Ненавижу тебя - «серая мышь»

         Любовь Григорьевна

                              *     *     *

Утро в особняке начиналось не с рассвета, а с резкого, отточенного до автоматизма голоса Любови Григорьевны. Кухня, её законная вотчина, гудела как растревоженный улей. Слышалось шипения масла на сковороде и звона фарфора.

— Маргарита Петровна, если этот соус свернётся ещё раз, вы свернётесь вместе с ним! Шесть минут, а не десять!Алёна, ты что, тряпкой пол месишь?Движься быстрее! Пол должен блестеть, а не хлюпать! Анжелика, Соня чего прохлаждаетесь ? Марш в главный зал, работа сама себя не сделает.

Её цепкий взгляд скользил по поверхностям, выискивая малейший изъян. Каждая пылинка здесь была личным оскорблением. Она выстроила здесь идеальный порядок - железный, беспристрастный, как механизм часов.

Дверь на кухню приоткрылась, и вошелВлад. Его появление всегда вносило минутную тишину.- Любовь Григорьевна. Дамиан Викторович завтракать не будет,просто принесите кофе в его кабинет и побыстрее. Насчёт девушки — спросите позже, когда проснётся. И поторопитесь, медленные как улитки.

Он отдал распоряжение сухо, как солдат, и так же бесшумно удалился.Воздух снова заполнился гулом, но теперь в нём висело тяжёлое, невысказанное недовольство.

Едва дверь закрылась за Владом, как одна из горничных - молодая, с тёмными, неаккуратно выбивающимися из-под чепца волосами — швырнула тряпку в таз с водой. Брызги полетели на идеально начищенную плиту.

— Мама, сколько можно?! —Карина, её кровь и её главный провал, подошла вплотную, шипя сквозь зубы, чтобы не слышали другие — Я больше не могу это слушать. «Дождитесь, когда проснётся». Она что, королева? Она спит. В его постели. А я?

Она подошла так близко, что Любовь Григорьевна почувствовала дрожь в её дыхании. Это была не истерика ребёнка. Это был гнев взрослой, обделённой женщины.

— Ты же говорила, неделя, максимум две! Он поиграет с новой игрушкой и выбросит. Где это срок мама ?  Она теперь чуть ли не хозяйка здесь, прислуживай ей ещё. — продолжала Карина, сквозь стиснутые зубы — А на меня он даже не смотрит! Я уже второй год юбки перед ним натягиваю, улыбаюсь ловя его взгляды на себе и что ? Дальше того раза в кабинете дело не пошло - трахнул, чтобы стресс снять, и выставил за дверь, как шлюху!

Последнее слово она выделила с особым отвращением, ей претила ты мысль, что тот в кого она влюбилась с первого взгляда, тот о ком она мечтает уже не первый год и снится в её самых сокровенных снах, явно не безразличен к какой-то серой мыши, а её просто трахнул один раз и наверное даже не помнит об этом, ведь у него таких много.

— И даже тогда он смотрел не на меня, а  сквозь меня, для него этот секс ничего не значил. А эта... эта серая мышка! Она не сделала для этого ничего! Ничего! Она просто существует, и он позволил ей войти в свою спальню, спать рядом с ним, жить в роскоши  и получать самое лучшее от жизни ! Я её ненавижу. Ненавижу её испуганные глазки, её тихий голос, её... её невинность, которую она так дешёво раздает !

Любовь Григорьевна резко взяла дочь за локоть, оттянув в сторону, к кладовой. Её пальцы впились в тонкую ткань униформы.

— Тише ты, дура! - прошипела она, бросая острый взгляд на спины других служанок. — Она задержалась дольше чем я предполагала. Признаю.

— «Задержалась»?! - Карина вырвала руку, глаза её блестели от злобы и зависти. — Она у него в комнате живёт!Он её сюда привёз! А я что? Я здесь уборщицей торчу, пока эта тряпка безвольная в шелках разгуливает!

— Успокойся. Я с ней разберусь. -Голос Любови Григорьевны стал низким, опасным, как скрип ножа отточенный о камень. — Игрушки, которые не ломаются сразу, вызывают особый интерес. Но у всего есть предел. И у его терпения, тоже. Помнишь, после того как я намекнула ему о её «хамстве» с врачом? Он наказал ее. Довольно... красноречиво.Стены здесь толстые, но не настолько.

