Наказание 2

Сердце бешено колотилось где-то в горле. Аромат дорогой кожи салона и холодный, терпкий одеколон Дамиана — обычно вызывавший у меня трепет — сейчас пах угрозой. Я украдкой взглянула на него, стиснув пальцами край юбки.

Дамиан не заводил двигатель. Он смотрел прямо перед собой, его сильные, с чёткими венами руки, лежали на руле.

Я не знала что сейчас делать, нужно было объяснит пока не поздно, сказать хоть что-то, но я боялась разозлить его сильнее. Но молчание было ещё хуже и я начала проглотив ком в горле.

—  Д-Дамиан... Это не то что ты подумал. Костя... он просто по дружески, я не хотела...

— Заткнись — процедил он сквозь зубы, его голос был низким, ровным и от этого в тысячу раз страшнее крика.

Он даже не повернул головы. Просто приказал. И я замолчала, мгновенно, слова застряли где-то внутри, превратившись в ледяной страх.

Наконец он завёл машину. Рёв двигателя нарушил тишину, но не напряжение. Машина тронулась с места резко, с визгом шин, прижимая меня к креслу.

Мы ехали в молчании которое резало слух. Каждый поворот, сигнал, свет светофора, отдавался в висках пульсирующей болью. Я смотрела в окно, за которым мелькали огни ночного города в преддверии  Нового года, но будто не намечала их.

— Я кажется слишком мягко с тобой обращался в последнее время, нужно   жёстче ?   —   наконец произнёс Дамиан. Его слова падали как камни, в тишину солона. —  Дал чуть больше свободы и что я вижу ?

Он резко перестроился обгоняя грузовик, от чего я невольно вжалась в сидение.

— Вижу как стоило оставить тебя без контроля и ты уже обнимаешься с каким-то мальчишкой.

— Он ... это просто прощальный жест, я не хотела... правда... просто это так неожиданно и я... я прости ... я — едва справляясь с комом в горле прошептала я, понимая всю бесполезность оправданий.

— Я сказал заткнись ! — сжимая руль процедил Дамиан.

Он свернул с оживленной улицы на трассу, которая вела в сторону его особняка. Машина замедлила ход и остановилась на обочине в тени старых елей и тополей. Дамиан выключил двигатель и тишина снова навалилась, но на этот раз, ещё  более напряжённая. Я почувствовала, как холодный пот выступил на спине.

Дамиан повернулся в мою сторону и окинул меня взглядом, холодным, жёстким, пронзающим. А я продолжала вжиматься в сидение, боясь поднять глаза.

— Ты принадлежишь мне — произнёс он тихо, почти шёпотом, от чего по коже пробежали мурашки. — Каждая твоя улыбка, взгляд, каждый вдох — всё это моё.  И если ты раздариваешь это кому-то другому, пусть даже в твоём глупом, детском понимании «по- дружески» — он наклонился ближе — будет наказуемо !

Он откинулся назад, завёл машину и мы тронулись с места, направляясь к дому.

Я сидела не шелохнувшись глотая слёзы. Страх сковал меня изнутри, но сквозь него пробивалось какое-то болезненное облегчение. Он ревновал. Значит  я не безразлична ему ?

И это наказание...это просто цена за его ревность. Цена, которую я была готова платить снова и снова, потому что без него мой мир не имел ни смысла, ни цвета.

Машина мчалась в темноту, увозя меня от прошедшего дня — к долгой, болезненной ночи. Где боль от его рук станет доказательством его права на меня. И в этом парадоксе разрывающем меня на части, жила та Настя: в безумной любви и всепоглощающем  страхе и боли. Которые были двумя сторонами одной медали, отчеканенной для меня Дамианом.

Машины плавно подкатила к чугунным воротам особняка. Врата бесшумно разъехались пропуская чёрный автомобиль внутрь и замкнулись за ним тихим, но окончательным щелчком, который отрезал меня от внешнего мира.

Дамиан заглушил двигатель. Тишина наступившая после рёва мотора, была звенящей. Он вышел из машины, обойдя её, рывком распахнул пассажирскую дверь.

