Глава 28. Расскажи мне

Я скучала по своей семье. За этот месяца проживания у Массимо я ни разу не виделась с ними, лишь изредка мне удавалось поговорить по телефону с родителями или младшей сестрой, которая постоянно не смела оставлять попыток внушить мне о независимости от мужчин.

— Мне не нравится, что ты физически, эмоционально и финансово полностью зависишь от Массимо, — продолжала выражать своё негодование Верона.

Телефон лежал на прикроватной тумбочке в режиме спикерфона, в то время как я, не обращая внимания на слова сестры, подпиливала ногти на ногах.

— Верона, меня всё устраивает. Я занимаюсь ребенком и бытом, а он обеспечивает меня с макушки до кончиков пальцев ног.

— Так нельзя! — восклицает сестра. — Нет никаких гарантий, что однажды он не выбросит тебя на улицу, и ты будешь без всего: без денег, без работы, без всего. У тебя нет финансовой подушки.

Я тяжело вздохнула, поправляя краешек ногтя большого пальца.

— В нашем мире не принято просто так бросать девушку, разводы и подавно не приветствуются, а он, между прочим, тесно связан с Данте. И Данте не позволит Массимо поступить так, как ты предполагаешь.

— Вы ещё не женаты, — она никогда не успокоится.

— Он планирует просить мою руку у моего папы.

— Планировать и действовать — это две разные вещи.

— Ты всегда во всем видишь плохое.

— А ты всегда носишь розовые очки.

Её последние слова прозвучали с яростью. Верона сбросила трубку, и на экране высветились обои — красивая картинка из Pinterest. Я заблокировала телефон, допилила ногти и вернула пилочку в футляр для маникюрных инструментов, органайзер я спрятала в ящике прикроватной тумбочки.

Я не имела права осуждать Верону — думать так о мужчинах только её личное право, я не стану пытаться переубедить сестру в обратном. Мы противоположности. Нет нужды менять нас, чтобы мы были одинаковыми.

Это неправильно.

Я вернулась в гостиную, невольно посмотрела на телефон, что держала в руке, и тяжело вздохнула.

13 марта.

Я не видела Массимо уже два дня — ночью не чувствовала его тепло, словно он не возвращался домой, а оставался ночевать на работе. Я не исключала этого возможного исхода событий, но я так скучала.

Лорелей уже полностью выздоровела, и сейчас она спала у себя в комнате с включенным ночником в обнимку с Дино.

За окном уже восемь, время спешило приблизиться к девяти, но мартовский Нью-Йорк и не намеревается темнеть до конца — он словно только сменяет декорации света. Я стою возле панорамного окна, прижимаясь лбом к прохладному стеклу и смотрю в пустоту.

Мы на девяносто шестом этаже. Отсюда весь Манхэттен как на ладони — едва видно муравейники машин, где-то вдали сияла неоновая реклама Таймс-сквер, которая с такой высоты и дали кажется размытым разноцветным пятном, и с трудом уловимые человеческим глазом пунктирные огни мостов, уходящие в Бруклин и наоборот.

В квартире царила тишина, только отдалено слышалось сопение и вздохи маленького ребенка во сне, но я не уверена.

Под моими босыми ногами пол с подогревом — приятное тепло поднимается с каждой секундочкой всё выше и выше, заставляя меня чуть заметно улыбнуться. Я в его футболке, которая мне велика не менее, чем на три размера, и чувствую себя по-настоящему расслабленной и спокойной.

По стеклу начинают сползать крупные ледяные капли первого дождя. Марь в Нью-Йорке всегда такой неопределенный — то дождь, то снег, то невыносимо холодный ветер, пронизывающий до костей. Но здесь, за этим стеклом, дождь кажется невероятно красивым и живописным. Капли подсвечиваются городскими огнями и продолжают стекать вниз, оставляя за собой мокрые дорожки, словно сам город плачет светом.