На губах Любови Григорьевны дрогнул едва уловимый, безрадостный штрих.

— И наша задача — не атаковать его, а подставить под его удар то, что мы хотим уничтожить. Ей нужно помочь совершить ошибку. Такую, чтобы она оскорбила его власть, его порядок. А он... он уже показал, как чистит свои владения от мусора.

Карина притихла, в её взгляде зажглась мрачная надежда.

— Что ты придумала?

— Он  ценит контроль, — продолжила мать, её голос стал плавным, убедительным, как струя яда. — Над бизнесом, над людьми, над каждой секундой своего дня.— продолжалаЛюбовь Григорьевна, её губы сложились в безрадостную, узкую полоску. — Властный, не терпящий неповиновения. Он не станет мириться с её выходками, оскорбительными для его статуса. А я помогу ей эти выходки совершить....Зная, что он может с ней сделать... — она сделала паузу, и в её глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее сожаление, тут же задавленное холодным расчётом — мне её даже жалко. Немного. Это будет конец для неё.

— Надеюсь, всё получится, - Карина скрестила руки на груди, глядя в пол и в её глазах вспыхнуло мрачное предвкушение — Иначе... иначе  честное слово, сама ночью придушу эту «белую и пушистую».Ходит, глаза в пол опустив, а сама в хозяйской постели валяется. Бесит. Я должна быть на её месте. Я! Это моё место !

Любовь Григорьевна тяжело вздохнула.Эта девичья наивность раздражала её порой сильнее, чем тупость горничных.—  Я не зря тянула тебя сюда, из той грязной дыры. Устраивала. Прикрывала. Чтобы он увидел. Дамиан Викторович...Он — вершина. — её голос на миг смягчился, в нём послышались почти материнские ноткигордости и алчности — он идеален.Внешность, состояние, власть.Характер... да, тяжёлый. Но настоящий мужчина должен быть таким. Все перед ним трепещут, все подчиняются. Такой мужчина - единственный достойный выбор для моей дочки. Но он не простой. Не тот, кого можно заполучить дурацкими ужимками и короткой юбкой. С ним нужно быть умнее. Осторожнее.

На лице Карины расплылась злорадная, предвкушающая улыбка, голодный оскал. Она уже видела развязку.

— А теперь  — голос Любови Григорьевны снова стал стальным, деловым — Иди и сделай для Дамиана Викторовича кофе. Турецкий, крепкий, без сахара, как он любит. Отнеси в кабинет. Скажи, что волнуешься — хозяин не позавтракал, дров важные, силы нужны. И смотри на него... — она пристально взглянула на дочь, поправляя воротник её платья — не как шлюха. А как заботливая, скромная девушка. Невинная овечка, которая просто беспокоится о его благополучии.Поняла?

Карина кивнула, уже мысленно репетируя походку и выражение лица.«Невинная овечка». Да, она сможет.Любовь Григорьевна наблюдала, как дочь суетливо заваривает кофе. В её груди клубилась холодная решимость.Порядок должен быть восстановлен.К этой девчонке он потеряет интерес, также, как и к остальным. А её Карина займёт подобающее ей место. Всё, что для этого нужно — найти слабое место у этой Насти и надавить. Сильно.

Любовь Григорьевна отвернулась к окну, где мартовский ветер гонял по двору прошлогодние листья. «Она сама была когда-то такой же — молодой, с горящими глазами, верящей, что красота и страсть откроют любые двери. Двери открылись. Прямо в пропасть. Она не допустит, чтобы Карина повторила ее путь страданий и унижений. Пусть лучше дочь будет на стороне того, кто бьет, чем того, кого бьют. Здесь, в этом мире, это и есть высшая форма материнской любви — сделать дочь частью системы, а не ее жертвой».

И первая возможность представится очень скоро !

                                 *     *     *

                               Карина

                               *     *     *

Коридор, ведущий к его кабинету, всегда ощущался как священная дорога. Под ногами — итальянский мрамор цвета холодного пепла, в который были инкрустированы тончайшие серебряные прожилки. Стены украшали гобелены, изображавшие сцены охоты — благородные, жестокие, как и всё здесь. Но Карина почти не видела этого. Весь мир сузился до серебряного подноса в её руках и ритма сердца, отдававшегося в висках марафонским бегом.

