Глава 29. То, что он скрывал

Воздух в городе в середине марта весьма обманчив. Солнце уже светит по-весеннему ярко, заставляя жмуриться и желать снять верхнюю одежду как можно скорее, но в тени небоскреб мгновенно пробирает до костей холодный, сырой ветер. Температура держится в районе 8-12 градусов тепла, однако из-за влажности и сквозняка на перекрестках кажется, что все пять и меньше. У тротуаров ещё лежат грязные серые островки подтаявшего снега, создавая впечатление неряшливости.

Я перевожу взгляд от окна к большим пакетам, стоящим на островке по центру кухни. Они наполнены продуктами, которые купил Вилсон строго по моему списку, написанному в электронном варианте.

Различные виды сыров, упаковка свежей пасты, зеленый сок холодного отжима с сельдереем и имбирем без сахара, миндальное и обычное молоко, авокадо, лосось, мясо, много фруктов и, конечно же, куда без тонны сладостей — кексы, торты, шоколадки, и всё это — сугубо желание Массимо и Лорелей, которая с радостью поддержала папу в составлении списка.

Подарки для семьи Вильямс, которые я тоже включила в список важных, необходимых покупок, уже аккуратно упакованы и убраны в гардеробную.

Разложив продукты по нужным местам, я включила ноутбук — символически говоря, я украла его из кабинета Массимо, чтобы включить все возможные виды рецептов для Арии, Вильяма и Моники.

Массимо уехал на очередную встречу, поцеловав меня на прощание долгим, тяжелым поцелуем, и оставил на мне взгляд, который обещал... многое. Но сейчас мысли были не о нем, хоть мне и хотелось думать о Массимо вечно.

Я люблю тишину, что тяжело звенит в ушах, но сегодня здесь будет довольно шумно. Я не уверена, что понравлюсь семье Вильямс, сомневаюсь, что Моника не воспримет меня, как врага, ведь она наверняка привыкла, что приезжала к Лилит, а не какой-то молодой девчонке, что училась в католической женской школе, в чьей семье заложен лишь патриархат и отсутствовало желание строить карьера, как это сделала она и её мама. Лилит явно была моей противоположностью, ничто не заставит меня усомниться в этом.

Насколько мне известно благодаря чтению различных статей об их семье, Лилит была любительницей писать книги. Особенно её любовь к книгам обострилась в период беременности, а ближе к родам она временно ушла на отдых, так и не напечатав и не дописав свою первую книгу. Она хотела связать свою карьеру исключительно с писательством и не рассматривала никакие другие варианты.

Ладно, всё это в прошлом.

Мне пришлось готовить телятину, запеченную с розмарином и чесноком. Запах точного мяса приятно захватил всё пространство кухни, и мой желудок невольно свело от голода. Я перебила голод очередной быстрей порцией полного стакана ягодного смузи. Пусть это и не сытно, но есть я явно перехотела.

Я представила Арию, в голове прикидывая отрывки запомнившихся фрагментов фотографий, взятых из интернета. Её идеальный нос, хорошо очерченные губы, которые она всегда растягивает в улыбке на показах. Вспомнила восхитительную фигуру, что унаследовала и Моника. Длинные ноги, всегда покрытые клеймом жаркого солнца.

Рука замирает вместе с ножом, когда я разрезала огурцы, и невольно я подняла голову, увидев Мэдисон, которая только что закончила с протиранием пыли.

Я позвала Мэдисон через Массимо, чтобы она мне помогла подготовиться к вечеру. Она неоднократно видела Арию, и явно лучше меня знает, что предпочитает любимая тётя Массимо.

Что обо мне подумают Вильямс? Что я, очередная девушка Массимо, пытаюсь угодить им? Я не первая, не вторая, и уж точная не третья. Всё же. Какая я по счету?

Мой взгляд пробежался по внешности бывшей няни Лорелей. Строгость всё равно присутствовала, но в ней было больше домашней небрежности, что хорошо заметно в пучке, сделанном на скорую руку. Беременный живот девушки уже выпирал — пошел четвертый месяц, если я не ошибаюсь.

Я вытерла руки о полотенце — не знаю для чего, они не были запачканы или влажные. Мне хотелось занять руки, неважно чем, поэтому ладонь скользнула к моему животу горячая кожа проступила сквозь хлопковую футболку. Иногда я задумывалась — что, если я забеременею от Массимо? Эти мысли стали всё чаще посещать мою голову, и я никуда не могла их выбросить, впрочем, я даже не пыталась сделать этого.

