Без права на ошибку

                                Дамиан

                                  *     *     *

Следующее утро застало меня в кабинете. Рассвет давно рассеялся за тяжелыми портьерами, но свет внутри был искусственным, ровным, как в операционной.

Я сидел в кресле, и тишина вокруг была тяжёлой, как свинец. Не та тишина, что предшествует буре, а та, что наступает после взрыва — приглушённая, выжженная, звонкая. Она давила на барабанные перепонки, заглушая даже отдалённый гул ветра за тройными стёклами. Воздух пах кофе, кожей кресла и остатками ярости, которую я выпустил вчера. Не до конца. Контролируемо. Ровно столько, сколько было нужно для урока.

На столе передо мной лежал телефон. Экран был тёмным, но изображение — та самая фотография — горело у меня в голове с болезненной чёткостью.

Я взял его, включил. Экран осветил снизу подбородок холодным синим светом. Я снова открыл файл. Не для того, чтобы испытать чувства. Для холодного, технического анализа.

Я позволил себе мысленно вернуться к моменту, когда всё началось. Не чтобы сожалеть. Чтобы анализировать.

                               *     *     *                 Вчера «воспоминание»                                *     *     *

Я был в своём кабинете. Деловая встреча закончилась раньше, подчинённые разошлись — сегодня они могли работать без моего непосредственного контроля. Я решил остаться, чтобы в тишине перепроверить детали нового строительного проекта. Цифры, графики, контракты — строгий, предсказуемый мир, где всё подчиняется логике. Я проверял сметы по новому объекту, когда завибрировал личный телефон. Неизвестные номер. Один файл.

Я открыл его. И всё внутри мгновенно заледенело, превратившись в одну сплошную, острую грань. Безразличие мгновенной сменилось холодной яростью.

Фотографии. Чёткие, качественные, снятые с выверенного угла. Будто постановочные.

Настя. В каком-то дешёвом кафе. И какой-то парень. Его руки на ней. Его губы на её губах. На её лице — не отвращение. Застывшее оцепенение, которое со стороны легко принять за что угодно.

Первой пришла не эмоция, а физиологическая реакция: резкое сжатие челюстей, прилив крови к вискам, пальцы сжались в кулак. Потом пришла ярость. Чёрная, тихая, абсолютная. Ярость собственника, обнаружившего метку другого хозяина на своей собственности.

Кто? Зачем? Простой соблазн? Или провокация? Анонимный номер. Удобно, но предсказуемо. Слабо.

Я отложил телефон, взял другой, специальный, и набрал номер, записанный в памяти под кодовым именем.

«Габриэль.»

Он ответил на второй гнусавый гудок, голос сонный, будто я разбудил его посреди ночи.

— Да.

— Нужно пробить номер — мои слова были ровными, без приветствий. — Мобильный. Анонимный.

— Пришли данные. — В его голосе мгновенно исчезла сонливость, появился тот специфический, живой интерес охотника. — Что-то интересное?

— Очень. Мне нужна вся информация по аккаунту. Владелец, местоположение в момент отправки, привязка к другим номерам, возможные заказчики. Всё, что сможешь выжать. Завтра утром жду полный отчёт.

— Понял, утром привезу всё что нарою.

Габриэль — гений с клавиатурой и воротила теневого мира, для которого взлом банка и заказное убийство — задачи одного порядка сложности. Его «прикрытие» в виде IT-компании всегда казалось мне изощрённой шуткой. Он был идеальным инструментом для таких дел: беспринципным и эффективным. Наша «дружба» держалась на взаимной выгоде и неписаном правиле не лезть в дела друг друга без спроса.

Положив трубку, я снова посмотрел на фотографию. Ярость никуда не делась. Она просто осела, как осадок, превратившись в холодную, твёрдую решимость.

Она осмелилась. Нарушила правило. Ослушалась.

Но кто-то сфотографировал это и прислал мне. Это был не случайный поступок. Это был вызов. Игра, в которую кто-то решил сыграть, используя мою собственность как фигуру.

* * *

Настоящее время

* * *

Стук в дверь прозвучал как выстрел в звенящей тишине. Ровно три удара — чётких, без суеты. Влад.

— Войдите.

Дверь открылась беззвучно. Влад вошёл и встал у порога, его лицо — каменная маска, отражающая только ожидание приказа.

— Дамиан Викторович, Габриэль здесь. Ждёт за дверью. Пригласить?