Она остановилась перед огромным зеркалом в позолоченной раме. Проверила себя. Волосы, убранные в строгий, но нарочито мягкий пучок, от которого на шею спадала одна-единственная, «случайная» завитушка. Губы — естественный розовый блеск, будто она их лишь слегка прикусила. Но глаза... Глаза она подвела тщательнее. Чтобы взгляд казался распахнутым, невинным, но в глубине — чтобы таился тлеющий уголёк. Огонёк для него одного.

Она поставила поднос на консоль, закрыла глаза, погружаясь в репетицию.

Не говори «господин». Слишком формально. Не говори «Дамиан Викторович» — слишком напыщенно. Просто смотри. Сначала опусти глаза, когда войдёшь — смирение. Потом подними медленно — через ресницы. Задержи взгляд на секунду — не больше. Пусть он увидит преданность. И голос... голос должен быть чуть тише обычного. Тёплым шёпотом, который заставит его прислушаться. «Я приготовила для вас...» Нет. «Я надеюсь, это вас согреет...» Лучше. Движения плавные, без суеты. Он ненавидит суету. Он — олицетворение контроля. Я должна быть идеальным отражением его воли. Его тихой, безупречной тенью. Его... чем-то большим, чем тень.

Мысль обожгла. Чем-то большим.Она вспомнила то единственное, пьянящее, стыдное воспоминание. Его руки, грубые и властные. Его запах — дорогой парфюм, табак и что-то неуловимо мужское, опасное. Его полное, абсолютное безразличие к ней, как к личности, в тот момент. И как это безразличие, парадоксально, вознесло её в её собственных глазах. Он коснулся меня. Он допустил меня в своё пространство. Даже если это было всего на час, даже если он тут же забыл... Я была там.

А теперь она. Та бледная, вечно напуганная мышь. Она спала в его постели. Дышала его воздухом. И, возможно... Нет, Карина не позволяла себе дорисовывать картинку. От этого сжималось горло от бессильной ярости. Он не может хотеть её. Он не может. Она — слабость, а он — сила в чистом виде. Он — божество из тёмного мрамора и стали. А божества берут то, что им нужно, не спрашивая. Значит... она ему для чего-то нужна. Для чего-то временного. А я... я здесь. Постоянно. Я часть этого дома. Я могу стать чем-то вечным.

Она взяла поднос. Кофе в крошечной фарфоровой чашке, тонкой, почти прозрачной. Рядом — один идеальный кубик тростникового сахара на серебряной щипцах. Всё должно было кричать о безупречном вкусе, о её способности предугадывать его малейшие потребности.

Дверь.Массивная, из морёного дуба, с тяжелой латунной ручкой в виде головы хищной птицы. За ней — святилище.

Она постучала. Три раза. Звук получился слишком робким. Она выпрямила спину, повторила — чётче, твёрже, но почтительно.

«Войдите».

Голос прошёл сквозь толщу дерева, низкий, вибрационный, налитый такой безусловной властью, что у неё на мгновение перехватило дыхание. Она вошла.

КАБИНЕТ.

Пространство захватывало дух не размерами (хотя они были огромны), а наполнением. Здесь не было ничего лишнего, только свидетельства абсолютной власти и безупречного вкуса.

Слева от входа — двухэтажная библиотека с галереей, уставленная рядами старинных книг в одинаковых тёмно-бордовых и чёрных переплётах. К галерее вела винтовая лестница из чёрного металла. Прямо перед ней — панорамное окно от пола до потолка, сейчас затянутое тяжёлой портьерой цвета «сапфира», сквозь которую пробивался рассеянный утренний свет. Под окном — низкий диван из мягчайшей каракульчи, на котором, она знала, никто никогда не сидел. Это был элемент дизайна, как всё здесь.

А в центре — его территория. Огромный письменный стол, цельный срез чёрного дерева, отполированный до зеркального блеска. На столе — минимализм: стопки бумаг в идеальных линиях, тяжелый хрустальный пресс-папье, несколько изящных перьевых ручек в стальном держателе. И сам он.