Тоска стала моей постоянной спутницей. Я всё чаще начала ловить себя на том, что постоянно прислушиваюсь к звукам за дверью, за окном, вздрагиваю от каждого звонка и сообщения, в надежде, что он всё же звонит мне, пишет мне или наконец вернулся домой.

Я смотрела на танцующие в воздухе пылинки и вздыхала. Веки постепенно тяжелеют, но я не могла уснуть, когда его нет дома. Это трудно.

Звук открывающейся входной двери заставил меня вздрогнуть. Сердце пропустило удар, а затем бешено заколотилось, просясь вырваться на волю. Это были его шаги — тяжелые, уверенные, которые я выучила за столько дней рядом с ним.

По мне прошелся разряд. Я подскочила на месте и, позабыв обо всем на свете, побежала в коридор, в холл, где стоял он. Он стоял, вешал куртку на плечики, не замечая меня. Видя его высокую фигуру, все ещё в строгом деловом костюме, с тенью усталости на лице, я не смогла сдержать порыв эмоций.

— Массимо... — выдохнула я, бросаясь к нему.

Я врезалась в него, крепко обхватила руками за сильный торс и уткнулась носом в его мощную грудь. Запах его парфюма, смешанный с едва уловимой свежестью вечернего воздуха, заполнил всё моё существо. От него исходили ноты крови, усталости и пота. Всё смешалось в неразборчивый ком. Я чувствовала, как отчаянно по нему соскучилась, как мне не хватало его присутствия, его взгляда, его голоса, его прикосновений.

Массимо на мгновение замер, удивленный моей бурной реакции. Затем его руки сомкнулись вокруг моих хрупких бронзовых плеч, спрятанных под его большой футболкой. Он прижал меня к себе крепче, я почувствовала, как уходит напряжения после долгих рабочих дней с его тела.

— Ева, — его голос, низкий и уставший, прозвучал над моим ухом. Он погладил меня по спине, ощущая, как я дрожу и боюсь, что он исчезнет из моих объятий, как гребаная тень. — Я дома. Всё хорошо.

Я впилась пальцами в ткань пиджака. Я прижалась к нему всем своим телом, продолжая зарываться носом в его грудь, жадно вдыхая родной аромат, по которому так сильно истосковалась.

— Ты не представляешь, как сильно я скучала, — я заплакала.

Сначала это были беззвучные слёзы, которые просто текли по щекам, падая на дорогую ткань распахнутого пиджака. Массимо обнял меня плотнее, его рука коснулась моей головы в мягких поглаживаниях. Я почувствовала родное тепло, и плотина прорвалась.

Всё одиночество этих дней, все эти мучительно долгие вечера в пустых комнатах, которые залиты лишь тихим, всё ещё охрипшим, детским голосом. Холодная постель, его запах, который постепенно стал покидать стены пентхауса, вся тоска по его голосу и взгляду — выплеснулось наружу.

— Хватит бесследно исчезать на работе. Дома слишком пусто без тебя... — я всхлипывала, прижалась к нему мокрым лицом, мои плечи мелко вздрагивали.

Я не могла остановиться. Слёзы душили меня, смешиваясь с прерывистым дыханием и тихими, жалобными стонами. Я цеплялась за него мёртвой хваткой, опасаясь, что он вновь растворится в своих делах и забудет про меня, оставит меня одну в этой роскошной квартире, но мне нужна совсем другая роскошь.

Я нуждаюсь только в его присутствии и в утоплении в его любви.

— Пожалуйста... — прошептала я сквозь рыдания. — Не пропадай так больше.

Массимо не говорил ни слова оправдания. Он просто сделал то, в чем я нуждалась больше всего, больше всех слов — сильнее стиснул моё тонкое, по сравнению с ним, тело в руках сильнее, будто пытался защитить от всего мира, включая от самого себя.

— Я знаю, Ева, — его голос звучал виновато и хрипло, пока он одной рукой гладил меня по голове, перебирая мягкие чистые пряди волос. — Прости.

Он наклонился ниже, коснувшись губами моего разгоряченного виска, я почувствовала, как бьется под нежной кожей пульс. Затем его губы скользнули ниже, к мокрым щекам. Он целовал мои солёные дорожки, слизывая их. Словно пытался забрать всю мою боль и тоску.

