Исповедь

* * *

Его губы впились в мои.

Это не было поцелуем. Это было нападение. Жесткое, влажное, лишенное какого бы то ни было чувства, кроме желания завладет. Я почувствовала вкус чужого кофе, сигарет и чего-то горького. Его рука все еще сжимала мое бедро, вторая вцепилась мне в предплечье, прижимая к стулу. Я замерла в параличе шока и отвращения, глаза широко распахнуты, глядя в пустоту за его головой. В ушах зазвенело. Весь шум кафе — смех, звон посуды, музыка — отступил, превратившись в глухой, бессмысленный гул. Существовал только этот ужас: чужая грубая сила, чужой вкус, чужое тело, нарушающее мои границы с такой простой, животной жестокостью.

Его губы были чужими. Настолько чужими, что каждая клетка моего тела взвыла в молчаливом, яростном протесте. Это не было просто нежеланным прикосновением — это было осквернением.

Вкус. Боже, этот вкус. Дешевый табак, какой-то липкий, приторный сироп, смешанный с кофе. Он заполнял мой рот, навязчивый и тошнотворный, стремясь вытеснить воздух, вытеснить меня. Я чувствовала жесткую щетину на его подбородке, грубую и незнакомую, царапающую мою кожу.

И в этот миг абсолютного физического отвращения мой мозг, ища спасения, отчаянно выхватил из тьмы единственный возможный якорь.

Его поцелуй.

Память ударила яркой, болезненной вспышкой. Губы Дамиана.

Не такие. Совершенно иные.

Да, они тоже брали свое. Властно, без спроса, с силой, от которой перехватывало дыхание и темнело в глазах. Но в этой силе не было этой липкой, дешёвой грязи. Не было ощущения, будто тебя пачкают.

Его поцелуй был всепоглощающим. Не просто прикосновением губ — это был акт присвоения, когда стиралась грань между тобой и им, и ты переставал существовать как отдельное существо. Он не целовал — он поглощал. Его грубость была не от неумения или желания унизить, а от абсолютной, непоколебимой уверенности в своем праве. И в этой уверенности была своя, извращённая нежность.

Он сводил с ума. Сводил с ума самой своей несгибаемостью. Тем, как его губы, твёрдые и требовательные, заставляли мой рот открываться в ответ не из страха, а из какого-то тёмного, глубинного желания отдаться. Как его язык, завоевывающий территорию, вызывал не рвотный спазм, а дрожь — дикую, животную, предательскую. Как его зубы, прикусывающие губу до боли, оставляли после неё не отвращение, а тлеющий жар и смутную, стыдную гордость: Я могу вынести его. Я могу принять это.

Даже в самый первый раз, когда в его действиях была лишь холодная жестокость, это не было осквернением. Это было посвящением. Горьким, страшным, болезненным крещением в новую реальность, где он — бог, а я — его верующая. В этой реальности его власть была законом, а его боль — священным ритуалом.

А сейчас... сейчас это было кощунством. Пародией. Жалкой, отвратительной подделкой под ту бурю, которую только он мог вызвать. Тошнота подступала к горлу, сжимая его спазмом. Меня целовал другой. Его чужая, мягкая губа, его навязчивый язык, его слюна — всё это было кошмарным вторжением в ту единственную вселенную, которую я признавала. В его вселенную.

Я чувствовала себя не просто испуганной. Я чувствовала себя осквернённой. Запачканной в самом сокровенном смысле. От одного этого прикосновения хотелось вырваться, сбежать и... и припасть к его ногам. К его строгим, чистым рукам. Чтобы он увидел. Чтобы он очистил. Даже если для этого потребуется сжечь это место на мне дотла. Его гнев был бы сейчас милостью. Его наказание — избавлением.

Вот оно, самое ужасное: в этом море отвращения и паники, единственным якорем, единственным спасением, которого жаждала моя душа, был он. Тот, чья власть давила, чья ревность калечила. Потому что в его мире, даже в самом ужасе, была страшная, неоспоримая логика. А в этом поцелуе незнакомца не было ничего, кроме грязного, бессмысленного хаоса.

И я понимала, что сойду с ума, если он сейчас не появится. Если он не положит свою тяжёлую, знакомую руку мне на шею и не сотрёт, не выжжет это чужое, липкое пятно своим прикосновением. Только он имел право причинять мне боль. Только его боль была мне родной.

Отвращение, наконец, прорвалось сквозь паралич. Оно поднялось из самой глубины, горячей, кипящей волной, и смело все — и страх, и шок, и даже мысль о последствиях.

Моя рука, лежавшая на столе, судорожно сжалась вокруг ближайшего предмета — его же чашки с почти полным, дымящимся латте. Не думая, чисто на рефлексе отторжения, я с силой выплеснула ему прямо на колени.

