Сладкий яд откровений

Настя

* * * Я проснулась от будильника в пустоте. Оказалось, что я перекатилась на его половину кровати во сне, и теперь  лежала там, где обычно спал он. Простыни были холодными, но подушка все еще хранила его запах — терпкий, тёплый, знакомый до боли. Я прижалась к ней лицом, на секунду закрыв глаза, пытаясь удержать это ощущение.

В воздухе витал ещё и мой собственный, любимый аромат — сладкие и нежные духи с ноткой груши и жасмина, которые я нанесла перед сном. Их лёгкий шлейф смешивался с его запахом, создавая странно родную, уютную ауру в этой огромной спальне. Я чувствовала себя... окрылённой. Будто всё тело было наполнено тихим, тёплым светом. Вчерашний вечер — его терпение с уроками, его редкая, грубоватая нежность, даже его властное «Моя» — всё это кружилось в голове, как сладкий дурман.

Я неспеша встала, босиком прошлась по мягкому ковру к окну, на секунду задержавшись, чтобы посмотреть, как утро золотит верхушки деревьев в парке. Настроение было таким лёгким, что даже школьная форма, аккуратно разложенная на кресле, не вызывала обычного сжатия внутри. Напротив — сегодня это был просто следующий пункт в ритуале, часть того упорядоченного мира, который он для меня создал.

В ванной я умывалась тёплой водой, наслаждаясь ощущением мягкой пены очищающего геля. Потом тщательно, почти медитативно, нанесла на лицо лёгкий увлажняющий крем, втирая его кончиками пальцев в кожу. Я смотрела в зеркало на своё отражение — глаза сияли, щёки порозовели от сна, волосы, пахнувшие моим любимым шампунем с ароматом миндаля и кокоса, рассыпались по плечам мягкими волнами. Сегодня я решила не собирать их, лишь аккуратно зачесала в стороны. Мне нравилось, как они лежат. И мысленно прошептала, ему, кажется тоже.

Я надела форму, старательно расправила белую блузку и тёмно-синюю юбку. Каждое движение было неторопливым, осознанным. Я даже наклонилась, чтобы поправить складки на гольфах, и поймала себя на том, что тихо напеваю под нос.

Именно в этот момент, глядя на своё умиротворённое отражение в зеркале туалетного столика из тёмного, почти чёрного дерева с жемчужным отливом, я и услышала лёгкий стук в дверь.

В дверях стояла молодая блондинка в аккуратной, бежево-чёрной униформе служанки с лёгкой, доброй улыбкой.

— Доброе утро! Меня зовут София. Не будете ли вы завтракать ?

Её голос был мягким, почти заботливым. Я невольно ответила лёгкой улыбкой.

— Спасибо, не хочется. Но чай... чай бы выпила с удовольствием.

— Конечно! Пять минут, и всё будет готово в обеденном зале. — Она уже развернулась, но я окликнула её.

— София, а... Дамиан Викторович уже ушёл?

— Нет, он в кабинете. Работает.

Сердце подпрыгнуло глупой надеждой. Может, заглянуть? Просто на секунду. Увидеть его. Услышать его голос.

— Можно... можно я к нему зайду? Просто поздороваться.

София замерла. Её пальцы слегка сжали край планшета, который она держала. Взгляд на мгновение опустился на глянцевый тёмный пол, отражающий свет ламп.

— Это... это не самая лучшая идея. — Она выдавила из себя сомневающуюся улыбку —Он сейчас не один. И ему явно не понравится, если его потревожат.

Не один.

Слово повисло в воздухе, тяжёлое и ясное. Всё внутри резко замолкло.

— Не один ? — прозвучало шёпотом.

София взглянула на меня, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на лёгкую досаду от необходимости говорить очевидное. Она тихо кивнула.

— Да, не один. И я думаю, ты понимаешь, почему тебе не стоит туда идти...

Я кивнула. Медленно. Голова стала тяжёлой.