— Ария обожает тёмные оттенки, — напоминает девушка, сверкая по мне своими янтарными глазами, словно витражи в строгом готическом стиле на фоне каштановых волос. — Когда будешь сервировать стол, учти это, но сохрани минимализм. Моника бесится от визуального шума.

— Черная посуда? Глянцевая? Или лучше матовую? С оливковым? С бордовым? А какую скатерть тогда?

Мэдисон скривила идеальную линию бровей.

— Прошлый век, — буркнула она. — У тебя от нервов появляется безвкусица? По тебе и не скажешь.

Я прикусила губу. Было колко с её стороны.

— Извини, — поспешила Мэдисон. — Скатертью сейчас мало кто пользуется, забудь про её существование, тем более новый обеденный стол красивый и без скатерти. Возьми просто тёмно-серый сервиз, который Массимо хранит у себя в кабинете на нижней полке закрытого стеллажа.

Я захлопала глазами.

— Не удивляйся, — девушка пожала плечами и схватила отрезанный огурец, сразу съедая его. — Я прожила здесь четыре года, а Массимо я знаю целых семь лет. Мне не составляет никакого труда догадаться или знать, где и что он хранит и какие скелеты прячет в своем же шкафу.

Я сошла с ума, если Мэдисон Кроуфорд начала меня заметно напрягать своей подозрительной манерой общения?

— Я поняла.

Мэдисон натянула широкую улыбку, в ней столько фальши, что меня передергивает, однако я старалась не подавать виду.

Мне казалось, что за последнее время я привыкла к странной холодной атмосфере этого дома. К этим мраморным полам, отражающим мои шаги, к высоким потолкам, которые сейчас словно давили на мои хрупкие плечи. Но сегодня этот холод пробирался под кожу по-другому.

Кроуфорд стояла рядом со столом, расставляла бокалы для вина и отдельную кружку для Лорелей — её любимую, с диснеевскими принцессами, и она не нарушала идиллию, наоборот, эта кружка будто добавила воздуха, словно он стал живым, а не мертвым.

Я расправляла льняную салфетку, стараясь, чтобы мои движения были такими же уверенными, как у неё. Пальцы слегка дрожали.

— Ты слишком сильно сжимаешь салфетки, — заметила она, её голос был ровным. — Они просто обязаны выглядеть непринужденно. Так, как будто их разложила хозяйка этого дома, а не неумелая горничная. Ты же не горничная.

Я и не хозяйка.

Я медленно разжала пальцы, чувствуя, как к щекам навязчиво прилипает противный жар.

— Спасибо за совет, — ответила я, выдерживая паузу, чтобы голос не дрогнул.

Мэдисон кивнула.

Минуты тянулись долго. Я очередной раз поправила тарелки за последние пять минут, расставленные Мэдисон. Пальцы слушались плохо — они были холодными, как атмосфера, и чужими, как Мэдисон, словно никогда мне не принадлежали.

Я смотрела на большой стол, пересчитывая посуду, и удивилась.

Тарелок больше, чем нужно.

— Мэдисон, — я посмотрела на шатенку, украшающую салат зелеными листьями. — Тарелок должно быть меньше.

— Я буду сидеть с вами, если ты об этом.

Что?

— Я не это имела ввиду.

— Родители Массимо, сам Массимо, София, Ария, Вильям, Моника, Лоре, ты и я.

Родители и София?

— Он не сказал тебе о родителях? — Кроуфорд усмехнулась, уставившись в салатницу.

Мне пришлось отвернуться. Я вновь смотрела на стол, на хрусталь, на серебро, и внутри всё сжималось от мысли, что я здесь — не жена, не хозяйка. Просто женщина. Просто девушка, которая ублажает мужика и делает всё, что он скажет.

— Ты нервничаешь, — заметила Мэдисон, даже не глядя на меня. Она появилась передо мной, как та самая тень голоса. Она поправила один из бокалов, чудь сдвинув его вправо.

— Я в порядке, — ответила я слишком быстро.

Мэдисон наконец повернулась ко мне. Её янтарно-карие глаза скользнули по моему лицу, задержались на секунду где-то на пальцах рук, поднялись обратно. В её взгляде не было враждебности. Было что-то другое — пугающе спокойное, изучающее, как бывает у человека, который рассматривает новую мебель в комнате.