Дамиан сидел, откинувшись в кресле из чёрной кожи. Его профиль, освещенный боковым светом от бронзовой лампы в стиле «ар-деко», казался высеченным из гранита. Он не поднял головы. Был поглощён документом, и вся его поза излучала сосредоточенную, безжалостную энергию. Он не просто работал. Он вершил суд. Каждый росчерк его пера, она была уверена, решал чьи-то судьбы.

В воздухе витал знакомый аромат: старый кожаный переплёт, дорогая древесина, тонкие ноты его парфюма (что-то сандаловое, дымное) и подлинная, неоспоримая сила. Этот запах сводил её с ума. Она втянула его носом, жадно, как наркотик.

Она скользнула по ковру — глухому, невероятно плотному, поглощающему любой звук. Её шаги стали призрачными. Подойдя к столу, она сделала то, что репетировала: опустила глаза, поставила чашку на свободное пространство с лёгким, почтительным наклоном корпуса.

«Я приготовила кофе. Надеюсь, он... согреет вас», — её голос прозвучал именно так, как она хотела: тихим, тёплым шёпотом, полным затаённого обожания.

Она отступила на шаг, сложила руки. Подняла взгляд. Смотрела на него. Впитывала каждый контур, каждый мускул. Боже мой. Посмотри на него. Он совершенен. Власть так и сочится из него. Он не из тех, кого можно «получить». Его можно только заслужить. Или... быть избранной им. Я хочу быть избранной. Я хочу, чтобы этот взгляд, холодный и всевидящий, упал на меня и... загорелся. Хотя бы на секунду. Хотя бы от простого любопытства. Чтобы эти руки, которые держат целые империи, коснулись меня не в порыве гнева или скуки, а... потому что захотят.

Он протянул руку — длинные пальцы, ухоженные, но не женственные, с широкими костяшками. Взял чашку. Сделал глоток. Поставил. Звук был кристально чистым в гробовой тишине.

— Можешь идти.

Два слова. Произнесённые тем же тоном, которым он, вероятно, отдавал приказы о разорении конкурентов. Без эмоций. Без даже намёка на то, что он заметил её усилия, её подобранный образ, её присутствие.

Удар был настолько точен и леденящ, что внутри всё оборвалось. Её прекрасный замок из фантазий дал трещину. Нет. Он не понял. Он не увидел.

— Вы... ничего больше не желаете ? Может, я могу что-то... сделать для вас? — мой голос дрогнул, выдав отчаяние.

Я увидела, как его перо на миг замерло.Потом он медленно, невероятно медленно повернулся ко мне. Его взгляд встретился с моим. И мир остановился.

Холодные, чёрные как смоль глаза рассматривали меня без тени интереса. В них не было ни любопытства, ни желания. Только... пустота. И глубокая, бездонная власть.  Этот взгляд сдирал с меня всю мишуру — и подводку для глаз, и невинное платье, и саму душу - оставляя голую, дрожащую сущность.

Моя «невинность» перед этим взглядом казалась жалкой, дешёвой театральной маской.

Я  сглотнула, комок в горле. Но внизу живота, предательски и яростно, вспыхнуло пламя. Страшное, унизительное, всепоглощающее. Этот холод в его глазах не гасил моё желание — он раскалял его докрасна. Он был недосягаем. Он был богом. И я готова была пасть ниц.

— Я могу... всё. Всё, что вы захотите... — мой  собственный голос показался мне хриплым, чужим.

Я облизнула губы, уже не играя в невинность. Игра была проиграна. Оставалась только голая, жалкая правда моего хотения.

Он смотрел на меня ещё секунду. Потом на его губах дрогнуло что-то. Не улыбка, а скорее ухмылка.  Искаженная тень чего-то, что могло бы быть разгорающимся желанием.

— Ну. Сделай.

Два слова. Разрешение. Унижение.Призыв к действию. Для меня они прозвучали как благовест.

Я опустилась на колени. Пол был холодным через тонкую ткань униформы. Мои пальцы дрожали, но не от страха, а от лихорадочного нетерпения. Я тянулась к пряжке его ремня, и каждый сантиметр приближения к нему заставлял низ живота сжиматься от жгучего, влажного ожидания.