Горячая жидкость пропитала ткань его джинсов в один миг. Он вскрикнул — от боли и  шока, разжимая хватку. Это был мой шанс.

Я вскочила, с такой силой оттолкнув его, что его стул грохнулся на пол, пока он стоял и пытался отряхнуть горячую жидкость. Оглушительно звонко в этой внезапно наступившей тишине вокруг нашего столика. Я не смотрела на него. Я видела только выход.

— Что ты творишь, сука! — его хриплый, злой вопль настиг меня уже у двери.

Я уже натягивала куртку, не застегивая, и толкала тяжелую дверь. Последнее, что я увидела, мельком, забегавшим в сторону взглядом — барную стойку. И Киру. Она сидела на высоком барном стуле, повернувшись к нам лицом. Она все видела. Видела, как он меня схватил, как он... А теперь видела, как я выливаю на него кофе.

И на ее лице не было ни ужаса, ни гнева, ни даже извиняющейся растерянности. Оно было холодным. Чисто наблюдающим. Будто она смотрела не на сцену насилия над подругой, а на какой-то не слишком интересный эпизод в сериале. Ее глаза встретились с моими на долю секунды — и в них не было ничего. Абсолютно ничего.Её лицо расплылось, будто под водой. Звуки окончательно исчезли. Мир сузился до ледяной точки в груди и единственной команды: БЕГИ

Это ранило острее, чем поцелуй Саши. Удар в спину, от которого перехватило дух.

Но думать было некогда. Я выплеснулась на холодную улицу, и ледяной воздух обжег легкие, протрезвляя. Глаза лихорадочно забегали по тротуару, выискивая черный лак и знакомые линии. Машина. Влад. Нужно найти машину.

Паника гнала меня вперед, ноги сами понесли вдоль улицы, пока в глазах не запестрели слезы от ветра и этого внутреннего, всесокрушающего ужаса.

Машина Влада была не убежищем, а камерой ожидания. Я вжалась в сиденье, закрыв лицо руками, пытаясь заглушить дрожь, что била изнутри мелкой, неконтролируемой дрожью. Сквозь пальцы я видела свои колени — на одном из них, чуть выше колена, проступало красное пятно. От его пальцев. Отвращение волной подкатило к горлу. Я сглотнула, стиснула зубы.Не сейчас. Не здесь.

— Всё в порядке? — голос Влада прозвучал спокойно, но в его тоне сквозила не привычная безразличность, а скорее профессиональная проницательность: «Я вижу, что не в порядке».

Я лишь резко качнула головой, не в силах издать ни звука. Любое слово могло сорваться в истерический вопль или рыдание. Он больше не спрашивал. Двигатель заурчал, и город поплыл за тонированным стеклом, превратившись в размытую акварель огней.

Внутри же бушевал чёрно-белый шторм.Кира. Её лицо. Холодное. Пустое. Она видела. Она СМОТРЕЛА. Почему? Зачем ей это? Мы же... мы же подруги? Или это была ловушка с самого начала? Мысль была настолько чудовищной, что сознание отказывалось её принять. Но картинка стояла перед глазами чётче фотографии: не её испуг, не её попытка вырваться, а это... это отстранённое, изучающее выражение. Как будто она оценивала результат эксперимента. На её лице не было удивления, будто она знала об этом...

А что, если это и был эксперимент? Проверка на прочность? Или... донос?

Ледяная ползучая догадка сковала внутренности. Это всё могло быть не просто так. В том кафе, на фоне уютных ламп, эта сцена должна была выглядеть... как угодно, только не как нападение. Со стороны это могло смотреться как страстный поцелуй, а моя замершая поза — как потрясение от внезапной страсти.

И если Дамиан узнает...

Меня затрясло с новой силой. Правила. Я нарушила правило. Я была наедине с мужчиной, и он... он прикоснулся. Поцеловал. Осквернил. В глазах Дамиана это будет не насилием, а изменой. Предательством его прав. Его собственности.

Он убьёт меня.Мысль пронеслась не как метафора, а как холодная, техническая констатация. Он способен на это. Или на что-то такое, после чего смерть покажется милостью.

Но тут же, сквозь панику, пробился слабый, жалкий луч надежды. Он, как всегда, придёт поздно. У меня будет время. Я смогу умыться, прийти в себя, придумать... что? Что можно придумать? Сказать правду? Но правда звучала как дешёвая отмазка: «Это он на меня напал, а я ничего не могла сделать». Дамиан ненавидел беспомощность почти так же сильно, как и непослушание.