— Ты боишься его семьи, — сказала она мне не с вопросом, а с утверждением. — Моника будет смотреть на тебя с вызовом, не спорю. Она обожала Лилит. Для неё никто никогда не сможет занять её место.

Я замерла. Лилит... боже. Это имя висело в воздухе этого дома, как запах духов, которые давно закончились, но никак не выветривались. Они въелись в кожу, в ткань, в одежду, в ауру. Лилит. Первая жена Массимо. Женщина, которую он любил до безумия, как говорили в социальных сетях.

Но самоубийство...

Никто не произносил этого слова вслух. Даже сам Массимо опасался его. Но оно всегда было здесь, хоть Лилит никогда не жила в этой квартире. Оно в слишком плотных шторах, которые Массимо никогда не открывал до конца в спальне, и я поправляла это каждое утро. В комнате Лорелей, где не было ни одного зеркала на стене. В чужих осуждающих взглядах. Оно повсюду...

— Я не собираюсь ничье место занимать, — ответила я, стараясь предать голосу твердость. — Я просто хочу быть рядом с Массимо.

— Просто быть рядом, — повторила она, словно пробуя на вкус. — Звучит так... скромно.

Она взяла салфетку и начала переворачивать те, что я разложила несколько мгновений назад.

— Что ты делаешь? — спросила я, внутри меня разлилось раздражение.

— Массимо любит, чтобы угол салфетки смотрел в сторону тарелки, — объяснила она. — Да, мелочь, но такие мелочи он замечает. Особенно сегодня, когда он официально представляет тебя своей семье.

Представляет. Она сказала «представляет тебя» так, словно я новая вещица в его коллекции, которую срочно надо продемонстрировать, мол, смотрите, я пополнил свой набор.

— Ты давно работаешь няней? Давно находишься рядом с Массимо, что знаешь о нем так много? — спросила я, хотя знала ответ. Я просто хотела слышать, как она говорит. Может быть, в её голосе было что-то, что могло бы мне объяснить ответы на многие терзающие разум вопросы.

Мэдисон свернула губы в трубочку.

— Массимо взял меня на работу, когда у меня был денежный кризис за год до рождения Лорелей, тогда у меня умерли родители из-за аварии, бизнес отца полетел, я не могла его возобновить, потому что не хватало финансов. Денег Массимо прекрасно хватило бы покрыть все расходы, — сказала она. — Лилит уже была беременна, когда мы подписали контракт. Она хотела, чтобы рядом с ней и с ребенком был тот, кому она может доверять, кроме Массимо, который сутками пропадает на работе. С тех пор ничего не изменилось. Он всё также погружен в свою работу с головой.

Она замолчала, и в этой паузе мне послышалось что-то тяжелое, то, что она недоговаривала.

— А потом Лилит не стало, — продолжила кареглазая. — И я осталась по просьбе Массимо. Он сказал, что не сможет без меня.

Её длинные тонкие пальцы коснулись хрустальной вазы с нежными цветами, на секунду мне показалось, что она смотрит на свое отражение в полированной поверхности.

Она подняла на меня глаза, и я увидела в них то, чего никогда не замечала — или не хотела замечать, то, чего всегда боялась. В них была история. Слишком долгая история, слишком близкая, слишком... интимная.

Я задохнулась.

— Вы знакомы семь лет.

Кроуфорд улыбнулась легкой, едва заметной улыбкой, которая не коснулась её глаз.

— Семь лет, — подтвердила она. — Мы познакомились, когда мне было восемнадцать.

Она отошла к окну и посмотрела в него. В вечернем свете её профиль казался вырезанным из старой фотографии — часть этой жизни, часть этого дома, часть Массимо, в которую я ворвалась.

— Семь лет я наблюдаю. Слушаю. Понимаю его без слов.

Девушка шагнула обратно ко мне, и я невольно напряглась, опустившись на стул. Мэдисон повторила действие, сев напротив меня.

— Я знаю, где он хранит то, что никто не должен видеть, — продолжила она, но голос стал тише, словно она повеяла мне секрет. — Знаю, в каком ящике лежат его письма, которые он не отправил. Какую книгу может открыть, когда не может уснуть и думает, что все спят. Какой запах он любит настолько, что заставляет его замереть на пороге и смотреть в одну точку расслабленным.