Я  посмотрела на него снизу вверх.Он даже не помогал. Он просто сидел, откинувшись в кресле, наблюдая за моими движениями, как наблюдают за работой механизма, который должен выполнить простую задачу. Его взгляд был тяжёлым, оценивающим. В его чёрных глазах не было ни намёка на тот огонь, что пожирал меня изнутри — только холодное, терпеливое ожидание удовлетворения простой телесной нужды.

Щелчок пряжки прозвучал для меня как выстрел стартового пистолета. Я чувствовала, как вся насквозь мокра от одного этого звука. От близости. От разрешения быть использованной. Я посмотрела на него снизу вверх, ища в его лице хоть искру одобрения, признания, чего угодно.

Он встретил мой взгляд. На его лице не было ни азарта, ни желания в привычном смысле. Было напряжённое, сосредоточенное равнодушие, как у человека, ожидающего, когда закончится неинтересная, но необходимая процедура. И это... это заставляло меня гореть ещё сильнее. Его абсолютное превосходство, его невозмутимость — это был афродизиак, горше любого ласкового слова.

Я с жадностью обхватила его член губами, и тихий стон вырвался у меня самой. Не от нежности, а от триумфа. Я делаю это. Для него. Мои губы скользили по его длине, я старалась, я выкладывалась, движимая картинами из моих фантазий и отчаянной потребностью запечатлеть себя в его памяти, сделать так, чтобы этот акт вытеснил из его головы ту бледную мышь. Чтобы он понял, кто действительно умеет ему служить.

И я чувствовала... физиологическую реакцию. Его тело отвечало на стимуляцию — это была простая биология, рефлекс. Но в этом не было его. Не было того низкого, похотливого рычания, которое я себе представляла. Не было властных шёпотов. Было только его ровное, чуть более глубокое дыхание и тяжёлая, давящая рука, которая вдруг легла мне на затылок.

Это не было лаской. Это было управление. Чистейшее, беспримесное утверждение контроля. Он не притягивал меня в порыве страсти — он направлял, как руль, диктуя ритм и глубину.

— Так сосёшь, будто изголодалась по члену, шлюха, — прозвучал над моей головой его низкий, ровный голос. В нём не было ни страсти, ни даже особой грубости — лишь констатация факта, холодное наблюдение, брошенное в пространство, как прогноз погоды.

И от этих слов, от этого тона, во мне всё оборвалось и сжалось в тугой, пылающий узел желания. Он говорит со мной. Он заметил, как я это делаю. Его безразличие превращало оскорбление в высшую форму похвалы. Мой стон, приглушённый его плотью, прозвучал как молитва.

Он трахал мой рот с методичной, почти безэмоциональной жёсткостью, просто чтобы ускорить процесс, чтобы получить нужный результат.

Я начала задыхаться. Слёзы выступили на глазах от напряжения и нехватки воздуха. В висках стучало. Но ад внизу живота лишь разгорался, превращаясь в невыносимое, унизительное пламя. Каждый грубый толчок, каждое проникновение в самое горло были для меня доказательством моей нужности. Он использовал меня. Он тратил на меня свою энергию, даже если это была энергия безразличия. В этой абсолютной, рабской подчинённости была моя извращённая победа. Я ЕСТЬ. Я ЗДЕСЬ. Я ТА, ЧТО ДЕЛАЕТ ЭТО ДЛЯ НЕГО.

Когда всё кончилось, он просто отстранился. Резко, без послесвечения. Поправил одежду движением, отработанным до автоматизма. Будто застёгивал замок на портфеле. На его лице не было ни облегчения, ни усталости, ни удовлетворения — лишь возвращение к прерванному процессу мышления. Я осталась на коленях у его ног, горло горело, губы онемели, а по щекам текли смешанные со слезами следы. Я смотрела на него, ловила ртом воздух, и в моём взгляде жил немой, жалкий, пылающий вопрос : «И что теперь? Я сделала это. Я была хорошей? Сейчас он возьмёт меня, как тогда ?»

Он сел прямо, взял перо, которое выронил минуту назад. Даже не взглянув на меня.

— Ты можешь идти. — Тот же ровный, деловой тон. Без хрипотцы, без намёка на пережитое. Как будто я только что принесла свежие газеты и теперь свободна.

Удар этой обыденности был сокрушительнее любой грубости.

