Он тряс меня за плечи, выговаривая стандартные угрозы для провинившейся официантки, но слова долетали до меня, как сквозь толщу воды. Я смотрела на его злое, но такое живое, лицо и чувствовала, как из глаз снова текут слёзы — беззвучно, бесконтрольно, градом.

— Из... извините... — выдохнула я одними губами.

Попыталась отстраниться, высвободиться, чтобы бежать дальше, прятаться, забиться в щель, где меня никто не найдёт. Но его пальцы только сильнее сжались на моих руках, удерживая на месте.

Я замерла, чувствуя, как сквозь страх пробивается новое, незнакомое ощущение — его ладони были тёплыми. Живыми. Не ледяными, как те, что только что сжимали пистолет.

Артём смотрел на меня. Несколько секунд. И в его взгляде что-то неуловимо изменилось. Злость не исчезла, но под ней проступило что-то другое — может, усталое понимание. Может, вопрос. Он видел достаточно в этом клубе. Видел, кто выходит из кабинета хозяина и в каком состоянии.

— Всё в порядке? — спросил он, и голос его прозвучал непривычно тихо. Без привычной грубости.

Вопрос ударил под дых сильнее, чем падение. В порядке ? Я ? У которой только что во рту был пистолет? Которую трахали взглядом и приказывали играть роль в чужой смертельной игре? Которая завтра, может быть, не вернётся домой?

Я открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли где-то в горле, сплетясь с рыданиями. Я просто смотрела на него — огромными, опухшими, совершенно безумными глазами, и молчала.

— Я... да... всё хорошо — выдавила наконец, и мой голос прозвучал хрипло, надтреснуто, как у старой пластинки. — Спасибо.

Я снова попыталась отстраниться, и на этот раз он меня отпустил. Руки упали, и я сразу же рванула вниз по лестнице, не оборачиваясь, слыша за спиной только глухой стук собственных каблуков и тяжелый вздох, который, может быть, мне просто почудился.

Внизу, в холле, мелькнули удивлённые лица охраны. Я пронеслась мимо, не видя их, вылетела на улицу, и холодный мартовский воздух ударил в лицо, обжигая мокрые щёки, забираясь под тонкую униформу, выстужая лёгкие.

Я бежала по улице, и ветер выдувал из головы остатки мыслей, оставляя только одно: «Он будет следить. Он знает всё. Но сейчас — сейчас я ещё жива. Надо дожить до завтра. Надо...»

Ноги несли меня в темноту, а в спину, казалось, упирался чей-то невидимый, ледяной взгляд.

Я бежала.

Нет, не бежала — меня несло. Тело двигалось на чистом адреналине, подгоняемое ужасом, который до сих пор пульсировал где-то под рёбрами тяжёлыми, неровными толчками. Каблуки стучали по асфальту дробно, отчаянно, как пулемётная очередь, и каждый шаг отдавался в висках горячей, пульсирующей болью.

Вокруг проплывали тёмные витрины, редкие прохожие, мокрые после дождя фонари, размазывающие жёлтый свет по лужам. Я ничего не видела. Перед глазами стояло одно: чёрная дыра ствола, его холодные глаза, его губы, шевелящиеся у самого уха: «Твой больной отец узнает...»

Воздух рвал лёгкие, обжигал горло. Я не чувствовала холода, хотя зимний ветер пробирал тонкую униформу насквозь, заставляя кожу покрываться мурашками. Я даже забыла взять куртку и просто обхватила себя руками. Всё тело было ватным, чужим, будто не моим.

Потом шаги стали сбиваться. Я перешла на быстрый шаг, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, мешая думать.

Думать.

Мысль пришла неожиданно, холодным уколом сквозь панику. Я замедлилась ещё больше, пока шаги не стали совсем медленными, почти бре́дущими. Ноги гудели, подкашивались, но я заставила себя идти. Просто идти. Потому что если остановлюсь — упаду. И, кажется, уже не встану.

Ветер обволакивал. Холодный, липкий, он забирался под одежду, под кожу, под череп, пытаясь выстудить тот жаркий ужас, что ещё плескался внутри. Но ужас не уходил. Он въелся намертво, пророс корнями в каждую клетку.

Папа.

Мысль ударила наотмашь, заставив споткнуться на ровном месте. Я схватилась за фонарный столб, чтобы не упасть, и замерла, тяжело дыша.

Что будет с ним, если меня не станет?

Картинка всплыла перед глазами мгновенно, будто я уже видела это сотню раз в самых страшных снах: маленькая, уютная квартира, тусклый свет торшера, его кресло у окна, где он любит сидеть с газетой. А в кресле — он. Один. Сгорбленный, постаревший сразу на десять лет, с трясущимися руками и пустыми глазами, которые смотрят в одну точку на стене.