Шатенка поправила волосы, я почувствовала её запах — горьковатый миндаль и что-то цветочное, слишком сладкое для этой ледяной дамы.

— Знаю, какие скелеты он прячет в шкафу так отчаянно, — произнесла она, в голосе вдруг послышалось что-то, от чего у меня сжалось сердце, чего я не могла определить точно. То ли предостережение. То ли торжество. То ли... боль? — В его личном шкафу, Ева. В том, куда он никого не пускает. Даже тебя.

Она замолчала, и тишина в комнате стала почти физической. Я слышала, как стучит моё сердце. Как где-то что-то скрипнуло. Как упала детская мягкая игрушка в комнате.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила я, и мой голос был сиплым, чужим.

Мэдисон смотрела на меня долгих пять секунд. Или пятнадцать. Я потеряла счет времени. В её взгляде было что-то такое, от чего мне хотелось спрятаться, закрыться руками, отступить. Но я не шевелилась, сжимала край стола.

— Ничего, — ответила она наконец. — Я просто хочу, чтобы ты понимала: ты следишь за его ребенком. Ты спишь в его постели. Ты называешь себя его и ждешь дня, когда сможешь назваться его женой и стать матерью для его ребенка.

Мэдисон склонила голову набок, и в этом жесте вдруг проступило что-то пугающе знакомое. Я не могла понять, что именно. Какая-то интонация, какой-то поворот головы, который я видела у Массимо, когда он был недоволен или раздражен. То, что делало их близкими людьми, и мне пришлось проглотить целый комок ревности и боли.

Но ты не знаешь его, Ева, — сказала она. — Не так, как знаю я. Не так, как знала Лилит. Ты знаешь того Массимо, которого он показывает тебе. А я знаю того, кто остается, когда наступает кромешная тьма.

Откуда-то издалека доносился смех Лорелей. Счастливый, беззаботный смех.

Я вскользь посмотрела в глаза Мэдисон, и успела увидеть в них то, что заставило меня забыть, как дышать.

— Я была здесь до тебя, — сказала она тихо, почти шепотом, который был громче любого крика. — И я буду здесь после.

— Что было между вами? Что-то... интимное? — мне всё тяжелее и тяжелее дышать.

— Милая моя, между нами было многое, — вздохнула она с той интонацией, с которой говорят с капризным, но глупым ребенком. — Если бы это было что-то, что можно рассказать словами за пять минут на кухне, это были бы не тайны и скелеты, а так, пара пустяков. Массимо — сложный мужчина. Он любил одну женщину настолько сильно, что она до сих пор стоит между вами, даже будучи мёртвой. Он хранит её платья в кровати спальни, её фотографии — в телефоне под паролем, а её секреты... её секреты она унесла с собой. Но я-то была здесь. Я видела всё. И я молчу. Я — его тишина. И у меня с ним есть своя история, произошедшая задолго до Лилит.

В её словах было что-то большее, чем просто желание уязвить меня. В них была история. Слишком долгая история. Слишком близкая. И она не рассказала мне всего. Я это чувствовала каждой клеткой.

Я закрыла глаза и попыталась вспомнить, когда впервые заметила это и заметила ли это — странное напряжение между Массимо и Мэдисон. Не враждебность. Не холод. Что-то другое. Что-то, что висело между ними, как тайна, которую они оба носили, но никогда не произносили вслух.

А что, если эти скелеты, о которых она говорит, — не просто фигура речи? Что, если она знает что-то такое, что перевернет все, что я знаю о Массимо? Что, если она — часть этих скелетов?

Семь лет. Она знает его семь лет. Она была здесь до меня. И она будет здесь после.

Я была здесь чужая. Я всегда была здесь чужая. И Мэдисон знала это.

— Расскажи мне, — тихо попросила я, коснувшись ладонью прохладных пальцев Мэдисон. — Пожалуйста. Всё. Всё, что было между вами. У нас ещё есть время до его возвращения.

Мэдисон выдохнула, я видела, как опустились её плечи.

— Это было на корпоративе, — голос Мэдисон стал глубже, медленнее. — Я тогда работала в отделе аренды коммерческой недвижимости Стокгольма, заменяла своего отца на срок его болезни, а он... он был клиентом. Крупным. Швед с холодными глазами и очень дорогим костюмом, который сидел так, будто он в нем родился.