София, облегчённо вздохнув, что неприятный разговор окончен и выскользнула за дверь.

Дверь закрылась с тихим щелчком. Я осталась одна и повернулась к зеркалу. Девушка в отражении была бледной, с широко открытыми глазами, в которых медленно гасли последние искры наивности и утренней окрыленности.

Я знала... Я всегда это знала. Он — взрослый мужчина, со своей жизнью, со своими правилами, со своим миром. Я видела, как он смотрит на других, как они смотрят на него. Я не была настолько глупа, чтобы думать, что я единственная. Он всегда был таким. И всегда будет.

Но знать — это одно. А чувствовать — совсем другое.

Боль пришла тихо, но настойчиво. Не острая, как позавчера от ремня, а глухая, давящая, расползающаяся где-то глубоко в груди. Словно кто-то взял и медленно, не спеша, стал вытягивать из меня всё тепло. Я оперлась ладонями о гладкую, прохладную поверхность столика. Пальцы впились в дерево.

Внутри всё оборвалось. Картинки, которых я не хотела видеть, лезли в голову сами: чужая рука на его плече, чужой смех в его кабинете, чужие губы... Моё дыхание сперлось. Я сжала зубы, пытаясь вдохнуть ровно, но воздух дрожал, сбивался.

Я знала... Я же знала... Зачем тогда эта боль? Зачем это предательское сжатие в горле, эти предательские слёзы, которые уже подступали, горячие и беспощадные? Он не обещал мне верности ! Он вообще ничего не обещал ! Он просто взял. А я... я позволила. Я приняла его правила, его власть, его право распоряжаться мной. Я согласилась быть его. И частью этого «быть его» было вот это — терпеть, знать и молчать.

Но мне было больно. Дико, по-детски, унизительно больно. Потому что где-то в самой глубине, под всеми этими мыслями о реалиях и правилах, жила глупая, маленькая надежда. Надежда, что я...для него я всё-таки чуть больше, чем просто ещё одна. Что мое послушание, моя готовность терпеть, мои тихие «да» — что-то значат.

А сейчас, в этот самый момент, какая-то другая девушка, наверное, умнее, красивее, взрослее, доказывала ему обратное. И он позволял ей это делать.

Слёзы покатились по щекам тихо, без звука. Они капали на тёмное дерево столика, оставляя маленькие тёмные точки. Всё тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Я смотрела в зеркало на своё искажённое болью лицо и думала только одно: я знала что так будет. Но мне всё равно больно.

И от этой простой, страшной правды не было спасения. Потому что это значило, что всё — и его власть, и его гнев, и его редкие проблески чего-то, что можно было принять за нежность, — всё это проросло во мне слишком глубоко. Даже эта боль была привязана к нему. Была частью мира, в котором он существовал. И я, заливаясь слезами у его зеркала, была частью этого мира. Его частью.

Даже когда он был с другой.

Я понимала. Разумом понимала всё совершенно отчётливо. Дамиан — он не тот человек, которого можно изменить. Он меняет всех и вся под себя, под свой порядок, под своё видение. Менял меня. И, видимо, менял сейчас кого-то ещё в своём кабинете.

Я провела ладонями по лицу, смахивая слезы, но они наворачивались снова. Сдавила веки пальцами, пытаясь остановить их поток.

Перестань. Ты же знала. Ты же всё понимаешь. Но понимание было холодным и безжизненным, а боль — живой, пульсирующей, настоящей.

Собрав всё своё самообладание, я выпрямила спину. Взяла со столика свой рюкзак. Механически проверила, что внутри лежит телефон — его связующая нить со мной, его инструмент контроля. Теперь этот контроль казался не стеной, а клеткой, в которой я задыхалась, пока хозяин развлекался на воле.