Внутри всё на мгновение сжалось. Информация. Наконец-то.

— Да. Пусть зайдёт.

Влад кивнул и вышел. Через мгновение в проёме появился Габриэль. Он вошёл не как Влад — не как часть интерьера. Он вплыл, оглядывая кабинет медленным, оценивающим взглядом падальщика, который привык знать цену каждой вещи в чужом гнезде. Его глаза скользнули по книжным шкафам, картине, срезу дерева на столе, будто составляя смету.

Не дожидаясь приглашения, он подошёл и упал в кресло напротив, развалившись с непринуждённостью человека, который чувствует себя своим в любом кабинете, даже моём. На его лице играла та же, самодовольная полуулыбка.

— Ну что, старина, принёс тебе подарочек, — начал он, не тратя время на приветствия. — Развернёшь сам или рассказать?

— Говори, — мой голос прозвучал ровно, но в воздухе повисло обещание: «Только по делу».

Габриэль выдохнул, сделав вид, что обижен, и начал.

— Фото было отправлено с телефона, зарегистрированного на некоего Александра Градского. Двадцать четыре года. Учился на экономиста, но благополучно вылетел — и за неуспеваемость, и за поведение. Папочки нет с пелёнок, воспитывала мамочка одна. Антонина Градская, пятьдесят три года, швея на фабрике. Живут вместе. Парень сейчас в свободном плавании — ни работы, ни учёбы. Отношений серьёзных не наблюдается. Образ жизни... — Габриэль презрительно сморщил нос, — ...разгульный. Бухает, играет в казино на последние гроши. Типичный балласт.

Он сделал паузу, достал сигарету, посмотрел на меня вопросительно. Я молчал. Он сунул её обратно в пачку.

— Так вот, — продолжил он, — номер пытались хорошенько замылить. Работу проделали не ахти какую, но для любителя — неплохо. Явно не сам этот... Градский. У него мозгов не хватило бы даже на смену пин-кода. Работал айтишник. Уровень средненький, но с фантазией.

На его губах расплылась та самая улыбка, самодовольная и широкая.

— Конечно, против меня — детский лепет. Как ни прятались, всё равно вытащил. Пыль стёр, ниточки распутал. Отправили тебе фото, кстати, с этого же самого телефона. То есть наш герой сначала сфотографировал свою... э... художественную постановку, а потом сразу же, не откладывая в долгий ящик, отправил прямиком тебе. Как на работу отчитался.

Он закончил и сидел, наблюдая за моей реакцией, явно ожидая похвалы за свою виртуозность.

Я не двигался. Информация укладывалась в голове, как пазл, образуя уродливую, но чёткую картину. Александр Градский. Ничтожество. Пешка. Но пешка не двигает себя сама.

— Кто ему платил? — спросил я, отсекая всё лишнее.

Габриэль развёл руками.

— Пока не в курсе. Денежные переводы чистыми не светятся. Но парень явно не на свои жил в последнее время. Долги по казино подчистили, новая куртка появилась, телефон — не последней модели. Но кто именно — надо копать глубже. Дашь время — найду.

Габриэль, не уходя, задержался у двери. Его взгляд, острый и насмешливый, скользнул по моему лицу.

— А что за птичка с ним на фото? — спросил он, растягивая слова с неприятной фамильярностью. — Просто милашка... Не из-за неё ли весь этот внезапный интерес к фотохостингам для бедных? Думаешь, она сама этого пацана навела на мысль сфоткаться для твоего личного архива?

Вопрос повис в воздухе, нагруженный его циничным предположением. Я повернулся от окна и встретил его взгляд. В моих глазах не было ничего, кроме холодного презрения к его домыслам.

— Нет — отрезал я, и слово прозвучало как ледяной щелчок. — Зная её, она бы так не сделала.

В голосе не было ни тени сомнения. Её страх был слишком реален, её покорность — слишком глубоко въевшейся. У неё не хватило бы духа, на такую двойную игру. Она — простой инструмент. Слишком простой.

— Фото — лишь подтверждение, — продолжил я, подходя к столу и упираясь в него ладонями. — Кому-то было нужно, чтобы я это увидел. Именно так, как это снято: с правильного ракурса, в нужный момент. Это не спонтанная выходка. Это был сигнал. Проверка. Или провокация. Значит, всё было запланировано.