— Тише... — шептал он между поцелуями. — Я здесь. Я с тобой.

Я успокоилась.

Тишина была красноречивее любых слов. Говорили только его пальцы, гладившие меня по спине, по волосам, и мои ладони, сжимавшие ткань его костюма.

— Всё, не плачь, — он аккуратно стер последние слезинки.

Я улыбнулась.

— Я в душ, — прошептал он хрипло, наконец отстраняясь, но всё ещё удерживая моё лицо в своих сильных ладонях. Его большие пальцы нежно прошлись по мои скулам. Я почти замурчала. — Я жутко грязный. Подожди меня недолго совсем.

Я лишь кивнула, не в силах разжать объятий, и разжала их только тогда, когда он бережно поцеловал меня в лоб.

Я осталась одна. В прихожей. Слышу, как в ванной зашумела вода. Этот звук — убаюкивающий, монотонный — он казался для меня лучшей музыкой. Она значила, что Массимо дома.

Я прошла в спальню, и в этот раз на моей душе не было давящего груза. Здесь царил мой личный полумрак, разбавленный мягким светом одинокого торшера. Я подошла к постели и зажгла ароматическую свечу на прикроватной тумбочке — тонкий, дымный запах сандала и ванили. Я поправила одеяло, взбила подушки, делая это не механически, а с какой-то особой нежностью, словно готовила ложе для самой важной церемонии.

Моё тело уже знало, что он близко. Чувствительность кожи обострилась до предела. Я слышала, как стихла вода в душе, как открылась дверь в ванной, как его шаги, теперь не такие уставшие, прошли в комнату.

Когда Массимо вошел в спальню, я стояла возле окна, обернувшись на звук. Влажные волосы его были темнее обычного, несколько капель стекали по шее и терялись в полотенце, небрежно повязанном на бёдрах. Его кожа, чистая и разгоряченная после душа, теперь отдавала свежестью, мужским гелем для душа и им самим.

Сейчас он был расслаблен, но в глубине его голубых глаз всё ещё горел тот город, который не утолить и не смыть водой или мылом — голод по мне.

В комнате повисла та особенная, густая тишина, в которой слышно было только потрескивание свечи и наше дыхание. Массимо медленно подошел ко мне, сокращая расстояние, которое казалось таким огромным минуту назад.

Массимо не стал ничего говорить опять. Он такой молчаливый, такой замкнутый, и мне хочется поскорее сорвать с него все маски, чтобы он расслабился рядом со мной и мог быть самим собой без капли лжи.

Он просто протянул руку и коснулся моего лица, убирая прядь волос, упавшую на глаза. Кончики его пальцев, до сих пор тёплые после душа. Прошлись по линии моей челюсти, они спустились к шее, где бешено пульсировала жилка.

Я закрыла глаза, молча отдаваясь его прикосновению. Моя рука легла ему на грудь, чувствуя, как ровно бьется его сердце. Я чувствовала под ладонью остывшие, уже прохладные, капли воды на его горячей коже, и это ощущение свежести и тепло одновременно сводило меня с ума. Одной рукой я пробралась дальше, скользнула назад и прижалась ладонью к твердой спине, пытаясь за несколько секунд объятий впитать всю нежность, что копилась днями и ночами.

Массимо притянул меня к себе, и наши губы встретились. Поцелуй на удивление не был жадный и торопливый. Сначала он был осторожным, пробующим на вкус, словно мы целовались впервые. Но с каждым мгновением он становился намного глубже, требовательнее, вплетая в себя все чувства о любви. Мужские руки коснулись моей спины, прижимая к себе, показывая, что я — только его, только его любимая девочка.

Его губы оторвались от моих губ только для того, чтобы тут же прижаться к виску, к закрытому веку, к уголку губ, где дрожал мой прерывистый вздох.

— Скучала? — прошептал Массимо, и его голос, низкий, с хрипотцой, отдался вибрацией где-то в самой глубине моей груди.