Я сделала шаг к двери. Потом ещё один. Каждый шаг отдавался глухим эхом в пустоте, которая образовалась у меня внутри. Окрилённое утро разбилось вдребезги где-то там, на глянцевом полу, вместе с ароматом груши и жасмина. А впереди был только долгий день, который нужно было прожить с улыбкой, сквозь тихое, непрекращающееся сжатие где-то глубоко в груди. Сжатие, которое говорило мне одно: знать — не значит не чувствовать.

                                *     *     *

Я глубоко вздохнула и вышла из комнаты. Всё пролетело незаметно — а всему виной были мои мысли. Точнее, картинки, навязчиво прокручивающиеся за закрытыми веками: Дамиан и какая-то девушка. Тень от чужого силуэта на стене его кабинета. Приглушённый смех за толстой дверью.

Я не заметила, как допила чай, остывший и безвкусный. Не заметила, как оказалась в машине Влада. Он что-то говорил — вероятно, свои обычные односложные инструкции — но я лишь качала головой, хотя даже не слышала его слов. Звуки доносились будто сквозь вату, сквозь непрекращающийся гул в ушах.

День в школе пролетел в том же мысленном вихре. Учителя были тенями, одноклассники — размытыми пятнами. Единственной якорной точкой, слабым лучом в этом тумане, была предстоящая встреча с Кирой. Возможность наконец-то хоть кому-то высказать всё, что клокотало внутри, давило на грудную клетку, угрожая разорвать её изнутри.

После последнего звонка я почти побежала, не глядя по сторонам, сразу направляясь к чёрной машине, чётко выделявшейся у тротуара. Сегодня это было не принуждением, а спасением, я не могла дождаться встречи с Кирой.

Салон встретил меня густым, почти одуряющим теплом, резко контрастирующим с промозглым зимним ветром на улице. Я скинула рюкзак на соседнее сиденье и, отогревшись за несколько секунд, посмотрела на Влада. Его профиль был непроницаем, как всегда.

— Дамиан разрешил мне встретиться с подругой, — голос прозвучал чуть хрипло от долгого молчания. — Поэтому можешь пожалуйста, отвезти меня по этому адресу?

Я протянула телефон с смс от Киры, где светился адрес какого-то небольшого кафе в центре.

Влад бросил короткий взгляд на экран, затем кивнул, запуская двигатель.

— Да, я в курсе. Один час. — Он произнёс это по-будничному, без интонации, просто констатируя установленный регламент. — Я буду ждать у входа.

Машина тронулась плавно, вытягиваясь в поток машин. Я прижалась лбом к прохладному стеклу, наблюдая, как городские огни начинают зажигаться в ранних сумерках. В груди, под рёбрами, сидела та же ледяная тяжесть, но теперь к ней примешивалось нервное, щекочущее ощущение. Сейчас я увижу Киру. Сейчас я смогу сказать вслух: «Мне больно. Я ревную. Я не знаю, что делать». И эти слова, вырвавшись наружу, может быть, потеряют часть своей удушающей силы.

Машина мягко затормозила у тротуара перед уютным, светящимся жёлтым светом кафе. Я вздохнула, собираясь с духом.

— Час, — ещё раз напомнил Влад, не оборачиваясь.

— Я помню, — тихо ответила она, выходя на холодный воздух, который обжёг лёгкие.Выйдя из машины я направилась в кафе.

Я толкнула дверь, и звонок над головой прозвучал  оглушительно, нарушающий тишину моего личного ада. Волна теплого воздуха, пахнущего свежесмолотым кофе, сдобной выпечкой и чем-то неуловимо сладким — ванилью или корицей — обволокла меня. Запах был таким плотным, таким живым, что на секунду перебил даже призрачный шлейф его одеколона, который, казалось, въелся в мою кожу и волосы.

Я замерла на пороге, ослепленная. Внутри было тесно, шумно и настояще. Где-то шипела кофе-машина, звякала посуда, смеялась пара на высоких стульях у барной стойки. Свет от витражных ламп бросал на стены и деревянные полы мягкие, янтарные пятна. Всё здесь дышало непринужденной, хаотичной жизнью. Мои ноги в начищенных школьных туфлях будто приросли к порогу. 