Я смотрел на Габриэля, вкладывая в взгляд всю тяжесть этого вывода. Он перестал ухмыляться. В его глазах мелькнуло профессиональное любопытство, сменившее панибратскую игривость.

— То есть, ты считаешь, её подставили специально, чтобы вывести тебя из равновесия? — он свистнул. — Смелый ход. Глупый, но смелый. Значит, ищешь не того, кто на неё позарился, а того, кто на тебя позарился.

— Я ищу того, кто нарушил мой порядок, — поправил я его, и каждый звук был отточен, как лезвие. — И заплатит за это не та игрушка, которой воспользовались, а тот, кто решил, что может ей распоряжаться. Твоя задача — найти его. Всё остальное — не твоя забота.

Габриэль наконец кивнул, понимая, что разговор окончен, и на этот раз по-настоящему.— Чётко. Будут имена — сразу звонок.

Он вышел, и дверь закрылась за ним беззвучно. Я остался один с тишиной, которая теперь была наполнена новым смыслом. Подтверждение моих подозрений не принесло удовлетворения. Лишь холодную, целеустремлённую ярость. Кто-то в этом доме, в моём ближнем кругу или за его пределами, посчитал себя умнее. Посчитал, что может манипулировать мной через самое слабое и, как он ошибочно полагал, уязвимое место.

Ошибка стоила бы ему дорого, даже если бы Настя и впрямь была лишь мимолётным увлечением. Но она была больше. Она была моим. И посягнуть на моё значило объявить войну.

Александр Градский — шестёрка. Как будто кто-то нарочно вложил в руку идиота улики, ведущие в тупик.

Мои мысли неизбежно вернулись к ней. К Насте. Центру этого хаоса.

Вчерашняя ярость была холодной и целенаправленной. Увидев фотографию, я мгновенно оценил ситуацию. Она? Нет. Зная её — запуганную, привязанную, насквозь пропитанную моими правилами. Фото сделано с идеального ракурса, точно было постановочным. Значит, цель была не в ней. Цель была — моя реакция.

Поэтому я и вошёл в спальню с одной чёткой целью: припугнуть. Показать, что даже тень подобного поведения, даже будучи пешкой в чужой игре, недопустима. Я ожидал увидеть страх, панику, лепет оправданий.

Но она, как всегда, всё перевернула.

Когда она выдохнула про другую женщину в кабинете, я почувствовал не вину, а резкое, острое раздражение. И странный, властный позыв. Мне захотелось не запугивать, а зажать её. Придавить к стене так, чтобы захрустели кости. Взять эту тонкую, будто птичью, шею в свою руку и смотреть. Смотреть в её глаза, выбивая из них не ненависть — на ненависть я был готов, — а то самое, что я иногда ловил в её взгляде и что бесило сильнее любого вызова.

А потом она обхватила мою руку своими. Её пальцы, холодные и тонкие, не отрывали, а обвились. Сжались вокруг моей кисти с той же отчаянной нежностью, с которой утопающий хватается за спасательный круг. И посмотрела. Сквозь слёзы, боль, ужас. И в этом взгляде была не ненависть. Была полная, абсолютная покорность.

Её слова. Этот хриплый, надтреснутый голос, твердящий, что она не посмела бы. Что ей никто не нужен. Никто, кроме меня. Что она любит. Что она моя игрушка. Что готова умереть от моей руки.

Это не было лепетом испуганного ребёнка. Это было что-то древнее, искреннее до саморазрушения. И это взорвало во мне все предохранители.

В тот миг я перестал думать о провокациях, о врагах. Осталась только одна, пронзительная мысль: взять её. Заткнуть ей рот своим поцелуем, стереть с её губ любой намёк на другие слова, на другое дыхание. Я хотел впиться в эти пухлые, всегда чуть приоткрытые от страха губы, которые сейчас шептали то, от чего сжималось всё внутри.

И она не сопротивлялась. Её тихие всхлипы вторили ритму моего дыхания. А когда её рука, неуверенная и дрожащая, вдруг запуталась в моих волосах и потянула к себе... Что-то во мне грохнуло и рухнуло. Контроль исчез.

Я не понимал, что со мной. Эта девочка, эта трясущаяся от страха игрушка, сводила меня с ума так, как не удавалось ни одной женщине. Вспомнилась Карина — умелая, старательная, готовая на всё. Она вызывала лишь кратковременное физическое облегчение, не большее, чем хорошая тренировка. Потом — только пустота и лёгкое презрение.