— Выходи. — его голос не оставлял пространство для неповиновения.

Я попыталась сделать шаг, но ноги ватные от страха подкосились. Дамиан, не терпящий промедления, грубо схватил меня за руку выше локтя и вытянул из салона. Его пальцы, больно впились в мою кожу оставляя белые, а потом краснеющие отпечатки.

Зайдя в особняк он потащил меня по холодному мрамору парадного холла, мимо безмолвных портретов и дорогих ваз. Лестница на второй этаж казалась мне бесконечной. Каждая ступенька отдавалась в висках тяжёлым стуком сердца. Он поднимался так быстро и резко, что я спотыкалась, едва поспевая за его широкими шагами.

Он распахнул дверь в спальню — в комнату, которая раньше казалась мне воплощением сказки, а теперь было лишь местом, где моя любовь и боль со существовали в неразрывном, болезненным симбиозе.

Не говоря ни слово, сильным толчком он отправил меня в центр огромный кровати, с бархатным покрывалом.

Его пальцы холодные и быстро расстегнули массивную пряжку кожаного ремня. Шипение кожи высказывающие из шлей, прозвучало для меня громче любого крика.

Я попыталась отскочить, но он грубым рывком притянул меня обратно. Я инстинктивно отпрянула, но лишь сильнее вжалась в спинку кровати. Запах его духов, дорогих и горьких, был единственным источником кислорода.

Не говоря ни слово он резко перевернул мне на живот. Его руки сомкнулись на моих запястьях, которые он туго обмотал ремнём. Я почувствовала как прохладная, жёсткая, внутренняя сторона кожи впивается в запястья.

Он затянул. Туго. Болезненно туго. Кровь пульсировала в кончиках пальцев, пытаясь пробиться, сквозь пережитые сосуды. Моё тело всё больше сковывал страх.

Его движения были лишены злости — они были точными, как движения хирурга. Закончив с запястьями, он привязал их к резной стойке кровати.

— Дамиан... пожалуйста не надо — умоляюще выдавила из себя я, в надежде что он послушает.

— Молчать ! — приказал он.

Теперь я лежала абсолютно беспомощная. Стыд и ужас накатили волной горячих слёз.

Его пальцы впились в подол моей юбки. Грубая ткань резко потёрлась об кожу, когда он задрал её. Вспышка холода — а затем о обжигающий стыд накрыл моё тело.

Дамиан подошёл к шкафу и достал от туда ещё один ремень. Сложив его пополам он сжал его в руке словно оружие медленно подходя ко мне. И он был оружием. Его орудием против меня.

Я зажмуриваюсь, пытаясь уйти отсюда в темноту, за своими веками. Но темнота не спасла. Я чувствовала его взгляд на своей обнажённой коже.

Он отмерил удар, ремень свистну в воздухе разреза его.

Удар

Грубая кожа ремня, опустилась на бёдра с силой, от чего по комнате разлетелся звук шлепка. Мир взорвался, белой ослепительной болью. Огонь разлился по коже полосой. От резкой боли, перехватило дыхание и я вскрикнула — коротко, бессознательно.

— Считай ! — приказал Дамиан.

Я лишь всхлипнула, прикусывая край подушки.

— Я сказал считай !

Повысив голос сново приказал Дамиан, и ремень сново опустился, но уже на другую сторону бёдер, оставляя красную полосу.

— Д.... два — выдохнула я дрожащим голосом. Он не спешил, ждал, давал боли проникнуть вглубь, дал прочувствовать и сново замахнулся, с силой опуская грубую кожу на мои бёдра.

— Три — выкрикнула я застонав от боли.

Жгучие слёзы выступили на глазах, тело дёргалось после каждого шлепка, желая высвободиться, закрыться, но узы только сильнее впивались в запястья сжимая их. Боль была ... ясной. Чёткой.

Взмах. Удар !

— Че.. четыре — прохрипела я захлёбываясь слезами.

Каждая последующая цифра вырывалась сквозь рыдания и крики. Всё сливалось в одно.