— Насть! Эй, сюда!

Голос Киры пробился сквозь гул. Я машинально повернула голову. Она сидела в углу, у самого большого окна, заваленного декоративными подушками. И она сияла. Вязаная шапка была небрежно сдвинута набок, чёрные волосы выбивались из-под нее живыми, непослушными прядями. На ней был огромный свитер цвета спелой горчицы и джинсы. Она размахивала рукой, улыбаясь во весь рот, и в этом жесте была такая неприкрытая, такая щедрая радость от встречи, что мне физически стало больно. Как от яркого света после долгой темноты.

Я прошла между столиками, и мне казалось, что все смотрят. Что видят на мне невидимую печать: «Чужая. Собственность. Не трогать». Моя безупречная форма, бесшумная походка — все здесь было инородным телом.

— Ну наконец-то! — Кира вскочила и, не дав мне опомниться, обняла меня.

Ее объятие было сильным, бесцеремонным. От неё пахло её обычными духами, смородиной и пачули. Она крепко сжала меня, нарушив личное пространство, которое теперь было регламентировано только для одного человека. Мое тело отозвалось паникой — мгновенным, животным напряжением всех мышц. Я не обняла ее в ответ. Мои руки повисли плетьми, затем одна из них робко, будто извиняясь, похлопала Киру по спине. Я чувствовала грубую вязку ее свитера под ладонью.

— Привет — выдавила я, и мой голос прозвучал хрипло, как будто я долго не пользовалась им по назначению.

Мы сели. Мое кресло было мягким, глубоким, оно пыталось поглотить меня. Я села на самый край, выпрямив спину.

— Боже, я тебе столько всего должна рассказать! — Кира тут же погрузилась в поток слов, не замечая моего оцепенения. Она болтала о работе, о глупом менеджере, о новом бариста, который, кажется, флиртует с ней. Ее руки летали в воздухе, она звенела браслетами, закатывала глаза, смеялась. Она была воплощением жизни — неконтролируемой, шумной, неудержимой.

Я пыталась следить за нитью разговора. Кивала. Подносила к губам огромную фарфоровую чашку с капучино, который она заказала мне, не спрашивая. Пена была воздушной, с рисунком в виде сердечка. Я смотрела, как это сердечко медленно расползается, и думала, что мое собственное сейчас ведет себя точно так же — тает под давлением тихой паники. Вкус кофе был горьким и чужим.

— ...и представляешь, он такой говорит: «Кира, это не по протоколу!» А я ему... Насть? Насть, ты где?

Я моргнула, вернувшись из своих мыслей. Кира перестала жестикулировать. Она притихла и смотрела на меня пристально, по-настоящему видя. Ее веселое, оживленное лицо постепенно остывало, уступая место тревоге. Она отодвинула свою чашку, положила локти на стол и наклонилась ко мне.

— Что с тобой? — спросила она тихо. — Ты выглядишь так, будто тебя подменили. Ты бледная. И ты... будто не здесь. Ты где-то очень далеко.

Ее слова, такие простые и точные, стали тем самым крючком, который зацепил плотину внутри. Я почувствовала, как подступает тошнота от кофе и непрожитой боли. Мои пальцы, обхватывающие теплую чашку, задрожали. Звон фарфора о блюдце прозвучал слишком громко. Плотина из ледяного самоконтроля треснула. Потом горло сдавило так, что невозможно было вздохнуть. А затем из глаз, широко распахнутых, хлынули слезы. Тихие, бесшумные, но неудержимые.

Кира не сказала ни слова. Её лицо исказилось от внезапной боли — моей боли, которую она увидела. Она встала так резко, что задела локтем свою чашку. Фарфор звякнул, кофе расплескалось по дереву стола, но она не заметила.