А Настя... Стоило мне прикоснуться к её губам, стоило услышать, как она, задыхаясь, выдыхает моё имя, — и всё внутри мгновенно натягивалось, как тетива. Я возбуждался с дикой, почти болезненной скоростью. Её покорность была не пассивной — она была отдающейся, и в этом была чёрная, порочная магия, против которой я был бессилен.

Её последний вопрос, полный детского, унизительного страха: «Ты... оставишь меня? Из-за того, что я грязная?» — добил остатки рассудка. Ярость вспыхнула с новой силой, но направлена она была не на неё. На ту мысль, что она могла так думать. На того невидимого врага, который внушил ей эту мысль своим постановочным фото. На весь мир, который позволял ей чувствовать себя грязной.

И когда я повернул её к стене, сдавив её тонкие запястья одной рукой, когда приказал расставить ноги, и увидел эту позу — такую беззащитную, такую откровенно подчинённую, — меня накрыло волной такого первобытного, всепоглощающего желания, что в глазах потемнело. Чувство было неописуемым. Гнев, ярость, жажда обладания — всё сплелось в одно. Она была так хрупка в своей наготе, так беззащитна, и в то же время в этой позе была какая-то невыносимая, порочная притягательность. Это сводило с ума.

Я вошёл в неё грубо, почти сразу, не в силах сдержаться. Её сдавленный стон от боли и шока прозвучал для меня как самая сладкая музыка. Её тело в моих руках было хрупким, податливым, идеальным. Каждый жёсткий толчок был вопросом: «Чья?» И её прерывистые стоны, её неконтролируемая дрожь, её крик — были ответом: «Твоя».

Ни одна женщина, ни одна опытная любовница или услужливая шлюха не заставляла меня хотеть так сильно, так до потери рассудка. Она была невероятно тугой, будто её создавали специально под меня, и каждое её микроскопическое движение, каждый прерывистый вздох разжигал огонь ещё сильнее. Я никогда не испытывал ничего подобного. Это было не просто желание. Это была навязчивая идея.

Я оторвался от окна, и последний призрак её испуганного вздоха растворился в прохладном воздухе кабинета. Мысли, наконец, упорядочились, превратившись в холодный, чёткий план. Слабость, даже мысленная, была роскошью, которую я не мог себе позволить.

Я нажал кнопку встроенного селектора на столе.— Влад. Ко мне.

Ждать пришлось менее минуты. Он вошёл беззвучно и встал в привычной позе, ожидая. Я повернул к нему монитор, где был открыт файл от Габриэля. — Всё, что известно на данный момент, здесь. Александр Градский. Местонахождение, привычки, окружение.

Влад скользнул взглядом по экрану, впитывая информацию без видимых эмоций.— Понимаю.

— Возьми своих людей, — продолжил я, голос был ровным, будто я отдавал распоряжение о доставке документов. — Найдите его. И побеседуйте.

Я сделал микро-паузу, дав словам осесть. Влад понимал значение «беседы» без расшифровки. Его лицо оставалось непроницаемым.

— Цель — чтобы он раскололся. Полностью. Кто платил, кто ставил задачу, кто снимал, куда должны были уйти копии. Всё, что знает. Методы — на ваше усмотрение. Только чтобы был жив и в сознании, когда заговорит. Мне нужны чёткие ответы, не бред полуживого овоща. Можете сломать ему всё, что не мешает дышать и шевелить языком. Руки, ноги, рёбра. Но лицо... лицо оставьте более-менее целым. Я хочу видеть его глаза, когда он будет просить о смерти.

Я откинулся в кресле, скрестив руки на груди, глядя на Влада поверх сведённых пальцев.

— Когда он будет готов дать показания, доложите. Я сам подъеду. Лично. Хочу посмотреть в глаза этому мусору, который решил, что может мазать грязью моё имущество.

Всё было сказано. Никакой ярости в голосе. Никакого лишнего напряжения. Просто констатация фактов и постановка задачи, как если бы речь шла о ликвидации технической неполадки. Александр Градский для меня был не человеком, а досадной помехой. Шестерёнкой, которую встроили в механизм, направленный против меня. Теперь эту шестерёнку вырвут, сломают и заставят указать на того, кто её туда вставил.

Влад кивнул, один раз, коротко и чётко.— Будет сделано, Дамиан Викторович. К обеду доложу о начале операции.