Машина свернула на знакомую аллею. Чугунные ворота, словно челюсти, разомкнулись, пропустили нас, и сомкнулись с тихим, но окончательным щелчком. Отрезали. Особняк возвышался в темноте, лишь несколько окон тускло светились — безжизненные, как глаза мёртвой рыбы.

Я вышла из машины, едва чувствуя под ногами землю. Ноги были ватными, непослушными. Влад молча принял мой портфель, его взгляд скользнул по моему лицу, но ничего не выдал. Он всегда был лишь тенью, эхом воли Дамиана.

Я почти побежала по холодному мрамору холла, мимо безмолвных портретов. Лестница на второй этаж казалась бесконечной. Каждый шаг отдавался в висках тяжёлым, гулким стуком. Достаточно принять душ. Смыть этот чужой запах, этот вкус. Лечь в кровать. Притвориться спящей. Завтра... завтра как-нибудь...

Я толкнула дверь в его — в нашу — спальню. И мир остановился.

Свет был приглушён. И он стоял там.

У огромного окна, спиной ко мне, неподвижный, как изваяние из тёмного гранита. Широкие плечи подчёркивала идеально сидящая чёрная рубашка. Руки были заложены за спину. Он не обернулся. Не пошевелился. Он просто... ждал.

Воздух в комнате стал густым, ледяным, им невозможно было дышать. Всё внутри меня — и паника, и надежда, и все хаотичные планы — оборвалось, осыпалось в чёрную, бездонную яму. По телу пробежал ледяной ток, от которого свело мышцы.

Он знал.

Он уже всё знал.

И он ждал. Чтобы дать мне время осознать масштаб катастрофы. Чтобы страх успел прорасти в каждую клетку, прежде чем он обернётся.

Я застыла на пороге, не в силах сделать ни шаг вперёд, ни отступить. Звук моего собственного дыхания казался оглушительным рокотом в звенящей тишине.

Тишина в комнате была звенящей, физически давящей. И его голос разрезал её не криком, а тихим, ровным лезвием.

— Ну как? Встретилась с подругой?

Он произнёс это так, будто спрашивал о погоде. Спокойно. Почти безучастно. И от этого спокойствия по спине побежали ледяные мурашки. Это была не ярость. Это было что-то более страшное — абсолютная, безразличная уверенность палача, который уже знает приговор.

Он медленно, с хищной грацией, повернулся. Его лицо было освещено сбоку светом из окна, превращая его в резкую маску из света и теней. В глазах — та самая чёрная, бездонная пустота.

Он сделал шаг в мою сторону. Потом ещё один. Казалось, воздух сгущался между нами, становясь вязким, как сироп.

— Ну что ты такая грустная? — он спросил мягко, почти ласково, и в этом звучала такая ледяная насмешка, что моё сердце ёкнуло, иррациональной надеждой.

Может, он не знает?  Может, это просто игра моего воображения ?

И эта надежда, жалкая и последняя, заставила мой рот открыться. Я решила сказать другую правду, хоть что-то во что бы он поверил. Голос прозвучал хрипло, сбивчиво:

— Я... я знаю, что ты сегодня был не один. В кабинете и...

На его губах дрогнуло что-то. Не улыбка. Тень улыбки. Потом раздался смех. Короткий, грубый, лишённый всякой теплоты.

— О — протянул он, и в его тоне зазвучало почти театральное изумление. — Так вот о чём ты грустишь? О моих делах?

Он остановился в метре от меня. Без спешки, наслаждаясь моментом, он достал из кармана брюк свой телефон. Не сводя с меня ледяного взгляда, он нашел нужное изображение и повернул экран ко мне.

— А я-то думал, причина твоей печали... вот в этом.

Мир сузился до яркого экрана. Фотография. Крупный план. Кафе. Моё лицо, искажённое не ужасом, а какой-то странной, застывшей гримасой. Его губы, прижатые к моим губам. Его рука на моём колене. Угол был выбран идеально. Со стороны это выглядело как страстный, согласный поцелуй.

Время остановилось. Кровь отхлынула от лица, застучала в висках.

— Нет... — вырвалось у меня хриплым шёпотом. — Это не...

Он не дал договорить.

Его рука — быстрая, как удар змеи — впилась в мою шею. Не просто схватила. Впилась. Пальцы сомкнулись вокруг горла с такой силой, что хрустнули хрящи, и воздух перехватило со свистом. Он одним движением поднял меня и с размаху пришпилил к стене. Спина ударилась о стену, в глазах потемнело от боли и шока.

Теперь его лицо было в сантиметрах от моего. Он дышал на меня — ровно, спокойно. В его глазах бушевала чёрная, холодная буря.