Я не ответила. Только сильнее вцепилась пальцами в его плечи. Я отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. В полумраке спальни его зрачки были расширены, поглощая радужку, делая взгляд бездонным и привлекательным.

— Глупый вопрос, — выдохнула я, и в моём голосе послышалась та самая хрупкая дрожь, которую я сдерживала весь вечер. — Я считала минуты. Серьезно. Ты бы смеялся, если бы знал.

— Я не смеюсь, — перебил он меня, касаясь губами моего подбородка. — Я тоже считал.

— Врешь же, — выдохнула я, но в этом слове не было упрека, только улыбка, которую я прятала. — Ты там в офисе, в костюме, такой важный, решаешь миллионные вопросы. Какие минуты?

Массимо чуть отстранился, поймал моё лицо в ладони, заставляя смотреть на себя. Его большие пальцы гладили мои скулы так бережно, словно я была сделана из тончайшего фарфора.

— Знаешь, что я решал в офисе? — спросил он тихо. — Я сидел и смотрел на свои часы. Слушал этих идиотов, которые говорили без остановки, и думал: «У Евы сейчас обед. Она одна. Наверное, опять пьет свой противный смузи из огурца и не купила мои любимые кексы». — Он усмехнулся, но в этой усмешке было столько нежности, что у меня перехватило дыхание. — Я думал о кексах, Ева. О том, купила ли ты кексы. Потому что всё остальное было просто шумом.

Я рассмеялась. Тихо, удивленно, пряча лицо у него на груди. От его слов внутри разлилось что-то горячее и тягучее, как расплавленный мед.

— Я пила смузи, — прошептала я куда-то в район его ключицы. — И купила твои любимые кексы. Хотела попробовать их и понять, что в них такого вкусного... А потом поняла, что есть совсем не хочется, если ты не рядом со мной...

— Дурочка, — выдохнул он, и это слово прозвучало как самое сладкое признание.

Я подняла голову, встретила его взгляд.

Моя рука легла ему на грудь чуть левее, туда, где под кожей сильно билось сердце.

— Массимо, — позвала я тихо. — Ты так устал. Может, тебе правда лечь? Я просто посижу рядом. Подержу за руку.

Он перехватил мою руку, поднес к губам и поцеловал в самую середину ладони, медленно, чувственно, глядя мне прямо в глаза.

— Я устал, — сказал он, целуя каждый мой палец по очереди. — Я устал от людей, которые говорят на языках, которых я не хочу слышать. — Он прижался губами к моему запястью, туда, где пульс бился часто-часто, как у пойманной птицы. — Я не устал от тебя. Я соскучился по тебе. По тому, как пахнет твоя кожа. По твоему голосу. По тому, как ты молчишь рядом.

— Я не молчу, — прошептала я, но голос предательски дрогнул. — Я говорю.

— Говори, — разрешил он, отводя руку и медленно, очень медленно проводя пальцем по горловине моей футболки, останавливаясь ровно там, где начиналось тепло моего тела. — Я хочу слышать твой голос. Я два дня сходил с ума по твоему голосу.

Я запрокинула голову, когда его палец скользнул ниже, по ключице, оставляя за собой дорожку мурашек.

— Я боялась, — призналась я вдруг, шепотом, почти неслышно. — Глупо, да? Я знаю, что ты вернешься, ты всегда возвращаешься. Но каждый раз, когда ты уезжаешь, я боюсь. Просто... просто, потому что мир без тебя... он какой-то ненастоящий. Как декорация. Не такой, который мне хочется видеть и в котором мне хочется жить.

Массимо замер. Его рука, только что творившая сладкое безумие, легла мне на затылок, притягивая ближе. Он поцеловал меня в лоб, долгим, спокойным поцелуем.

— Ева, — сказал он твердо, и в этом голосе не осталось ни капли хрипотцы, только сталь и нежность одновременно.

— Слышишь меня? Я всегда буду возвращаться. Потому что там, где ты — там дом. Остальное — просто ублюдская работа.