— Хорошо. Жду.

Он развернулся и вышел так же бесшумно, как и появился. Дверь закрылась.

Я снова остался один. На столе передо мной лежал тот самый телефон с фотографией. Я взял его, ещё раз взглянул на застывшее изображение. Теперь оно не вызывало слепой ярости. Лишь холодное, методичное отвращение. Грязь, которую предстоит счистить. Первым слоем будет этот Градский. А следующим — тот, кто стоит за ним.

Ситуация не стоила продолжения эмоциональных затрат — она была технической задачей, пусть и досадной. Я переключил внимание на монитор, где был открыт отчёт о квартальной эффективности нового логистического маршрута. Цифры были хороши, но не идеальны. Я сделал несколько пометок для менеджера проекта, требуя объяснений по узким местам. Работа — лучший антидот против раздражения от мелких провокаций.

На несколько часов я погрузился в рабочие вопросы: утвердил бюджет, провёл короткий брифинг по видеосвязи, отклонил два посредственных предложения о сотрудничестве. Дело с фотографией тихо тлело на заднем плане сознания, как фоновый процесс, ожидающий данных.

Мысль о Насте прокрадывалась краем. Её испуганные глаза, её... реакция. Я отогнал её. Это был побочный эффект, не более. Слабость, которую она невольно во мне вызвала раздражала .

Габриэль прислал обновление: «Деньги на кошелёк Градского шли через каскад подставных фирм, но исходный платёж был сделан с карты, привязанной к виртуальному номеру, купленному в салоне связи в том же районе, где живёт наш герой. Любительщина, но с претензией. Копаю, откуда деньги на саму карту».

Интересно. Не профессионалы. Но и не полные идиоты. Кто-то, у кого есть немного денег, минимальные познания в конспирации и очень специфическая цель — досадить именно мне через эту девушку.

Тишину кабинета разрезала вибрация специального телефона. Сообщение было ожидаемо кратким, как и всё, что касалось Влада.

Влад:  «Объект доставлен. Готов к беседе. Координаты.» Прикрепленная геолокация указывала на заброшенный ангар в промзоне.

Я отложил дела. Пальто из чёрного кашемира легло на плечи. Последним аккордом стали перчатки. Не для тепла. Они были частью образа — чёрные, кожаные, бесшовные, скрывающие отпечатки и подчёркивающие каждое сжатие кулака. Надевая их, я чувствовал, как привычная реальность кабинета отступает, уступая место иным, более жёстким правилам. Не бандит, не головорез. Владелец. Тот, кто пришёл оценить ущерб и вынести вердикт.

Дорога заняла меньше получаса. Промзона встретила скелетами цехов и колючей проволокой. Указанный ангар выделялся лишь парой чёрных автомобилей у ворот и фигурой одного из моих людей, жестом указавшего на въезд внутрь.

Я заглушил двигатель и вышел. Ночь была холодной, и моё дыхание превращалось в лёгкий пар, смешиваясь с морозной мглой. Звук каблуков по бетону гулко разносился под сводами ангара, заглушая тихий стон, доносившийся из центра.

Пространство освещали несколько прожекторов, выхватывая из тьмы сцену, достойную дешёвого триллера. Влад стоял неподвижно, спиной ко мне, наблюдая за объектом. Его люди, расставленные по периметру, замерли, едва заметно кивнув в знак приветствия. А в центре светового круга, на коленях, съёжившись, был он — Александр Градский.

Вид был отталкивающий, но не более. Мелкая, трясущаяся от страха и боли живность. Он сидел, почти сложившись пополам, одной рукой судорожно прижимая бок. Его лицо представляло собой кровавое месиво: распухший нос, разбитая губа, один глаз заплыл полностью. По всему телу проступали грязные подтёки, а из горла вырывалось скулёжное, прерывистое хныканье.

Я сделал несколько неторопливых шагов вперёд, и все, кроме человека на полу, повернулись ко мне, замирая.— Всем, кроме Влада, покинуть помещение и держать периметр, — прозвучал мой голос, ровный и негромкий, но отчеканивший каждый слог в звенящей тишине.

Люди беззвучно растворились в темноте. Когда эхо их шагов стихло, я подошёл ближе, холодно разглядывая результат работы. Дрожь, грязь, запах страха и крови. Жалко.

— Ну что, Александр, — начал я без предисловий, останавливаясь в двух шагах от него. — Готов к откровенному разговору?