— Шлюха, — произнёс он тихо, почти нежно, и это слово обожгло, как раскалённое железо. — Какое право у тебя, у вещи, что-то мне предъявлять? Кем ты себя возомнила?

Он прижался всем телом, и я почувствовала его силу, его абсолютное превосходство.

— Я трахаю кого хочу, когда хочу и где хочу. А ты должна сидеть в своей комнате. Молчать. Быть послушной игрушкой. Это твоё предназначение. Смешно, если ты думала иначе.

Его пальцы сжались сильнее. Воздух стал тягучим, в лёгкие не попадало ничего, кроме панических, коротких глотков. Я пыталась оторвать его руку, но мои собственные пальцы были слабыми, как у ребёнка.

— А за это... — он кивнул в сторону упавшего телефона, на экране которого всё ещё горело то проклятое изображение, — за это — конец. Ты принадлежишь мне. Каждая твоя клетка. Каждый вздох. Ты моя.

Он наклонился к моему самому уху. Его губы коснулись мочки, и я почувствовала, как по телу пробежал предательский, жуткий холодок страха и... чего-то ещё.— Молись, — прошептал он горячим, ядовитым шёпотом, — чтобы к утру ты ещё дышала.

И он сжал сильнее. Больше не для демонстрации. По-настоящему. Мир начал расплываться, окрашиваясь в тёмно-багровые тона. В ушах зазвенело. Это был конец.

В последний момент, когда темнота уже начала затягивать сознание в ватную, беззвучную пустоту, во мне что-то щёлкнуло. Не инстинкт выживания. Нечто иное. Жажда не жить — а быть понятой им. Чтобы он знал. Чтобы в самом конце он услышал не ложь, а последнюю, самую горькую правду.

Я перестала бороться. Мои руки, которые слабо цеплялись за его железную хватку, не стали отрывать её. Вместо этого я обхватила его руку своими ладонями. Нежно. Почти благодарно. Не чтобы оторвать. Чтобы прижать. Чтобы вдавить его пальцы глубже в свою кожу, в место, где пульсировала жизнь, которую он сейчас отнимал. Это был жест не борьбы, а немого причастия. «Вот она я. Вот моя жизнь. В твоей руке».

Я собрала в легкие последние крохи воздуха — они обожгли, как лезвия. И подняла на него взгляд. Сквозь пелену слёз, сквозь нехватку воздуха, я смотрела прямо в эти бездонные, холодные глаза.

Голос мой был хриплым, сдавленным, каждое слово вырывалось с усилием, но в нём не было и тени лжи. Только обнажённая, кровавая правда.

— Я бы никогда... — голос был хриплым, изорванным, каждый слог рвался с болью, но был чистым, как стекло. — Никогда, слышишь, никогда не позволила бы другому... прикоснуться. Это было... насилие. Он схватил меня... когда я не ждала... когда отвернулась... — Слёзы текли ручьями, омывая его пальцы. — Это ловушка, Дамиан. Меня подставили. Я это чувствую кожей... Но виновата я. Виновна в том, что оказалась там... где смогли подставить.

Я сделала короткий, судорожный вздох. Горло страшно болело, но боль эта была теперь лишь фоном для главного.

— Мне... никто не нужен, — прошептала я, и в этих словах была вся моя вселенная, сжатая в горстку пепла. — Никто. Кроме тебя. Ты знаешь это. Ты всегда это знал.

Я видела, как что-то дрогнуло в глубине его глаз. Не смягчение — напряжение. Внимание хищника, уловившего новый, незнакомый звук.

— Да, я знаю... что у тебя есть другие — голос мой дрогнул, но не от ревности, а от признания этой неоспоримой, мучительной истины. —  И я пыталась... пыталась тебя возненавидеть за это. Клянусь. Пыталась каждую ночь когда оставалась одна, каждый раз когда незнакомая фигура заходила в твой кабинет. Но не смогла. Я не могу. Потому что...

Я сделала последнее усилие, выталкивая из себя слова, которые были моим сердцем, вывернутым наизнанку.

— Потому что я люблю тебя. Безумно. Без памяти. Без тебя я не могу дышать. После того, как он... — моё лицо исказилось от физического отвращения — ...после его прикосновения я чувствую себя осквернённой. Грязной. Потому что моё тело... оно помнит только тебя. Только твои руки — жёсткие или нежные. Твою боль — ясную и честную. Твой гнев — страшный и... родной.

Мои пальцы, обвивавшие его руку, разжались. Ладони медленно, с последней лаской, провели по его коже и безвольно упали вдоль тела. Я отдалась. Полностью. Бесповоротно.