В следующее мгновение она была рядом, на подлокотнике моего кресла. Её руки обвили мои плечи неловко, но крепко, прижимая к себе. Я уткнулась лицом в грубую ткань её свитера и просто разрушилась. Всё, что копилось неделями — страх, стыд, одиночество, — вырвалось наружу в беззвучных, судорожных рыданиях.

Она не говорила «не плачь». Она молча гладила меня по спине, по волосам, её пальцы дрожали. Её щека прижалась к моей макушке, и я почувствовала, как её собственное дыхание сбивается. Она плакала со мной. Беззвучно, от бессилия.

Когда рыдания сменились прерывистыми всхлипами, она не отпустила меня. Её голос прозвучал прямо над ухом, сдавленный, тёплый, разбитый:

— Всё, солнышко. Всё. Я здесь. Дыши. Просто дыши со мной.

Она заставила меня сделать глубокий, дрожащий вдох, повторила его сама, будто делилась со мной воздухом. И только когда моё тело перестало сотрясаться, она медленно отпустила меня, вернулась на своё место. Но её рука протянулась через стол, и её пальцы — тёплые, немного шершавые от работы — крепко обвили мою ледяную руку.

— Теперь расскажи, — сказала она очень тихо. Её глаза, обычно смеющиеся, теперь были тёмными, серьёзными, полными такой готовности принять любую правду, что у меня снова свело горло. — С самого начала. И не торопись. У нас есть время.

И я рассказала. Не связно, сбивчиво, задыхаясь. Я рассказала про моего отца, который появился из ниоткуда со своими дружками и готовностью отдать меня им.. Про звонок Дамиану, про спасение, которое обернулось новой клеткой. Про правила, наказания, унижение. Про боль, которая стала языком, на котором с тобой разговаривают. И про ту желанную и долгожданную, мучительную нежность после, которая была хуже любой боли, потому что заставляла благодарить за то, что тебя ломают.

Кира слушала. Не перебивая. Её лицо было каменным, только мышцы на щеках напрягались, когда я говорила о наказаниях. Её пальцы то сжимали мою руку так, что костяшки белели, то ослабляли хватку, будто боялись сделать больно. В её глазах отражалась настоящая драма: шок, ужас, ярость — и поверх них, как тончайшая плёнка, глубокая, беспомощная жалость.

Когда я закончила, в кафе наступила своя, шумная жизнь, но между нами повисла гробовая тишина. Кира долго молчала, смотря в наше сплетённые руки. Потом она медленно подняла на меня взгляд.

Я замолчала, истощенная. Потом подняла на Киру заплаканные, но вдруг прояснившиеся глаза.

— И я знаю, как это звучит. Я знаю, что это безумие, болезнь, что угодно. Но, Кир... я влюбилась в него. Без памяти. Без остатка. Без него меня... просто нет. Я растворяюсь. Он стал моим воздухом. И я задыхаюсь, когда его нет.

Когда я закончила, в кафе наступила своя, шумная жизнь, но между нами повисла гробовая тишина. Кира долго молчала, смотря в наше сплетённые руки. Потом она медленно подняла на меня взгляд.

— Я... — её голос сорвался. Она сглотнула, попыталась снова. — Я не знаю, что сказать, Насть. Я хочу кричать. Хочу найти его и... — она резко сжала губы, закусив слова. Потом выдохнула, и в этом выдохе было столько усталости и печали, будто она прожила эту историю вместе со мной. — Но это не поможет. Правда?

Она не ждала ответа. Её большой палец принялся медленно, почти гипнотически водить по моему запястью, по тому месту, где обычно проступает пульс.

— Ты сказала, что он — твой воздух, — прошептала она. Голос её был хриплым. — И я... я почти чувствую это. Как будто ты описала ядовитую любовь. Где сам яд становится единственным противоядием. Это ужасно. Это чудовищно. Но, Боже... — её глаза наполнились слезами, которые она не стала смахивать, — ...но я вижу, как ты говоришь о нём. Ты не просто боишься. Ты... тоскуешь. Даже сейчас. Даже рассказывая про всё это. Ты скучаешь по нему.