Я молчала, прижимаясь щекой к его груди, слушая, как бьется сердце, как успокаивается дыхание. Мои пальцы чертили узоры на краю полотенца, такого беззащитного сейчас на его бедрах. У него такой красивый член, господи...

Массимо усмехнулся уголком губ, и в его глазах зажегся тот самый опасный огонек, от которого у меня всегда подкашивались колени.

— Соскучилась по моему члену, маленькая извращенная девушка? — спросил он, склоняясь к моему уху. Его дыхание обожгло мочку. — Милая, ты слишком открыто пялишься на него, — его губы коснулись шеи, заставляя меня выгнуться навстречу.

Я тихо засмеялась, запуская пальцы в его влажные волосы, откидывая их назад, чтобы видеть это лицо — уставшее, родное, любимое до дрожи.

— Массимо, — выдохнула я, глядя на него снизу вверх, и в этом выдохе было всё: и два дня тоски, и этот вечер, и предвкушение ночи. — Забудь обо всём. Прошу.

— Уже забыл, — ответил он, и его руки наконец обрели полную власть над моим телом, прижимая к себе так, что между нами не осталось ни воздуха, ни сомнений, ни пустоты. — Я помню только тебя. Всегда только тебя.

Слова умерли. Они просто перестали быть нужны, растворившись в том электричестве, что вспыхнуло между нами снова, когда его руки наконец перестали быть нежными и стали собственническими.

Массимо подхватил меня на руки так легко, будто я весила не больше воздуха, и опустил меня на кровать. Мы вместе рухнули на постель. Подушки приняли моё тело, а он уже нависал сверху, закрывая собой свет торшера, превращаясь в единственный центр моей вселенной. Он — сверху, весь такой властный, мускулистый и доминирующий надо мной, а я — снизу, хрупкая и нежная девушка, которая полностью зависима от своего мужчины.

— Знаешь, о чём я думал, когда разлил горячий кофе на свои штаны? — прошептал он, поднимая край футболки движением, полным ленивой грации хищника. — Я думал о том, как пахнет твоя шея утром. Вот здесь.

Его губы прижались к ложбинке за ухом, и я выгнулась дугой, вцепившись пальцами в его плечи. По телу прокатилась горячая волна, концентрируясь где-то внизу живота тугой пульсирующей точкой.

— А когда я опаздывал на разговоры и бежал по этажу, как ненормальный? — продолжил он, спускаясь губами ниже, к шее, к ключице, оставляя за собой влажный след, который тут же покрывался мурашками. — Я представлял, как ты смотришь на меня вот так. С этим твоим взглядом...

— С каким? — выдохнула я, хотя прекрасно знала ответ, но мне было любопытно, что же он ответит.

— С голодным, — сказал он мне в кожу, и это слово, сказанное его голосом, прошило меня насквозь. — Ты смотришь на меня так, будто я — единственная еда на земле, а ты умираешь с голоду.

Я зарылась пальцами в его волосы, притягивая ближе, не в силах выносить эту сладкую пытку.

— Я и умираю, — призналась я хрипло. — Целых два дня без тебя — это голодная смерть.

Он поднял голову, наши взгляды встретились. В его глазах полыхало что-то первобытное, тёмное, то, что обычно он держал под контролем, но сейчас, после разлуки, контроль был снят.

— Тогда ешь, — разрешил он, и это прозвучало как вызов.

Мои руки скользнули по его груди, по жестким мышцам пресса, заставляя его мышцы сокращаться под пальцами. Я изучала его заново, как карту, по которой давно не путешествовала. Каждый сантиметр его тела отзывался дрожью на мои прикосновения.

— Ты такой... — прошептала я вновь, проводя пальцами по линии его подбородка, по скулам, по губам. — Такой красивый. Это незаконно.

— Это ты у нас незаконная, — усмехнулся он, перехватывая мою руку и целуя в запястье, в ладонь, в каждый палец опять. — Украла моё сердце и даже не думаешь возвращать.