— Я не прошу верить, — прошептала я, и в голосе не было просьбы, лишь констатация. — Я не имею на это права. Я прошу... нет, я умоляю тебя... сделай со мной то, что должен сделать хозяин с вещью, которая оказалась запятнана. Накажи. Разбей. Уничтожь. Сотри это пятно с твоей собственности. Если для этого нужно моё дыхание — забери его. Если для этого нужно, чтобы я исчезла — сделай это. — Я открыла глаза и посмотрела на него в последний раз, вложив в этот взгляд всю свою искренность, всю свою искалеченную, чудовищную любовь. — Просто... знай. Что даже умирая от твоей руки... я буду любить тебя.

И я отпустила. Не только его руку. Я отпустила всё. Волю. Страх. Надежду. Я обмякла в его хватке, позволив голове запрокинуться, и ждала тьмы. Не из за страха и из за любви. Ждала конца от того, кто был для меня и началом, и концом всего.

Тишина.

Абсолютная, оглушительная тишина, в которой только свистел ветер в моих лёгких и бешено стучала кровь в висках.

И тогда он действовал.

Его пальцы секунду назад сжимавшие моё горло отпустила его, но лишь на секунду, дав сделать небольшой глоток кислорода. Его рука сжала мои волосы на затылке, резко потянул голову назад и впился в мои губы.

Это не был поцелуй. Это было заклинание. Грубое, болезненное, властное. В нём была вся его ярость, вся ревность, всё тёмное, всепоглощающее обладание. Он целовал так, будто хотел стереть не только память о чужом прикосновении, но и саму возможность такого воспоминания. Выжечь это место на моих губах своим собственным, более сильным огнём. Его зубы задели мои губу, и я почувствовала солоноватый вкус крови — своей крови, смешанной с его вкусом.

Его губы не отпускали меня. Это был не поцелуй, а утверждение права силой, и каждый жест был частью этого ритуала. Он вдавливал меня в стену всем весом своего тела, и я чувствовала холод стены сквозь тонкую ткань блузки.

Его рука, все еще сжимавшая мои волосы, тянула так, что по коже головы бежали острые, яркие искры боли. А вторая рука... вторая рука легла на талию, и её прикосновение было не лаской, а проверкой на прочность. Его рука скользнула на бёдра. Его пальцы впились в плоть, и я дёрнулась, подавив всхлип. Это было больно — резко, неожиданно, унизительно больно. Но я закусила губу до крови, уже его кровью, и не посмела даже выдохнуть протест. Эта боль была его. И значит, она была частью меня.

Его губы оторвались от моих, оставив их горящими и опухшими, и медленно, неотвратимо поползли вниз по шее. Его рука на талии сжалась сильнее, прижимая меня к себе так плотно, что я чувствовала каждый мускул его тела, каждую складку одежды. Его дыхание обжигало кожу. А потом его зубы сомкнулись на чувствительной коже у основания шеи. Острый, глубокий укус, в котором не было игры — только намерение оставить след.

Я ахнула, тело дёрнулось в его тисках против воли, но он лишь глубже впился, не отпуская. Боль смешалась с чем-то тёмным и пульсирующим внизу живота, от чего мне стало стыдно и жарко. Он метил меня. И я, предательница, готова была закричать от этого — не от боли, а от признания.

Его губы продолжали путь, оставляя влажные, жгучие следы по ключицам, и каждый прикосновение, каждый укус был как раскалённая печать. Я закрыла глаза, мир сузился до этого болезненного, властного путешествия по моей коже. До его тяжёлого дыхания. До его запаха, который теперь смешивался с запахом моих собственных слез и страха.

И снова его губы нашли мои, вернулись к ним с новой силой, будто проверяя, не изменилось ли что-то. От этого грубого, всепоглощающего давления у меня перехватило дыхание. В груди закололо, в глазах потемнело от нехватки воздуха. Инстинкт кричал: оттолкни, дыши! Но я была парализована не страхом, а чем-то большим. Я боялась, что он остановится.

И тогда, сквозь оцепенение и боль, во мне поднялось тихое, отчаянное безумие. Я осмелилась. Моя рука, дрожащая и нерешительная, поднялась и легла на его плечо, чувствуя под ладонью твёрдый мускул и дорогую ткань. Вторая, будто сама по себе, потянулась выше и запуталась в его волосах. Я не отталкивала. Я притягивала. Слабо, почти невесомо, но смысл жеста был ясен: не отпускай.

Он замер на секунду, его губы перестали двигаться на моих. Потом из его груди вырвался звук — низкий, глубокий, похожий на удовлетворённое рычание хищника, который получил не просто покорность, а... отклик. Этот звук проник в меня глубже любого поцелуя. Это была похвала. Это было разрешение.