Это было настолько точным попаданием в самую суть моего кошмара, что я просто кивнула, не в силах вымолвить слово.

— И поэтому я не буду говорить тебе «беги», — продолжила Кира, и её голос приобрёл твёрдость, странную, почти материнскую. — Потому что ты не побежишь. Ты не можешь. Ты привязана к нему не цепями, а... чувствами. Всей своей нервной системой. И разорвать это... это всё равно что вырвать собственный позвоночник. Она замолчала, собираясь с мыслями. Потом её взгляд стал ещё пристальнее.

— Но сегодня что-то случилось. Что-то, из-за чего эта... привязанность... болит по-другому. Да?

Я закрыла глаза. Картинка всплыла сама:И тогда я выдохнула последнее.

— Честно говоря... я понимаю, что Дамиан ничего мне не обещал, и я знала что так будет, но сегодня... он ...

Я не сказала «была другая». Не смогла. Но Кира поняла всё с полуслова. Её лицо не исказилось от нового шока. Оно словно осело, наполнилось горькой, взрослой печалью, какой не должно быть на лице двадцатилетней девушки.

— Ах, Насть... — она прошептала так, будто это было самое ожидаемое и самое жестокое из всего, что она услышала. — Ну конечно. Конечно. Он же... он из тех людей, для которых мир — это шахматная доска. А люди — фигуры. И у каждой фигуры своя роль. Своё место. Твоё место... — она запнулась, выбирая слова, которые не ранят ещё сильнее, — ...твоё место, видимо, не предполагает, что ты будешь единственной фигурой на его доске.

Это не было осуждением. Это была страшная, кристальная правда. И в её голосе, когда она это говорила, звучала не злость на него, а какая-то бесконечная, усталая скорбь за меня. За то, что я выбрала игру, в которой правила написаны не мной и никогда не будут переписаны в мою пользу.

— Я знала, — выдохнула я, и слёзы снова потекли, но теперь они были солёными и пустыми. — Я всё время это знала. Где-то в глубине. Но знать и чувствовать — это разные вещи. Сегодня я сново это почувствовала. И теперь... теперь я не знаю, как с этим дышать.

Кира долго смотрела на меня. Потом вдруг её собственные слёзы, которые она сдерживала, покатились по щекам. Она не стала их прятать.

— И я не знаю, — честно призналась она, и в этом признании было больше поддержки, чем в любых готовых решениях. — Я не знаю, как тебе помочь дышать. Я могу только... быть здесь. Слушать. И помнить. Помнить ту Настю, которая есть где-то там, под всем этим. И ждать, что однажды... — она не договорила, не стала строить фальшивых надежд. Вместо этого она снова обхватила мою руку двумя руками, будто пытаясь согреть, передать хоть каплю своего тепла в мою вечную зиму. — Просто знай: Ты — моя. Моя подруга. И это место у меня — оно всегда твоё. Даже если в твоём мире для тебя больше нет места.

Это было всё, что она могла дать. Не спасение, а убежище для правды. Не выход из лабиринта, а тихий голос в темноте, который говорит: «Я здесь. Я вижу тебя. Я не отвернусь».

И в этот миг её простая, безоговорочная человечность стала самым дорогим и самым болезненным подарком. Потому что она напоминала мне о мире, который я потеряла. И о той части себя, которая, возможно, потеряна навсегда.

Я смотрела на Киру сквозь пелену собственных слёз и видела в её глазах то же самое: усталость, боль за меня и эту тихую, несгибаемую решимость быть рядом. Что-то внутри, сжатое в тугой ледяной ком, чуть дрогнуло и дало трещину, сквозь которую пробился слабый, тёплый свет.

— Спасибо, — прошептала я, и это было немым криком души. Голос сорвался, но слова были самыми искренними за долгое время. — Правда, спасибо. За то, что не убежала. За то, что не назвала меня сумасшедшей. Мне... мне сейчас больше всего на свете нужна была просто... эта. Просто возможность сказать это вслух. И чтобы кто-то услышал.