— Не дождешься, — улыбнулась я, и эта улыбка тут же растаяла под его поцелуем — таким жадным, глубоким, собственническим.

Воздух в комнате накалился до предела.

Свеча на тумбочке отбрасывала пляшущие тени на стены, и в этом полумраке они двигались в древнем, как мир, танце. Его руки знали моё тело наизусть, но каждый раз исследовали заново, находя новые точки, новые отклики, новые стоны, которые я выдыхала ему в губы.

— Я с ума сходил, — выдохнул Массимо, когда на секунду оторвался от губ, чтобы перевести дыхание. — Там, в этом чёртовом офисе. Смотрел на своё отражение в окне и думал: «Какого чёрта я здесь делаю, когда она там?»

— Массимо... — выдохнула я хрипло, выгибаясь под ним, чувствуя, как его колено разводит мои бёдра.

— Я звонил тебе и слышал твой голос, — продолжал он, покрывая поцелуями мой живот, предварительно задрав футболку. — И мне хотелось выбросить телефон к черту, сесть за руль...

— И? — спросила я, задыхаясь.

— И сделать вот это, — ответил он, и его губы коснулись самого чувствительного места, заставив меня вскрикнуть и вцепиться пальцами в простыни.

Его губы крепко сжимали мой клитор сквозь тоненькие трусики. Я зажмурила глаза так сильно, что из них полетели искры.

Мужчина отодвинул влажные трусики, я ощутила горячее дыхание на своей киске и замерла. Умелые пальцы Массимо скользнули между моих мокрых складок. Жар мигом прилил к щекам, я потеряла возможность считать секунды.

— Будь хорошей и тихой девочкой, тогда я заставлю тебя кончить от моих пальцев.

Он раздвинул мои губки и проник глубоко в мою киску, его большой палец касался моего клитора, сжимая его так сильно, что время потеряло смысл. Остались только ощущения: его горячие ладони на моей коже, его дыхание, его шёпот, перемежающийся с моими стонами. Пальцы двигались в унисон, как две половинки одного целого, наконец-то воссоединившиеся после вынужденной разлуки.

Сладкая судорога, волна экстаза, прокатывающаяся от самого центра к кончикам пальцев. Мне трудно найти слова, чтобы передать то, что происходит внутри меня.

Толчки Массимо рукой ускоряются, становятся невыносимыми, и я слышу, как непристойно хлюпает моя влажная и узкая киска.

Мне становится плохо.

Я задыхаюсь, наполненная пиком оргазма!

Тело перестает слушаться, его слегка покачивает, мышцы непроизвольно сокращаются. Внутри разрастается пустота, которую необходимо заполнить, жар, который просит выхода.

Предвкушение граничит с легким безумием, мне хочется выгнуть ещё, зарыться лицом в подушку или, наоборот, впиться ногтями в тело Массимо, чтобы он знал, насколько же мне хорошо!

Накал становится невыносимым. Мне кажется, что ещё один миг — и лопнет натянутая струна. Мой мир взрывается в оргазме.

Ощущение такое, что тело рассыпается на миллиард искрящихся частиц. Волна ослепительного, обжигающего удовольствия накрывает с головой, вышибая из легких воздух. В глазах темнеет, в ушах шумит кровь.

Я кричу, когда Массимо делает последний, финальный толчок внутри меня пальцами, и где-то в самой глубине начинаются эти сладкие, ритмичные судороги, которые выталкивают из горла стон — хриплый, чужой, но такой правильный.

Пальцы аккуратно покидают меня. Приятная истома горячо разлилась по всему телу, и мне стало невероятно дурно.

Я неуверенно открыла глаза, в которых плыло из-за яркого оргазма. Мужчина нависал надо мной, смотрел на меня, изучал мои эмоции, а его мокрые пальцы, обильно покрытые моей сладко пахнущей белой жидкостью, исчезали в его рту. Он слизывал мои соки между пальцев, вычищал их прямо на моих глазах, но мне ни капли не было стыдно.