Слёзы текли из моих глаз безостановочно, горячие и солёные, оставляя влажные дорожки на щеках и попадая в уголки наших соединённых губ. Но это были не слёзы боли или унижения. Это было слишком сильное, слишком огромное чувство, которому мое тело не знало другого выхода. Любовь, ненависть, зависимость, страх, благодарность — всё сплелось в один тугой, болезненный клубок у меня в груди и вытекало наружу через глаза.

Он немного отстранился, всего на сантиметр, дав мне глотнуть воздуха, который пах им и нами. Я едва могла видеть его лицо — его черты расплывались в тумане моих слёз и этого всепоглощающего головокружения. Из моих пересохших, разбитых губ вырвался хриплый, надтреснутый звук, больше похожий на стон:— Дамиан...

В этом одном слове было всё: мольба, признание, просьба. Мой взгляд, затуманенный и несфокусированный, искал его глаза. Я не видела его ясно, но я чувствовала его всем своим существом. Всё моё тело, каждый нерв, каждая клетка, ещё секунду назад вздрагивавшая от боли, теперь отзывалась на эту грубую, жестокую ласку густым, постыдным, сладким жаром. Контроль был потерян. Разум отключился. Осталась только всепоглощающая, животная потребность — в нём. В его прикосновениях, даже таких. В его внимании, даже таком. Я не хотела это контролировать. Это чувство было единственной правдой в моём изуродованном мире.

Имя сорвалось с моих губ ещё раз, уже тише, обрывисто, пропитанное всем, что клокотало внутри:

— Дамиан... прости...

Воздух входил в лёгкие короткими, прерывистыми рывками, будто после долгого бега. Я не могла унять дрожь в коленях, а его взгляд, тяжёлый и непроницаемый, всё ещё прожигал меня насквозь. И тогда, сквозь ком в горле, сквозь леденящий страх, поднялся самый страшный вопрос. Тот, ответ на который был страшнее любой боли.

— А теперь... — голос мой предательски задрожал, — ...теперь ты оставишь меня?

Я вынула из себя слова, словно осколки стекла, каждый резал изнутри.

— Ты считаешь меня... грязной? Тебе ведь не нужна... испорченная игрушка?

Мне было мучительно больно это говорить. Больно, потому что это была правда моих страхов, вывернутая наизнанку. Больно, потому что я любила его. Эта любовь была болезнью, тюрьмой, воздухом — и я поняла, что не смогу сделать ни вдоха без него. Я не переживу, если он оттолкнёт меня сейчас. После всего. После этой вспышки ярости, после этой жёсткой ласки... если после этого последует тишина и равнодушие — это убьёт меня вернее, чем его руки.

Дамиан смотрел на меня несколько долгих секунд, его лицо оставалось каменной маской, но в глубине глаз, казалось, шевелилась тёмная, неспокойная вода. Он не отпускал меня, его рука всё ещё сжимала мою талию, будто проверяя мою реальность.

Потом его губы, изогнулись в усмешку. Но в этой усмешке не было ни веселья, ни презрения. Было что-то напряжённое, почти болезненное.

— Оставить? — его голос был низким, хрипловатым от недавней ярости. — Ты, кажется, не понимаешь, что значит слово «моё».

Он придвинулся ближе, и его второе предплечье уперлось в стену рядом с моей головой, замыкая меня в клетку из своего тела.

— Испорченную игрушку выбрасывают — продолжил он, и его глаза сузились, изучая каждую черту моего заплаканного лица. — Но если вещь ценна... её чинят. Даже если для этого нужно сломать её заново и собрать по-своему. Чтобы больше никогда не сомневалась, чья она.

Его свободная рука поднялась, и большой палец грубо смахнул слезу с моей щеки, движение было резким, но палец на миг задержался на коже.

— Ты чувствуешь себя грязной? — он произнёс это тихо, и в его тоне впервые прозвучала не ярость, а нечто похожее на холодное, сосредоточенное любопытство. — Хорошо. Это правильное чувство. Потому что ты замарала то, что принадлежит мне.

Он наклонился так близко, что его слова стали горячим шёпотом прямо у моих губ:

— Но я не отдаю своё только потому, что на него упала пыль. Я очищаю это. Сам. До тех пор, пока от чужого запаха не останется и тени. Пока в каждой клетке твоего тела не будет кричать только моё имя. Пока ты сама не забудешь, что значит дышать, не думая обо мне.

Он немного отстранился, его взгляд скользнул по моей фигуре — властный, оценивающий, без тени сомнения.