Телефон, который звонит и звонит, а ответить некому. Таблетки на тумбочке, которые кончаются, а новых нет. Холодильник, где пусто, потому что некому сходить в магазин. И тишина. Такая густая, вязкая тишина, в которой можно утонуть.

Он не переживёт.

Я знала это точно, как знала своё имя, как знала, что завтра взойдёт солнце. Мама ушла давно, когда я была совсем мелкой, не выдержала вечной нужды, вечного «нет денег», вечного «потерпи». Она выбрала другую жизнь — лёгкую, сытую, без больного мужа и вечно уставшей дочери. Я её не винила. Но и не простила. И с тех пор вся ответственность за отца лежала только на мне. На моих плечах. На моей шее.

Я не могу его оставить.

Слёзы снова потекли по щекам — горячие, злые, бессильные. Я вытерла их рукавом, но они текли снова, и снова, будто во мне открылся какой-то бездонный солёный источник.

Я предала Настю.

Мысль пришла и повисла в голове тяжёлым, грязным комом. Настя. Моя единственная подруга. Та, кто слушала мои бесконечные жалобы на жизнь, кто не отвернулась, когда узнала про больного отца, кто поддерживала, когда я пропадала на подработках. Добрая, светлая, наивная Настя с её огромными голубыми глазами.

Я отдала её на растерзание.

Я сделала это сама. Своими руками. Позвонила Саше, договорилась, спланировала, сфотографировала этот чёртов поцелуй и отправила той женщине. Знала ведь, чувствовала, что ничем хорошим это не кончится. Но зачем-то сделала. Ради папы. Ради его лечения. Ради того, чтобы он ещё пожил.

Прости меня, Настенька. Прости, если сможешь.

Я снова пошла. Медленно, почти волоча ноги по мокрому асфальту. Город вокруг жил своей обычной ночной жизнью: где-то смеялись, где-то сигналили машины, где-то играла музыка из открытого окна. А я шла сквозь всё это призраком, невидящим взглядом провожая огни и лица.

В голове крутилось одно и то же, как заевшая пластинка: «Что будет завтра? Что будет, если та женщина заподозрит неладное? Что будет, если люди Дамиана решат, что я недостаточно испугана? Что будет, если он всё-таки убьёт меня, а папа останется один?»

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони до боли. Острая вспышка отрезвила на секунду, выдернув из липкой трясины отчаяния.

Нельзя раскисать. Нельзя. Завтра — встреча. Завтра — шанс выжить. Завтра — шанс, что этот кошмар закончится.

Или начнётся с новой силой.

Я подняла голову и посмотрела на небо. Серое, тяжёлое, низкое — оно давило на плечи, как бетонная плита. Ни звёзд, ни просвета. Только тьма и мокрые космы облаков.

Папа, ты даже не знаешь, что я сделала ради тебя. И, наверное, никогда не узнаешь.

———-

Я шла, не чувствуя ног. Они двигались сами, на автомате, вынося тело всё дальше от этого проклятого клуба, от этого кабинета, от его ледяных глаз. В голове было пусто и одновременно до краёв заполнено кошмаром.

Резкий сигнал сзади заставил меня подпрыгнуть на месте. Сердце рухнуло куда-то в желудок, обливая всё внутри ледяной волной адреналина. Я резко обернулась, готовая бежать, кричать, умереть — и застыла.

Чёрный «Lexus». Тонированные стёкла. Переднее окно плавно опустилось, и в проёме показалось лицо, которое я надеялась больше не увидеть сегодня.

Артём.

— Садись, — бросил он коротко, даже не поздоровавшись.

Ноги предательски задрожали. Я сделала шаг назад, вжимаясь спиной в холодную стену какого-то здания. Только не это. Только не снова. Не опять. Я не выдержу. Ещё один допрос, ещё один пистолет, ещё одна угроза — и я просто рассыплюсь на части прямо здесь, на мокром асфальте.

— Я... я не... — залепетала я, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам.

Артём усмехнулся. Коротко, безрадостно, но в этой усмешке не было того холода, от которого сворачивается кровь. Было что-то другое. Усталое. Почти человеческое.

— Не бойся, — сказал он, и голос его прозвучал неожиданно ровно. — Просто подвезу. Ты куртку забыла.

Он кивнул на переднее пассажирское сиденье. Там, на чёрной коже, аккуратно сложенная, лежала моя куртка. Та самая, в которой я пришла в клуб. Которую сняла в раздевалке и, кажется, оставила на вешалке, когда меня вызывали «на разговор».

Я смотрела на неё и не могла поверить. Он что, правда? Из-за этого? Из-за чёртовой куртки?

Ветер продувал тонкую униформу насквозь, забираясь под кожу ледяными пальцами. Я уже не чувствовала губ — они, кажется, посинели. Зубы выбивали мелкую дробь, которую я не могла контролировать.