Мои губы пересохли, сердце бьется будто в горле, но на лице — блаженная, глупая улыбка.

— Я люблю тебя, — волна откатывает, оставляя после себя невесомость. Тело становится ватным, тяжелым и одновременно невероятно легким, и свободным. — Так сильно, что это пугает.

— Тише, — прошептал он, целуя мои влажные виски, на которых выступила солоноватая испарина. — Я здесь. Я никуда не уйду.

Я чувствовала, как бьётся его сердце в унисон с моим, как дыхание постепенно выравнивается, как тяжесть его тела, всё ещё накрывающего моё, становится не весом, а защитой.

Массимо устроился на спину сбоку слева от меня. Мы лежали в тишине, переплетённые, как корни вековых деревьев. Я перевернулась на правый бок и утонула в его объятиях под тяжелым и горячим одеялом.

Я водила пальцем по его горячей груди, рисуя невидимые узоры, чувствуя, как сон медленно подкрадывается к ней. Меня не волновало, что он лежал совершенно голый — перед тем, как устроиться под одеялом, он выбросил полотенце со своих бедер куда-то на пол. И теперь я могла видеть выпирающий бугорок через одеяло.

— Разденься, милая, — хищно улыбнулся Массимо. — Не хочу лежать один голым.

Я усмехнулась.

Я чувствую его взгляд намного раньше, чем поднимаю глаза — он обжигает, скользит по моим плечам, по ключицам, заставляя кожу покрыться мурашками. Я вижу этот блеск, этот голод в его голубых глазах, от которого внутри всё сжимается в сладкий тугой узел.

Медленно, глядя ему прямо в глаза, я берусь за край футболки. Ткань ползет вверх, открывая полоску живота. Я тяну специально не спеша, дразня, позволяя ему увидеть сначала пупок, потом ребра, потом нижний край груди. Когда ткань переваливается через голову и путает волосы, на секунду я перестаю видеть его — но чувствую, как его дыхание становится глубже, тяжелее. Освобождаясь от футболки, я встряхиваю головой и снова ловлю его взгляд. Он уже не просто смотрит — он пожирает меня глазами, изучает каждый изгиб, каждую тень, что ложится на мою кожу.

И меня это чертовски возбуждает!

Я опускаю руки к бедрам, завожу большие пальцы под резинку трусиков. Мне самой становится жарко от того, как напряглась его челюсть, как он сжал простыню в кулаке, будто боясь, что сорвется и сделает всё сам. Я медленно стягиваю их вниз, чуть приподнимая бедра, позволяя скользнуть ткани по ногам. Последнее, что их закрывает — и вот я обнажена перед ним полностью, уязвимая и безумно желанная.

В его глазах — восхищение пополам с диким, мужским инстинктом. Он не двигается, боясь спугнуть эту секунду, эту мою смелость.

Я готова удовлетворять его мужские потребности вечно.

Я откидываю край одеяла и скольжу к нему. Прохлада простыни касается разгоряченной спины, но через секунду я уже рядом с ним — под одним одеялом, в его личном пространстве, нарушая все границы. Я ложусь на бок, лицом к нему, и наши тела почти соприкасаются. Почти. Этот миллиметр воздуха между нами вибрирует сильнее, чем любое прикосновение.

Он не набрасывается, не хватает. Он просто смотрит, проведя кончиками пальцев по моей щеке, заправляя прядь волос за ухо. В этом жесте — нежность, которая контрастирует с тем пожаром, что я видела минуту назад.

Я улыбаюсь уголками губ, и сама делаю шаг навстречу — придвигаюсь ближе, утыкаясь носом в его шею, вдыхая запах его кожи, смешанный с терпким ароматом желания. Его рука ложится мне на талию, притягивая еще теснее, и я чувствую, как бьется его сердце — часто, сильно, в унисон с моим.

Я закрываю глаза, ощущая, как его губы касаются моего лба — легко, почти невесомо. И это лучше любых слов.

— Ммм, — промычал Массимо довольно, прижимая меня крепче. — Знаешь, я тут подумал...