Он дёрнулся, как от удара током, и поднял голову. Единственный зрячий глаз, полный животного, неосмысленного ужаса, уставился на меня.— Я... я всё расскажу! — его голос сорвался на визг. — Всё! Клянусь! Только не бейте! Я не знаю, кто заказчик! Всё было анонимно! Через левые счета! Я...

Он захлёбывался словами, слюной и кровью. Его лепет об анонимах и посредниках был примитивен и бессвязен. Стандартная ложь мелкого исполнителя, пытающегося казаться значительнее и одновременно спрятать свою ничтожность.

Я холодно усмехнулся. Звук, лишённый всякой теплоты, заставил его замолкнуть и снова прикрыть голову руками.— Трогательная история, — произнёс я. — И ты надеялся, что я в неё поверю?

Тишина после визга была звонкой и чистой. Я смотрел на него, на это дрожащее, окровавленное существо на бетоне. Его страх был осязаем, как запах. Но он всё ещё что-то бормотал — оправдания, мольбы, ложь. Шум. Мне нужно было тишина и правда. Одна настоящая правда, выжженная болью.

Я расстегнул пальто — не спеша, одним движением. Холодный воздух ангара коснулся костюма под ним. Из внутренней кобуры, пришитой к подкладу слева, я извлёк пистолет. Он всегда со мной. Как ключи или часы. Инструмент для мгновенного внесения поправок в реальность.

Я почувствовал его знакомый вес в ладони. Холод металла через кожу перчатки был не дискомфортом, а наслаждением.

Я подошёл. Он зажмурился, прикрыл голову, как ребёнок. Жалко.

— Последний шанс быть полезным, — мой голос был ровным, лишённым даже намёка на вопрос. — Имя. Не посредников. Того, кто дал команду.

— Через третьих лиц! Клянусь! — его голос был хриплым от слёз.

Спорить? Тратить воздух? Бессмысленно. Действия — единственный язык, который понимают такие, как он. Язык необратимости.

Александр, увидев движение, завизжал.— Нет! Пожалуйста! Я правду...

Я не стал его слушать. Прицелился просто, без суеты. Не в голову. Не в грудь.Выстрелил ему в колено.

Выстрел с глушителем был приглушённым, но в тишине ангара он прозвучал как влажный удар кувалдой по мясу. Но истинная симфония началась после.

ХРРРУУУСТ.

Звук был сочным, многослойным. Ломающаяся чашечка, рвущиеся связки, дробящийся хрящ — всё слилось в один отвратительный аккорд. Его тело не упало — его выбросило из сидячей позы ударной волной внутреннего разрушения. Он перекатился на спину, и из его горла вырвался не крик, а высокий, свистящий вой, который тут же перешёл в истеричные всхлипы. Он схватился за ногу выше колена, как будто это могло остановить катастрофу ниже. Из-под его ладоней хлынула тёмная струя, мгновенно образовавшая лужу на бетоне. Стопа дёргалась в такт пульсу, уже не подчиняясь ему.

Я дал боли достичь пика, стать единственным содержанием его вселенной. Его дыхание стало прерывистым, с бульканьем.

Затем я подошёл. Мой оксфордский каблук — не просто обувь, а продолжение прямой линии костюма, часть безупречного образа, — завис над тем, что осталось от колена. Теперь это была не форма, а кратер из окровавленной ткани, белых осколков и тёмной, блестящей жидкости. Я поставил каблук не на край, а прямо в эпицентр. Туда, где должна была быть чашечка.

И начал давить.

Не резко. С расчётливым, возрастающим усилием. Через тонкую кожаную подошву и каблук, я чувствовал всё. Сначала — упругое, резиноподобное сопротивление мышц. Потом — серию отчётливых, сухих ЩЁЛЧКОВ, когда под давлением крошились крупные обломки.

Я не просто давил. Я вкручивал каблук, методично, как тиски, смешивая биологический материал с промышленным полом.

Он перестал кричать. У него не осталось на это воздуха. Только короткие, хриплые всхлипы на выдохе и судорожные вздрагивания всем телом. Его лицо было залито слезами, слюной, соплями. Свободная рука царапала бетон.

Я наклонился. Моё лицо, холодное и чистое, оказалось в сантиметрах от его искажённой маски страдания.

— Спрашиваю в последний раз, — мой голос прозвучал прямо над его ухом, пока он бился в немой агонии. — Кто. Конкретно. Дал тебе задание?