Кира сжала мою руку в ответ, и её губы дрогнули в слабой, понимающей улыбке.— Да ладно тебе. Мы же подруги. На то мы и нужны, чтобы в самые... — она искала слово, — ...тёмные времена быть друг у друга в окопе.

Она вытерла свои щёки тыльной стороной ладони, решительно тряхнула головой, сгоняя с себя остатки тяжёлой атмосферы.— А знаешь что? Хватит киснуть. Одним нам, я смотрю, только хуже становится. Давай-ка сменим пластинку.

И прежде чем я успела что-то возразить, она начала рассказывать. Сначала неуверенно, потом всё смелее. Смешные, нелепые истории из клуба, где она работала: про пьяного бизнесмена, пытавшегося заказать «Мохито, но безо льда, мяты и рома, просто с газом», про двух подруг, устроивших драку у стойки из-за последнего коктейля «Маргарита», про седого посетителя, который каждый вечер заказывал один и тот же виски и рассказывал одну и ту же историю о своей молодости.

И странное дело — я слушала. Сначала автоматически, потом всё внимательнее. Её рассказы были такими живыми, таким криком нормальной, абсурдной, суматошной жизни, что они понемногу начали вытягивать меня из трясины собственных мыслей. Я даже улыбнулась — робко, неуверенно, в первый раз за сегодня. Это было похоже на то, как потянуться после долгого сна: мышцы лица, привыкшие к маске страха или покорности, заныли от непривычного движения.

— Вот видишь! — воскликнула Кира, заметив мою улыбку. Её глаза заискрились победой. — Совсем другое дело. А знаешь, чего нам действительно не помешает? Немного живой, весёлой компании. Сидеть тут вдвоём и хмуриться — не наш стиль. Пора забыть все эти правила хотя бы на часок и расслабиться.

Моё сердце, только начавшее оттаивать, снова ёкнуло. Мои пальцы инстинктивно сжались. Я мысленно просканировала правила: «Не оставайся наедине с мужчиной». Но я не наедине. Я с Кирой. Это же... публичное место. Но он об этом не знает. Это будет нарушением? Неповиновением?

Пока я металась в сомнениях, Кира уже достала телефон.— Я позвоню Саше. И Максу. Они где-то неподалёку, гуляют. Они классные, ты увидишь. И Макс, между прочим, — она подмигнула мне, — тот самый официант, который тогда взял мой номер. Мы... ну, мы теперь встречаемся. Немного. — На её щеках выступил лёгкий румянец.

Я не успела ни согласиться, ни отказаться. Через пятнадцать минут дверь кафе снова звякнула, и в него ввалились двое парней, с морозным румянцем на щеках и смехом на губах. Воздух вокруг них словно задвигался, стал более плотным, мужским. Я невольно отодвинулась вглубь кресла.

— Вуаля! — Кира радостно махнула рукой. — Знакомьтесь, это моя лучшая подруга, Настя. Насть, это Максим, — она кивнула на высокого парня со спокойными серыми глазами и мягкой улыбкой, ну ты его знаешь — а это его друг, Саша.

Максим, тот самый официант, кивнул мне с лёгким, узнающим одобрением.

— Привет, Настя. Рад снова тебя видеть.

Его друг, Саша, оказался его полной противоположностью: более подвижный, с быстрым, любопытным взглядом и открытой улыбкой.

— Привет-привет! Наконец-то воочию вижу ту самую Настю, о которой Кира столько рассказывала! — Он протянул мне руку для приветствия, но я лишь робко кивнула, сжавшись ещё сильнее. Он, не смутившись, просто махнул рукой и улыбнулся шире.

Они расселись. Естественным, не сговорившись образом, Саша опустился в свободное кресло рядом со мной, а Максим подсел к Кире, и между ними мгновенно пробежала тёплая, понятная искра близости.