Я подалась вперед, вслушиваясь в её слова, наполненные горечью.

— Я встала, чтобы поправить проектор, и споткнулась об провод. Прямо перед всеми. Идиотка, боже... — Мэдисон криво улыбнулась, но в глазах блеснула та самая искра. — Он поймал меня за талию. Не за локоть, не за руку, а за талию, Ева. Его ладони были горячими, даже через блузку. Он ничего не сказал, просто посмотрел сверху вниз, и у меня подкосились ноги. В прямом смысле. Я забыла, зачем вставала.

Она отпила глоток холодной воды из прозрачного стакана, и я заметила, как дрогнул бокал в её пальцах.

— Мы сблизились очень... быстро. Я даже не помню, как мы перешли на «ты». Просто однажды вместо встречи в переговорной мы оказались у меня в квартире. Шел ливень, и он сказал, что ненавидит мокрую обувь. Это было смешно. Мы пили плохой виски из моих кухонных кружек, потому что у меня не было нормальных бокалов. Он сидел на моем обычном диване, такой огромный, такой чужой, и смеялся над моими книгами на полках. А потом... — она замолчала, и в паузе повисло напряжение.

— Что?

— Потом он стал приходить каждый день, — продолжила Мэдисон. — Это было не «я тебя люблю». Это было... наваждение. Мы разговаривали часами. Занимались сексом. Грубым. Жестким. Страстным. Собственническим. Таким, от которого у меня до сих пор бегут мурашки по телу, и даже мой муж не может заставить меня кончить и трястись от оргазма так, как заставлял это делать Массимо. От Массимо особое возбуждение. Не такое, как от других. Он доверял мне свои страхи, представляешь? Этот железный человек всё же чего-то боялся. Он говорил, что со мной ему не страшно провалиться. Я знала все его пароли, его слабости, его мечту стать Доном, как его отец. Но он... — голос дрогнул, — он не любил меня. Не той любовью. Я была для ним самым надежным человеком в мире, но не женщиной, ради которой он бы проснулся и подумал: «Боже, как я счастлив. Я так люблю её».

— А ты? — прошептала я.

— А я тонула. Я забеременела через три месяца. И когда я сказала ему, увидев две полоски на тесте, сидя на полу в ванной... он не обрадовался. Он не испугался. Он просто сел рядом и сказал: «Значит, будем жениться». Спокойно, как о чем-то давно решенном. — Мэдисон провела пальцем по краю стакана. — Я тогда не поняла ужаса этой фразы. «Значит, будем». Потому что надо. Потому что я была подходящей матерью для его наследника или наследницы.

Я почувствовала, как у неё пересохло в горле.

— Мы начали планировать свадьбу. Я выбирала платье, а он в это время заключал сделку вместе с Данте в Милане. Я присылала ему образцы салфеток, а он присылал мне фотографии яхт. Я думала: «Ничего, ребенок все изменит. Он полюбит меня через ребенка». Глупая. — она горько усмехнулась. — А потом я упала.

— Упала? — переспросила я удивленно.

— Выходила из примерочной. Пол был скользкий, я наступила на подол платья. Это было так нелепо, так глупо. Я ударилась животом об угол кресла. — Мэдисон коснулась своего низа живота, будто снова чувствуя ту боль. — Я лежала на холодном полу в свадебном салоне, смотрела на эти дурацкие люстры и чувствовала, как мир сжимается. Я кричала. Не от боли. От ужаса, что я теряю его последний шанс. Потом больница, капельницы, тишина. И пустота.

Я замерла снова.

— Он прилетел через шесть часов. Он был бледнее, чем стены реанимации. Я подумала: «Сейчас. Сейчас он заплачет, сейчас он скажет, что мы справимся, что я ему нужна». — глаза Мэдисон стали сухими и блестящими, как стекло. — Он вошел, сел на край койки, взял меня за руку. Спросил: «Ты как?». А потом... он облегченно выдохнул. Я почувствовала это. Не горе. Облегчение. Он понял, что теперь мы не должны. Свадьбу отменили на следующий же день. Не было скандала, не было слез. Просто его секретарша позвонила в ресторан и отменила банкет.

Боже, Мэдисон... — прошептала я, чувствуя, как моя собственная грудь сдавливается от боли.