— Так что нет, Настя. Я не оставлю тебя. — В этих словах не было нежности, это был приговор. — Твоё наказание только начинается. И оно будет заключаться не в том, чтобы я тебя отпустил. А в том, чтобы я стёр из тебя всё, что не является мной. Добровольно или нет, твои губы коснулись другого. Теперь они, как и всё остальное, будут принадлежать только мне. Каждую секунду. Каждым вздохом. Ты будешь доказывать это. Снова и снова. Пока я не решу, что ты достаточно чиста.

Он взял мой подбородок, заставив смотреть прямо в глаза, где бушевала смесь гнева, одержимости и чего-то невероятно тёмного, похожего на искажённую страсть.

— А теперь отвечай. Кому ты принадлежишь?

Я смотрела в эти тёмные, бездонные глаза, в которые проваливалась вся моя воля, и слова, которые я произнесла, не были ложью. Они были единственной правдой, которая у меня осталась. Горькой, жгучей, абсолютной.

— Тебе — выдохнула я, и голос мой звучал тихо, но с той самой кристальной ясностью, что рождается на краю пропасти. — Я принадлежу только тебе, Дамиан. Только тебе.

Он отступил от стены, наконец отпуская меня, но его хватка на моей талии не ослабла — она лишь сменила вектор. Он не оттолкнул меня, а развернул, грубо, поставив спиной к себе. Одной сильной рукой он прижал мои запястья к пояснице, а другой... другой рукой он взял моё лицо, снова заставив смотреть в зеркало, висевшее напротив. В нём отражались его высокий, непроницаемый силуэт и моё бледное, заплаканное, абсолютно покорное лицо.

— Смотри, — приказал он тихо, но так, что дрожь пробежала по коже. — Смотри на себя. Это лицо. Это тело. Оно не твоё, чтобы чувствовать его грязным или чистым. Это моё. — Его голос стал ещё тише, ещё опаснее — И только я решаю грязная ты или нет.

И прежде чем я успела что-то понять, его губы снова прижались к моей шее, но уже не в порыве ярости, а в порыве страсти.

Я заставила себя не отрывать взгляда от зеркала. Вид был унизительный и возбуждающий одновременно — моё лицо, залитое слезами и краской стыда, его властная фигура, нависшая сзади, как тень. Он одной рукой крепко держал мои запястья на пояснице, заламывая их так, что суставы ныли, а другой опустился к подолу моей школьной юбки, прижимая меня к стене. Его пальцы впились в ткань и мою кожу, грубо задирая её. Холодный воздух коснулся оголённых бёдер, и я вздрогнула.

Щёлкнула пряжка ремня. Послышалось шипение ткани. Он освободил себя, и даже не глядя, я чувствовала его напряжение, его готовность, его желание. Затем его рука обвила мою талию, и властным движением он выгнул мне спину, прижимая к себе так плотно, что у меня перехватило дыхание.

— Расставь ноги — его голос прозвучал у самого уха, низко и не терпяще возражений. Приказ был холоден, как сталь.

Я повиновалась, раздвинув их. Стыд сдавил горло, когда я увидела в зеркале свою позу — такую покорную, такую открытую. Но на осмысление не было времени.

Один резкий, грубый, безжалостный толчок — и он вошёл в меня. Не входил. Ворвался. Боль, острая, живая, разрывающая, пронзила всё тело снизу вверх, выжигая всё на своём пути. Она была белой и ослепляющей. Из моего горла вырвался не крик, а сдавленный, хриплый визг, звук рвущейся плоти и души.

Он не останавливался. Его рука по-прежнему сковывала мои запястья, а вторая переместилась с талии на горло, снова сжала его. Не чтобы задушить, а чтобы владеть. Чтобы контролировать каждый мой вздох, каждый звук. Он двигался резко, почти яростно, вколачивая себя в меня с силой, от которой ноги подкашивались и предательски дрожали, едва удерживая тело на весу.

— Открой глаза, — прозвучало над ухом, не команда, а холодное указание. — Смотри. Смотри, как ты принимаешь меня.

Я повиновалась. Сквозь пелену слёз я увидела в зеркале наше слияние — насильственное, жестокое. Его лицо, сосредоточенное и суровое, его тело, неумолимо движущееся. Моё тело, отдающееся на волю каждой его волны. И в этом было что-то гипнотически ужасное и невыносимо интимное. Он видел всё. Всю мою немощь, весь мой стыд и... желание.

Я прикусила губу до боли, пытаясь загнать обратно стоны, слёзы и этот унизительный страх смешанный с чем-то ещё.

— Не нужно — его губы коснулись моего уха, а голос стал тихим, опасным и... будто одобряющим. — Я хочу слышать, как ты кричишь. Ну же, хорошая моя. По стони для меня.