Разговор завязался сразу, легко и шумно. Они делились впечатлениями от только что просмотренного фильма, шутили над каким-то общим знакомым, планировали, куда пойти дальше. Максим был сдержаннее, его внимание в основном было приковано к Кире, и это было... мило. А вот Саша...

Он был как щенок — доброжелательный, энергичный и совершенно не читающий сигналов. Он вовлекал меня в разговор, обращался прямо:

— Настя, а ты что думаешь об этом новом сериале?— Ты учишься в школе? О, сложно, наверное, с такой-то программой?— Кира говорила, ты любишь читать. А что сейчас читаешь?

Его внимание было неподдельным, милым, но каким-то... наигранным. Для меня каждое его обращение было как удар маленького молоточка по натянутой струне внутри. Я отвечала односложно, «да», «нет», «не знаю», опуская глаза.

Мне было мучительно некомфортно. Я чувствовала тепло его тела рядом, слышала его голос, улавливала его взгляд, скользящий по моему лицу и не только... Я нарушала правило. Да, я не наедине, но... это было слишком. Слишком много чуждого, мужского внимания. Моё тело, настроенное на единственного мужчину, на его прикосновения «жёсткие, грубые или редкие нежные», воспринимало это как вторжение.

Я пыталась расслабиться, сделать вид, что всё в порядке, что я обычная девушка в кафе с друзьями. Но внутри всё кричало. Я ловила себя на том, что автоматически ищу взглядом часы. Сколько времени прошло? Как долго я уже здесь, в этой неправильной, некомфортно ситуации?

Я сидела, зажатая между спинкой кресла и лёгкой, невидимой, но ощутимой гранью, которую переступил, сам того не ведая, этот Саша. И пока компания смеялась и болтала, я тихо тонула в собственстве молчаливом ужасе от невыносимой тяжести чужого, нежеланного внимания.

Разговор тек своим руслом, но мое внутреннее напряжение только росло. Внезапно Кира и Максим переглянулись — быстрый, странный взгляд, полный какого-то общего секрета.

— Знаете что — весело сказала Кира, вставая и потягиваясь. — Мы с Максом сходим к барной стойке, посмотрим на их десерты. А вы тут пока посидите, поболтаете. Мы быстро!

Максим кивнул, его рука скользнула по ее талии в простом, естественном жесте, и они направились прочь, оставив меня один на один с Сашей.

Внутри все похолодело. Тихий, ледяной голос инстинкта закричал: «Нет!»

Едва их спины скрылись за стойкой, атмосфера за столиком изменилась мгновенно. Как будто кто-то выключил свет в его глазах. Та милая, открытая ухмылка сползла с его лица, оставив после себя лишь холодный, расчетливый прищур. Его взгляд, быстрый и цепкий, прошелся по мне сверху вниз, уже не как у друга, а как у покупателя, оценивающего товар. Я инстинктивно отодвинулась, но было поздно.

Его рука — быстрая, неожиданно сильная — легла мне на колено. Прикосновение было тяжелым, властным, лишенным всякой невинности. Я вздрогнула и попыталась вскочить, но его пальцы впились в мое бедро, сжимая с такой болью, что у меня перехватило дыхание. Это был не дружеский жест. Это была ловушка.

— Да ладно тебе — его голос стал тише, низким и неприятно сладковатым. Вся притворная доброжелательность испарилась. — Не притворяйся такой неприступной. Хватит ломаться. Я же вижу, какие вы все на самом деле.

Ужас, острый и липкий, сковал горло. Я открыла рот, чтобы крикнуть Кире, чтобы оттолкнуть его, но не успела издать ни звука.

Он резко, с силой, которую я не могла ожидать от его худощавой фигуры, рванул меня к себе. Моя спина болезненно ударилась о край стола. И прежде чем сознание осознало происходящее, его лицо оказалось в сантиметрах от моего. Я увидела, жесткую щетину, холодные, пустые глаза.

И затем его губы грубо прижались к моим...