Я перенёс весь вес тела на эту ногу, добавив последние килограммы давления. Раздался особенно громкий, почти звонкий КРУШ, будто лопнула наковальня. Его тело выгнулось в неестественной дуге, глаза закатились, показав белки, губы посинели.

— КИИИРААА! — имя вырвалось из него не как слово, а как последний выдох из разорванных лёгких. Гортанный, пропитанный абсолютной, животной правдой вопль. — ОНА! ВСЁ ОНА! ПЛАН... ФОТО... ДЕНЬГИ... ВСЁ! Я ТОЛЬКО...ТОЛЬКО, ДЕЛАЛ ТО ЧТО ОНА СКАЗАЛА...!!!

Я убрал ногу. Мой каблук вышел из кровавой кашицы с тихим, неприличным чмоканьем. Он и нижняя часть брючины были покрыты густой, липкой массой. Я посмотрел на это с холодным, практическим раздражением.

Кира. Мозг выдал мгновенную ассоциацию. Та самая. «Лучшая подруга». С которой Настя так трогательно встретилась в кафе. Работает официанткой в моём же клубе. Всё сошлось с отвратительной простотой.

Я достал телефон и, не отходя от места, набрал номер.

— Артём, — сказал я, когда на том конце сняли трубку. Голос директора клуба прозвучал настороженно-почтительно. — У тебя работает официантка Кира. Она сейчас на смене?

— Да, Дамиан Викторович, должна быть до закрытия...

— Хорошо. Задержи её. После смены. У себя в кабинете. Скажи, что есть вопросы по работе. Я скоро буду. Понял?

— Понял. Будет сделано.

Я положил трубку. Дело было за малым.

Я повернулся к Владу, который всё это время стоял неподвижно, впитывая информацию.

— Приведи здесь всё в порядок, — сказал я ровным тоном, кивнув в сторону Александра. Приговор был окончательным и не подлежал обсуждению.

Не оглядываясь, я вышел из ангара в колючий ночной холод. В голове уже выстраивался новый план. Маленькая подружка решила поиграть в опасные игры. Теперь ей предстояло объяснить, зачем ей это.

Я завёл двигатель. Следующая остановка — клуб. Было интересно посмотреть на лицо этой Киры. И подумать, какую роль в этом спектакле предательства теперь отвести самой Насте.

Дамиан неспешно вышел из ангара, его пальто развевалось на ледяном ветру. Он сел в машину, и через пятнадцать минут холодные огни промзоны сменились ослепительным неоновым сиянием центра. Его клуб «Адам» высился, как чёрный кристалл, поглощая и перемалывая потоки людей, жаждущих забытья.

У входа клубилась очередь. Охрана в чёрном, с каменными лицами, методично досматривала гостей. Их движения стали резче, почти паническими, когда они заметили меня. Они замерли, вытянулись, один из них бросился отодвигать бархатный шнур.

— Добрый вечер, Дамиан Викторович.

Я прошёл мимо, не удостоив их взглядом. Их уважение было не данью, а инстинктом самосохранения, и это меня устраивало.

Внутри обрушилась стена звука — тяжёлый, монотонный бит, крики, смех, звон бокалов. Воздух был густым от смеси духов, пота и алкоголя. Людское море колыхалось на танцполе, сливаясь в один безликий, жаждущий организм. Я прошёл сквозь эту толпу, как ледокол. Люди инстинктивно расступались, даже не видя моего лица, ощущая лишь поле холодной, неоспоримой чужеродности.

Мой кабинет в клубе находился на втором этаже, за звуконепроницаемой дверью. Здесь царила другая тишина — натянутая, ожидающая. Я снял пальто, бросил его на спинку кресла и сразу написал Артёму: «Приведи её. Сейчас.»

Ждать пришлось недолго. Через пару минут в дверь постучали, и она резко распахнулась. Артём, его обычно невозмутимое лицо сейчас было напряжённым, грубо втолкнул в кабинет девушку. Она едва удержалась на ногах. Это была Кира. Бледная, с огромными испуганными глазами, в чёрной униформе официантки.

— Она упорно отказывалась идти, Дамиан Викторович, — отчётливо проговорил Артём, перекрывая грохот музыки из-за двери. — Пришлось проявить настойчивость.

Я кивнул, не сводя с неё ледяного взгляда.— Выйди. И чтобы нас не беспокоили.