Терпеть этот холод больше не было сил.

Я приняла решение за секунду. Хуже, чем уже было, не станет. Если он приехал меня убивать — убил бы сразу, не предлагая сесть в машину. Если пытать — уже пытали. Вряд ли он придумает что-то страшнее того, что я пережила сегодня.

Я шагнула к машине. Рука дрожала, когда я открывала дверцу. Плюхнулась на сиденье, схватила куртку и зарылась в неё лицом, натягивая на плечи, вдыхая знакомый запах дома, тепла, нормальной жизни.

В салоне было тепло. Горячо. Обжигающе горячо после того холода, что пробрал меня до костей. Печка работала на полную, и этот контраст был почти болезненным — как погружение в горячую воду после ледяного душа.

Артём тронулся с места, даже не глядя в мою сторону. Машина плавно влилась в ночной поток, и город поплыл за окном — огни, витрины, редкие прохожие, чёрные силуэты деревьев.

Я сидела, уткнувшись носом в воротник куртки, и постепенно чувствовала, как жизнь возвращается в онемевшие пальцы, в щёки, в губы. Вместе с теплом возвращалась способность думать.

Я покосилась на Артёма. Его профиль был спокойным, сосредоточенным на дороге. Ни намёка на то напряжение, что царило в кабинете. Обычный человек за рулём. Если не знать...

— Зачем? — спросила я, и голос мой прозвучал хрипло, надтреснуто, будто я не говорила несколько часов.

Он не повернулся. Секунду молчал, потом пожал плечом.

— Ты бы заледенела, пока дошла бы, — ответил он просто, будто это было очевидно. — В одной униформе, без куртки. А тебе ещё завтра указания Дамиана выполнять.

Последние слова упали в тишину салона тяжёлыми камнями.

Я замерла.

А тебе ещё завтра указания Дамиана выполнять.

Он знал. Он всё знал. Знал, что завтра меня пошлют на эту встречу. Знал, что я — пешка в чужой игре. Знал и... подвёз. Просто чтобы я не замёрзла, для того, чтобы завтра была в форме.

Странное чувство шевельнулось в груди. Тёплое, колючее, незнакомое. Я не сразу поняла, что это.

Кому-то есть до меня дело.

Не как до человека — как до инструмента, который завтра должен работать. Но есть. Он мог проехать мимо. Мог оставить мёрзнуть на остановке. А он остановился.

Глаза защипало, и я отвернулась к окну, чтобы он не видел. Слёзы снова наворачивались, но теперь они были другими — не от страха, а от этой дурацкой, нелепой, почти нежной благодарности к человеку, который, по идее, был частью той же системы, что меня сломала.

— Эй, ты чего? — вдруг спросил Артём, заметив, видимо, что я слишком долго молчу и смотрю в одну точку. — Решила, что я добрый самаритянин? Не обольщайся. Просто Влад занят, а я оказался ближе всех. Меньше бюрократии.

Он хмыкнул, и в этой хмы́лке снова проскользнула та усталая, циничная нотка, которая, кажется, была его естественным состоянием.

— И потом, — добавил он, чуть помедлив, — если ты свалишься с температурой и не выполнишь поручение, мне же потом разбираться. А я не люблю лишнюю работу.

Я не ответила. Просто сидела и смотрела, как за окном проплывают огни, а в груди всё ещё теплилось то странное, глупое чувство. Может, он и врал. Может, ему действительно было всё равно. Но он остановился. И этого было достаточно.

Дальше мы ехали молча.

Машина плыла по ночному городу, разрезая темноту светом фар, и в этом молчании было что-то почти уютное. Почти безопасное. Я даже позволила себе на минуту закрыть глаза — всего на минуту — и просто чувствовать тепло, идущее от печки, и ровный шум мотора.

Когда машина остановилась у моего подъезда, я вздрогнула, будто очнулась ото сна.

— Спасибо, — сказала я тихо, открывая дверцу.

Артём не ответил. Даже не кивнул. Просто смотрел прямо перед собой, на тёмный двор, и молчал.

Я вышла, захлопнула дверцу, и «Lexus»сразу же тронулся, растворившись в темноте, будто его и не было.

Я стояла у подъезда, сжимая в руках куртку, и смотрела вслед исчезающим огням.

Странный он всё-таки.

Но в груди, под рёбрами, там, где ещё недавно жил только ледяной ужас, теперь пульсировало что-то тёплое. Маленькое. Хрупкое.

Может, не всё ещё потеряно. Может, если есть такие, как он — те, кто останавливается посреди ночи, чтобы подвезти замёрзшую девчонку — может, есть шанс, что я выкарабкаюсь.

Я глубоко вздохнула, закуталась в куртку и вошла в подъезд.

Впереди была ночь. А за ней — завтра.