— Но... я... — хрипло выдохнула я, не в силах подняться. Моё тело, всё ещё взволнованное и предательски влажное, отказывалось верить, что всё кончено.Я не знала, что сказать. «Возьми меня ?»«Спасибо»?

Он наконец поднял на меня взгляд. И это был уже не холод. Это была скука. Глубокая, всепоглощающая, смертельная скука уставшего человека, которого отвлекают от важного дела.

— Я сказал, проваливай ! — Он сделал микропаузу, и его взгляд стал острым, как скальпель, рассекая мою надежду. — Ты сделала то, для чего пришла? Сделала. Отсосала. Теперь освободи кабинет.

Он сказал это так, будто отмахнулся от надоевшей мухи. Слово «проваливай» повисло в воздухе тяжёлым, унизительным колоколом.

Я медленно, будто сквозь густую воду, поднялась с колен. Ноги дрожали, подкашивались. Я чувствовала, как горло саднило от грубого вторжения, а губы онемели и распухли. Стыдливым жестом я тыльной стороной ладони смахнула влагу с подбородка — слюну и что-то ещё, — оставляя на коже влажный, позорный след.

Я не посмела больше издать ни звука. Не посмела даже достойно поправить сбившийся передник. Просто опустила голову, развернулась и вышла. Дверь кабинета закрылась за мной с тихим, но окончательным щелчком.

В пустом, холодном коридоре меня накрыло волной осознания. Воздух с шипом вырвался из лёгких, и я прислонилась лбом к прохладной стене, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Идиотка. Тупая, жадная идиотка. — прошептала я.

В ушах гулко стучало сердце, смешиваясь с материным голосом, чётким и ясным, как приказ: «Смотри на него... не как шлюха. А как заботливая, скромная девушка. Невинная овечка».

— Невинная овечка. Ха. — из груди вырвался глухой смешок. — А что сделала я ? Увидела возможность — и набросилась на его член, как последняя, отчаявшаяся шлюха. Жадно, без намёка на искусство, без тени той самой невинности. Я выставила напоказ своё голодное желание, свою готовность на всё. И что он увидел? Ещё одну сучку, готовую услужить. Одну из многих. Такую же предсказуемую, как все остальные.

Жгучий стыд поднимался по шее, заливая щёки маковым цветом. Я представила его лицо в тот момент. Не презрение — ему даже это было слишком эмоционально. Скуку. Всепоглощающую, леденящую скуку человека, которого отвлекли от важного дела чем-то до боли банальным.

И тут, сквозь пелену стыда и ярости на саму себя, прорвалась другая, знакомая, чёрная волна. Волна ненависти.

Острая, как бритва, и ядовитая, как цианид.

Не к нему. Никогда к нему. Он был выше таких чувств. Он был божеством, а божества не виноваты, что смертные жалки.

Вся моя ярость, весь стыд, вся невыносимая горечь неудачи сфокусировались в одну точку. В образ больших, испуганных глаз. Тихого голоса. Хрупкой фигурки в его чёрной рубашке, которая болталась на ней, как мешок.

Серая мышь.

Это из-за неё. Именно из-за неё всё пошло не так.

Я выпрямилась, отодвинувшись от стены. В моих глазах, ещё минуту назад полных слёз унижения, зажёгся сухой, холодный огонь. Ненависть была чище, проще, целебнее стыда. Она давала точку приложения сил. Объяснение провалу.

Я не справилась не потому, что была недостаточно хороша. А потому что поле битвы было уже отравлено. Настю надо было убрать. Не просто опозорить или выгнать. Убрать. Чтобы очистить для него пространство.

И Мама была права. Атаковать в лоб — бесполезно. Нужно было действовать тоньше. Хирургически точно. Найти ту трещинку в этом хрупком фарфоре «невинности» и разворотить её изнутри. Чтобы, когда он наконец увидел, кем на самом деле является его «ангелочек», отшатнулся бы с таким отвращением, что смыл бы даже память о ней.

Я глубоко вдохнула, сглатывая комок в горле. Слеза, скатившаяся по щеке, была уже не от обиды, а от яростного решимости.

— Может я и  провалила сегодняшнюю миссию. Но война только начиналась.

И первой её жертвой падёт эта бледная, серая, ненавистная мышь.