— Он просто... отменил свадьбу. Как встречу. И это было убийственнее любых слов.

Я не заметила, как по моей щеке скатилась слеза. Я смотрела на Мэдисон — красивую, ухоженную женщину с обручальным кольцом на пальце, жену другого, любящего и надежного мужчины, и она беременна от другого. От своего мужа.

Если бы я не потеряла ребенка, он бы женился на мне. Может быть, он полюбил бы меня. Даже если и нет, у меня бы остался кусочек Массимо...

Мэдисон сильнее сжала стакан в руках, делая очередной судорожный глоток.

— Он был нужен мне, но я не была нужна ему.

Она продолжала любить мужчину, который никогда не любил её. Им было хорошо вместе, они доверяли друг другу, но это было ничего иное, как всего лишь секс хороших знакомых. В её нынешнем браке всё хорошо. Слишком хорошо. А с Массимо была правда. Страсть. Эмоции. Похоть.

Кроуфорд не просила, чтобы я обняла её и начала жалеть. Её любовь к нему — это просто способность выжить после того, как он убил её сердце, её душу, всю её внутри. И я не представляю, как она по сей день разговаривает с ним на равных, спокойных тонах, когда внутри неё всё бушует штормом?

— Мне жаль, что тебе пришлось пережить это.

— Тебе не нужно сочувствовать мне, — резко сказала она. — Просто... будь осторожна, ладно? Массимо своеобразный мужчина. В один день ты смотришь на него влюбленными глазами, строишь с ним будущее, а в другой день он разобьет тебе сердце своим холодом. Не зря же его прозвали айсбергом. И смысл вовсе не в голубых глазах. Не погружайся в его воды с головой.

Хорошо.

Девушка поспешила вытереть проступившие слезы и натянула улыбку, оголив белоснежные ровные зубы.

— Я помогу Лорелей одеться, — быстро сменила тему Кроуфорд, но я не смела её одергивать. Ей больно говорить о Массимо, значит, я не буду напоминать ей о нем. — Ты тоже иди одевайся. Они приедут совсем скоро.

Мэдисон поспешила исчезнуть из гостиной, оставив после себя лишь опустевший стакан. Я заставила себя встать и направилась в спальню.

Семь лет.

Так долго она его любит, а ему всё время было плевать на её чувства. Он доверял ей, говорил, просил, но никогда не любил. А что, если бы не произошел выкидыш? Если бы они всё же поженились?

Тогда я бы не была здесь. Не было бы Лорелей. Не было бы ничего того, что я имею сейчас.

Короткое черное платье с короткими руками, длиной мини. Ткань гладкая с мягкой текстурой, благодаря чему я чувствовала себя комфортно. Моё платье имеет приталенный силуэт с расклешенной юбкой, что сразу придало моему образу элегантность и женственность. Золотые пуговицы спереди добавили строгий и классический акцент. Волосы я решила оставить распущенными, лишь расчесала.

Когда я вышла, я обратила внимание на Мэдисон и Лорелей, и на моих губах появилась улыбка.

Мэдисон оделась просто, так, что голубая хлопковая рубашка скрывала её выпирающий беременный живот. Льняные брюки прямого кроя молочного цвета, и главный элемент её образа — коричневый кожаный ремень.

Лорелей обошлась красивым платьем, похожее на летнее, выполненное в голубых и темно-синих тонах с принтом голубых роз.

— Прекрасно выглядишь, — Мэдисон искренне улыбнулась.

— Моя мама всегда прекрасна, — возмутилась Лорелей.

Я вздрогнула, услышав, как в прихожей открылась вдерь, раздались голоса — Массимо что-то говорил про бизнес, знакомый голос Софии, Дианы, и тишина остальных. Громкие, уверенные и одновременно чужие.

Я выдохнула, расправила плечи и пошла встречать семью Массимо.

Первая мне в глаза бросилась Моника. Высокая девушка со смуглой кожей, длинные худые ноги, которые так и покоряют подиум. На ней коричневый свитер, вероятно, выполнен из трикотажа. Черные брюки-палаццо. Легкая струящееся ткань из вискозы или шифона удлиняла ноги девушки сильнее. Коричневый ремень, подчеркивающий талию, и маленькая сумочка «Chanel» на цепочке в цвет ремня и свитера.