Дамиан не бил меня в ярости, но в тоже время не жалел силы. Он исполнял ритуал. Наказывал. Исправлял. И в этом ледяном контролируемом насилии было что-то, что ломало меня сильнее, чем слепая жестокость.

Доказательство его абсолютной власти, над каждым моим вздохом, над каждой моей слезой, над каждой клеточкой моего тела, которое даже содрогаясь от боли, по-прежнему жаждало только его.

Каждый удар был уроком. Каждая цифра, вырывающаяся сквозь рыдания — клятвой верности. В этом аду из боли и унижения, привязанная к его кровати, я каким- то извращённым образом чувствовала свою нужность. И в этом мире где для меня его любовь была бы солнцем, даже его гнев это лучше чем равнодушие.

Цифры теряли смысл, превращаясь в хриплые, прерывистые звуки между рыданиями. Боль стала шумом в ушах, горьким привкусом во рту. Пелена застилала глаза. Кокой это был удар по счёту ? Последняя названая цифра была 30. Я сбилась со счёта и теперь просто вздрагивала от каждого шлепка.

В какой-то момент моё тело просто обмякло в ремнях, как тряпичное. Боль была уже не острыми вспышками, а единым, пульсирующим морем накрывшим меня с головой. Стыд, унижение и эта всепоглощающая  жгучая боль — единственное что я чувствовала сейчас.

В какой-то момент Дамиан замер. Тишина нарушаемая, лишь моими прерывистыми всхлипами, снова заполнила комнату.

Затем раздался мягкий шелест кожи — он протянув руку коснулся моих запястьев. Его пальцы, ещё минуту назад сжимавшие ремень, теперь были удивительно ловкими и быстрыми. Он развязал узлы.

Кровь с покалывание хлынула обратно в онемевшие пальцы, и это новое ощущение заставило меня тихо простонать.

Больше ничего не сделав, Дамиан просто отошёл положив ремень на комод.

Руки упали на бархат, словно не мои. Я не могла пошевелиться. Сквозь пелену слёз я видела его силуэт у окна. Он смотрел в темноту, а я лежала разбитая, как кукла ожидавшая что будет дальше.

— Запомни — его голос прозвучал в тишине, ровно и безжалостно — За каждый твой проступок, за каждое непослушание, будет своё наказание. Чёткое и неотвратимое. Я не позволю чтобы тебя трогали. Никто. Ты поняла ?

Я кивнула не в силах вымолвить и слова. Моё да застряло в горле.

— Иди умойся — приказал он, не оборачиваясь — Ты вся в слезах.

Это не было заботой. Это был приказ привести себя в порядок.

Я с огромным усилием сползла с кровати. Ноги дрожали, каждое движение отзывалось резкой болью в задетых местах. Ноги дрогнул и я на секунду потеряла равновесие ухватившись за стену и мне даже показалось, что силуэт Дамиана дёрнулся, но тут же осёкся.

Медленно я зашла в ванную прикрыв за собой дверь. Оперевшись о холодную раковину, я по смотрела на своё отражение в зеркале: заплаканное, опухшее лицо, растрепанные волосы.

Я опустила взгляд не желая больше видеть себя такой и просто наклонилась к умывальнику.

Умывшись ледяной водой, которая ненадолго приглушила жар на щеках, но не смогла смыть ощущение унижения. Боль на бёдрах напоминала о себе пульсацией при каждом движении. Я боялась выйти. Боялась его взгляда.

Но прятаться было нельзя. Сделав глубокий, дрожащий вдох, я вернулась в спальню.

Дамиан сидел на краю кровати. В его руках был небольшой тюбик с гелем белого цвета. Он посмотрел на меня, но сейчас в его взгляде уже не был ледяным.

— Подойди. И ляг ко мне на колени.

Его тон не оставлял выбора и я покорно опустив голову, медленно подошла. Я боялась даже поднять взгляд но всё же медленно опустилась и легла  на живот, таким образом, что бёдра лежали на его коленях.