— О чём? — спросила я сонно, утыкаясь носом ему в подмышку, вдыхая родной запах, смешанный с ароматом мыла.

— Завтра у нас будут гости, — сказал он между прочим, целуя ее в макушку.

Чего?!

— Гости? Кто?

— Моя тётя приезжает. Ария. И дядя Вильям. С кузиной, — его голос звучал абсолютно буднично, как будто он сообщал прогноз погоды. — Моникой.

Я замерла. Сон как рукой сняло. Я резко приподнялась на локте, уставившись на него круглыми глазами, и меня не смутило, что сейчас я буквально вывалила голые сиськи ему во внимание.

— Что? — переспросила я, отчаянно надеясь, что мне послышалось.

— Тётя Ария, — повторил Массимо с той же ленивой интонацией, поглаживая меня по обнаженной спине. — Дядя Вильям. Моника. Они будут завтра. К обеду.

Я села на кровати, прижимая к груди одеяло. Волосы растрепались, на щеках горел румянец, который секунду назад был от страсти, а сейчас — от шока!

— Массимо! — воскликнула я слишком громко. — Ты с ума сошёл? Почему ты говоришь мне об этом только сейчас?!

Он смеется, и я едва сдерживаюсь, чтобы не ударить его подушкой.

— А что такого? — он приподнялся на локте, с улыбкой глядя на меня. — Подумаешь, родственники. Заодно познакомишься поближе.

— Подумаешь?! — я всплеснула руками, забыв, что держу одеяло, и та живописно сползла вниз. Массимо проводил её взглядом с нескрываемым удовольствием, посмотрев на мою голую грудь, и я поспешила снова закрыть её одеялом. — Перестань пялиться! Я серьёзно! У нас бардак! У меня нет подходящих продуктов! Я не знаю, что они любят! Твоя тётя Ария — это же... это же...

— Моя любимая тётя, — закончил он, потянувшись, чтобы притянуть меня обратно в объятия. Он заставил меня лечь на его грудь. — Которая обожает Лорелей. И которая приедет не инспектировать, а просто повидаться со мной и с Лорелей.

— Но я не готова! — пискнула я, упираясь руками в его грудь, хотя сил сопротивляться не было совершенно. — Мне нужно убраться, вылизать весь дом до блеска, приготовить что-то особенное, купить продукты, придумать меню и встретить их должным образом, а не абы как!

— Ева, — перебил он, прикладывая палец к моим губам, и я покорно заткнулась. — Во-первых, в доме чисто. Во-вторых, завтра с утра мы поедем на в магазин и купим всё, что нужно. Всё, что ты только пожелаешь, даже подарок можем купить. В-третьих, они приедут не есть, а видеть нас.

— Но твоя кузина... — начала я бормотать.

— Моя кузина — восхитительная девушка. Она твоя ровесница. Вы найдете общий язык.

Я медленно выдохнула и ткнулась лбом ему в плечо.

— Я тебя убью, — пробормотала она я недовольно. — Предупреждать надо заранее!

— Я предупредил, — резонно заметил он. — Завтра они приедут. Я предупредил сегодня. Всё честно.

— Это нечестно! — возразила я, но в голосе уже прорезались смешливые нотки. — Я тебе никогда не прощу такую подлость! Ты подставил меня!

— Зато у нас есть вся ночь, чтобы ты меня простила, — прошептал он мне на ухо, и его рука снова скользнула под одеяло.

Я замерла.

Возбуждение вновь разлилось по низу живота.

— Массимо! Нам надо обсуждать меню! И уборку!

— Обсудим утром, — выдохнул он, переворачивая меня на спину и нависая сверху. — А сейчас, любимый котёнок, у нас другие планы. Тем более что завтра мы будем заняты приличными людьми.

— Ты невыносим.

— Знаю, — улыбнулся он. — Но ты же меня любишь.

— Люблю, — призналась я, сдаваясь без боя. — И за это тоже.

Я обвила мужскую шею.

— И я тебя люблю, — произнес Массимо.