И словно повинуясь его приказу, сквозь боль стало пробиваться что-то иное. Жгучее. Влажное. Невыносимое. Стыд сгорал в этом новом огне. С каждым его толчком, с каждым сжатием его пальцев на моей шее, боль отступала, уступая место нарастающему, позорному, всепоглощающему желанию. Я больше не могла сдерживаться. Из моей груди вырвался первый прерывистый стон. Потом ещё. И ещё.

Я начала стонать, тихо, а потом всё громче, и эти звуки, дикие и неприличные, наполняли комнату. Его рука на горле сжималась в такт его движениям, и от этого странным образом становилось только жарче, только невыносимее. Я уже ничего не видела в зеркале — только туман. Я хотела его. Только его. Всю его жестокость, всю его власть.

— Блять. Какая же ты тугая — прохрипел он, и в его голосе прорвалась грубая, животная одержимость. — Просто сводишь с ума.

Его движения стали ещё более сильными, безжалостными, будто он пытался достичь самой глубины, стереть любое возможное воспоминание. Я стонала так громко, что, казалось, звон посуды на первом этаже должен был замереть. И в один момент всё внутри сжалось, а потом взорвалось волной ослепительного, огненного спазма. Я кончила, сдавленно вскрикнув, тело выгнулось в его тисках.

Через мгновение с рычащим стоном закончил он, сделав ещё несколько глубоких, замедленных толчков, будто выжимая из нас обоих последние капли этого странного, тёмного единения.

Силы покинули меня мгновенно. Ноги окончательно подкосились, и я начала сползать по стене, но он подхватил меня, не дав упасть. Его хватка сменилась на твёрдую поддержку.

— Ну, тише — его голос прозвучал хрипло, но уже без ярости. В нём была усталость и какое-то грубое удовлетворение.

Он ловко поправил одежду. Потом, без лишних слов, поднял меня на руки — легко, будто я и правда ничего не весила — и отнёс к кровати. Он положил меня, как откладывает в сторону инструмент после тяжёлой работы. Без попытки укрыть, без взгляда. Просто разжал руки — и я осталась лежать среди смятых складок бархата, дрожащая, с телом, которое ещё гудело от него, но уже начало стремительно остывать.

Он отошёл к окну. Его спина, широкая и неприступная, заслонила свет городских огней. Тишина в комнате была густой, липкой, нарушаемой только моим прерывистым дыханием.

— Я прикажу принести тебе ужин в комнату— прозвучал его голос, ровный и безжизненный, будто диктофонное сообщение. — Утром Влад отвезёт тебя в школу.

Он не обернулся. Не добавил ни слова. Просто вышел. Дверь закрылась за ним с тихим, но чётким щелчком, который прозвучал громче любого хлопка.

И его не стало. Осталась только эта всепоглощающая, леденящая отстранённость. Она обволакивала меня плотнее одеяла, проникала в лёгкие с каждым вдохом. Боль от его грубости была хоть и мучительной, но живой, настоящей. Это... это было отсутствие. Пустота на его месте. И она болела куда сильнее.

Но странное дело — я не винила его. Во мне не поднялась горькая обида. Он имел на это полное право. Увидев ту фотографию... Узнав про такое... Хорошо, что он не убил меня на месте. Его ярость, его жестокость — всё это было страшной, но понятной логикой его мира. А вот эта тишина, это отсутствие... Это было неизвестно. И потому страшнее.

Я лежала и смотрела в потолок, чувствуя, как стынет кожа там, где он её касался. Мне отчаянно хотелось ещё раз поговорить с ним. Не оправдываться — я уже сделала это всем своим существом. А... объяснить с холодной ясностью, которую мне сейчас дала эта ледяная ванна одиночества. Доказать. Слова ничего не стоят в его глазах. Ему нужны факты. Действия.

Мысль оформилась чётко, как лезвие: Это не просто так. Кира, тот парень... это не случайность. Это подстава. Кто-то хотел, чтобы он это увидел. И чтобы его реакция была куда страшнее. И они добились бы своего. Но они не учли одного — моей готовности сгореть в его пожаре и возродиться из пепла ещё более преданной.

Он отстранился. Значит, теперь поле битвы за его веру — моё. Он не будет искать доказательства. Это моя работа. Моё искупление.

Я медленно поднялась на локти. Тело ныло, но разум был ясен как никогда. Слёзы высохли, оставив на щеках стянутую, солёную кожу. В зеркале напротив отразилось бледное, решительное лицо с тёмными кругами под глазами и странным, тлеющим огнём в глубине зрачков.

Хорошо, — подумала я, не отрывая взгляда от своего отражения. — Если игра идёт на моём уничтожении, то я буду играть по своим правилам. Я найду, кто это сделал. И когда я принесу ему доказательства... тогда он посмотрит на меня снова.