Он не стал говорить. Одной рукой он мягко но неумолимо привлёк меня ближе. Моё сердце бешено заколотилось.

Он ловко отодвинул ткань моей юбки, сново обнажив красно-боровые полосы на моих бёдрах.

Я сново вздрогнула от прикосновения, но затем почувствовала нечто иное.

На мою кожу упала капля холода. Не просто прохлады, а ледяного, почти обжигающего холода. Я всхлипнула.

Потом его пальцы тёплые и теперь на удивление нежные начали втирать гель. Холод немедленно вступил в схватку с жгучим огнём под кожей.

Сначала было невыносимо — две противоположности сталкивались и я сдалась всхлипывая. Но постепенно холод стал побеждать. Он проникал глубже, туда где пульсировало раскалённое железо.

Его пальцы двигались медленно, методично, покрывая каждую полосу, каждый след. Это была странная, мучительная нежность. От неё хотелось плакать ещё сильнее. И я плакала. Тихо, бесконтрольно, уткнувшись лицом в подушку.

— Успокойся — его голос прозвучал возле моего уха — всё закончилось.

Он не извинился. Никогда не извинялся. Но в этих словах, в этих медленных осторожных движения было нечто ироничное. Наказание состоялось. Гнев исчерпан. Теперь можно ухаживать... за своей собственностью.

Когда гель был равномерно распределён, он не убрал руку. Он положил её на спину ниже лопаток. А затем вторая рука обняла меня за плечи, притягивая меня к себе и усаживая рядом.

Я замерла, всхлипывая уже не от боли, а от переизбытка чувств. Стыд и унижение отступали, растворялись в этом горьком, но таком желанном  ощущении нежности.

Боль под действием геля превратилась в глухую, терпимую ноющую тяжесть. А его тепло, молчаливая ласка после бури, были для меня наркотиком сильнее любой боли.

Он обнимал меня так некоторое время, пока моё рыдания не стихли, а всхлипы не превратились в прерывистые вдохи. Потом мягко притянул ближе к себе и протянув руку к лицу, провёл по волосам, заправляя прядь мне за ухо.

— Ты хотела продолжать ходить в школу. Хотела эту иллюзию нормальной жизни.

В его тоне не было ни гнева, ни насмешки. Было что-то худшее — холодная, неумолимая констатация факта. От этого по спине пробежал ледяной озноб.

— Раз хочешь и дальше туда ходить, значит придётся придерживаться правил. — чётко произнёс он.

От услышанного, я резко подняла испуганный взгляд.

— Правила ? — прошептала я.

— Чёткие и неоспоримые, дорогая !

От его слов по телу прошлась волна дрожи. Моё сердце только успокоившееся, сново дико застучало где-то в горле.

— За каждое нарушение — наказание ! Сегодняшнее было лишь прелюдией. Понятно ?

Я не могла издать ни звука, лишь слабо кивнула, чувствуя как ткань его рубашки впитывает новую, предательскую слезу.

Прелюдия. Значит может быть... хуже. В животе всё сжалось в тугой, болезненный узел.

И он начал. Спокойно, чётко, отчеканивая каждое слово, будто вбивая гвозди в крышку того маленького мирка, что у меня ещё оставался.

— Первое - ты не общаешься с парнями ближе, чем того требует учтивость, ни каках прикосновений и «дружеских» объятий. — его голос стал жёстче на слове «дружеских» — Второе - ты не остаёшься наедине с мужчиной. Будь то учитель или одноклассник — неважно.

— Третье - твой телефон всегда на виду. Ты отвечаешь на все мои сообщения сразу же. На мой звонок в течении двух гудков. Поверь, тебе не понравится если я прерву свои дела из за твоей «растерянности» !

— Четвёртое - Влад, твоя тень. Он отвозит тебя в школу и привозит обратно, сразу же после окончания последнего урока. Ты никуда не идёшь, а сразу в машину. Я всегда должен знать где ты находишься.

Он замолчал. А я ждала продолжения. Ждала того самого страшного, радикального, что заставит меня сломаться, задохнуться. Но оно не последовало.

— Ты их запомнила ?

Его пальцы приподняли мой подбородок заставляя посмотреть ему в глаза. Я встретила его взгляд, но не увидела в нём торжества мучителя. Увидела только усталую концентрацию.

— Да — прошептала я и в этом слове было признание. Почти благодарность.

Да эти правила были жёсткими, но не бесчеловечными. Он не запрещал мне ходить в школу, не запрещал общаться с одноклассниками парнями, просто без телесного контакта. Он не запрещал мне дышать...

Правила они... давали чёткость там, где у меня был только хаос и непонимания.

— Хорошая девочка.

Эти два слова, обожгли сильнее, чем ремень час назад. От них внутри всё оборвалось и рухнуло куда-то в тёплое, беспомощное забытьё. Это была не похвала — это было отпущение грехов. Разрешение дышать сново.

И тогда во мне, что-то сорвалось с цепи. Прежде чем он успел убрать руку, я сама потянулась к нему. Мои руки слабые и дрожащие, обвили его шею, а лицо прижалось к тому месту на его груди, где только что слышала биение сердца. Я глубоко вдохнула запах его парфюма, ставший для меня родным.

— Прости меня — выдохнула я прямо в ткань его рубашки, голос звучал сдавленно, но уверенно — Такое больше никогда не повторится. Я... я буду внимательнее. Я не позволю никому... даже по дружески... Никто. Только ты.

Я замолчала, задыхаясь и ища слова.

— Ты мне так дорог. Я не хочу, чтобы ты злился на меня. Не хочу терять... это.

«Это». Нашу искаженную, больную, единственную возможную для меня реальность. Его гнев был ужасен, но его безразличие было бы смертью.

Я почувствовала как его тело на секунду замерло от неожиданности. А затем — как его рука, медленно, почти невесомо легла мне на затылок. Пальцы впутались в мои волосы. Нежно. Собственнически. И я услышала тихий звук — сдавленный выдох, который мог бы сойти за смех, но он был скорее... удовлетворённым рычанием. Он притянул меня чуть ближе, и его губы коснулись моей макушки.

— Моя девочка — произнёс он, и в этих словах был весь мир, тюрьма и убежище, приговор и благословение — Моя послушная девочка.

Этого было мало. Капитуляция была полной и теперь мне нужно было доказать, что я заслуживаю эту милость, это редкое тепло.

— Не уходи... — прошептала я, ещё крепче впиваясь пальцами в его рубашку. Голос звучал по детски жалобно, но я не могла сдержаться. После ледяной бури его гнева мне нужно было это тепло, чтобы не развалиться на части — Останься. Просто... обнимай. Всю ночь. Мне так не хватает... твоей ласки.

Просьба повисла в воздухе, голая и уязвимая. Я боялась, что он оттолкнёт, назовёт наглой. Но он лишь вздохнул — глубоко устало. И это был звук не раздражения, а... принятия.

— Успокойся — его голос прозвучал прямо над головой, бархатный и низкий — Я не уйду.

Он медленно отстранился ровно настолько, чтобы положить меня на подушку и самому лечь рядом. Не раздеваясь. Просто лёг на спину и одной рукой, грубо и твёрдо, притянул меня к себе, так чтобы моя голова лежала у него на груди. А всё моё избитое, ноющее тело, он накрыл краем одеяла. Это не было нежностью любовников. Это была позиция владения. Охраны. Но для меня в этот миг это было абсолютным спасением.

— Теперь спи — приказал он и его пальцы, почти гипнотически расчёсывали мои волосы — И чтобы до утра ни звука.

Я кивнула, прижавшись щекой к его груди и закрыла глаза. Боль в теле утихала, растворяясь в его тепле. Его дыхание было ровным и глубоким. И я слушала его как заворожённая. Он не ушёл. Он остался. Он держал меня, обнимая. И в этом моменте было больше покоя, чем во всей моей жизни. Его правила были стенами. Его объятия клеткой. А я его птица, наконец перестала биться о прутья и уснула. С благодарностью прижимаясь к нему.