София стояла рядом, полная противоположность Монике — светлая, нежная и элегантная. Твидовый нежно-розовый пиджак классического кроя. Хлопковые белые брюки создают свежий и стильный образ. В руках София держит белую сумку «Lady Dior».

— Привет, — произнесли девушки в унисон. София улыбнулась, а Моника посмотрела на меня так, словно я убийца.

Господи.

— Привет, — я больше ничего не смогла из себя выдавить.

Ария обнимала Мэдисон, говоря ей какие-то добрые слова по поводу беременности. Диана оставалась рядом со своим мужем, придерживая его за локоть. А на руки Массимо уже успела прыгнуть Лорелей.

— Рада вас видеть, мы можем познакомиться поближе за столом, — немного увереннее и громче сказала я, и поймала на себе ещё один презрительный взгляд Моники.

Да что не так с этой фурией?!

Мэдисон смогла пригласить гостей в гостиную вместо меня, и я мысленно благодарила её за это. Я была словно в ступоре, и не понимала, почему я нервничала. Я чувствовала себя чужой, а взгляд Моники говорил сам за себя — мне здесь не рады, в этой семье Аристонов мне нет места, невзирая на то, что я тоже дочь Дона.

Голоса родственников Массимо затихли за дверями гостиной, куда их проводила Мэдисон. Я слышала сквозь стены приглушенный смех Софии, звон посуды. Но я осталась в коридоре. Мне срочно нужно было перевести дыхание. Чувствую себя униженной. Мне требуется привести мысли в порядок из-за разговора с Мэдисон, из-за её правды и из-за Моники, которая убивает меня своими лазерами в глазах. Это всё засело под кожей, как болезненная заноза.

Я стояла у стены, прижав лопатки и ладони к ней. Желудок скручивает от волнения, от голосов, от всего, что творится здесь и в моей голове.

И тут я услышала шаги.

Тяжелые, уверенные, расчетливые. Я узнала их из сотни других — так ходил только он. Массимо.

Он появился из-за угла, и в полумраке коридора его фигура казалась высеченной из темного камня. Безупречный костюм, расправленные плечи, лицо, которое минуту назад, вероятно, улыбалось семье, а сейчас было сосредоточенным и серьезным.

Он не спросил, почему я не в гостиной. Он вообще ничего не сказал. Просто подошел, взял меня за талию — по-собственнически, как берут свою вещь, — и властно притянул к себе.

Я почувствовала тепло его ладони сквозь ткань платья. Запах его одеколона — мужской, терпкий, древесный, с горьковатой нотой, от которого у меня закружилась голова. Он наклонился, и я увидела вблизи его глаза — голубые, внимательные, в которых сейчас не было ничего от того холодного мужчины, которого боялись.

— Ты в порядке? — спросил он тихо, почти шепотом. — Я видел твое лицо, когда мы вошли. Ты сильно побледнела.

Его голос — низкий, с хрипотцой — всегда действовал на меня по-особенному странно. Успокаивал и будоражил синхронно.

— Я в порядке, — ответила я, и мои губы сложились в улыбку. Ту самую, которая появлялась для него одного. Только для него. — Правда. Просто... много всего.

— Много всего, — повторил он, смакуя, в его голосе проскользнула тень усмешки. — Это твой способ сказать, что моя семья уже успела тебя утомить?

— Нет, что ты! — резко сказала я. — Я с ней толком не говорила. Я просто... задержалась. Привыкаю!

Он не стал расспрашивать. Вместо этого его рука на моей талии сжалась, и он наклонился ещё ниже, коснувшись губами моего лба. Поцелуй был легким, почти невесомым, но я ощутила, как по всему телу разливается родное тепло, вытесняя холод, который Мэдисон и Моника оставили в моей груди.

— Я скучала, — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.

Но я не жалела.

Слова прозвучали глупо. Он уехал утром. Всего несколько часов назад. Но это была правда. Каждый раз, когда он выходил за дверь, я чувствовала, как дом становится пустым.

Массимо посмотрел на меня. В его глазах мелькнула искра страсти, нежность и удивление вперемешку. Он снова наклонился и поцеловал меня.

На этот раз иначе.

Не в лоб, не в щеку. В губы.

Медленно, глубоко, страстно, так, что я забыла о существовании родственников, о Мэдисон, о тайнах, о выкидыше, обо всем. Остались только его губы, его руки на моей спине, его горячее дыхание, смешавшееся с моим.

Я прильнула к нему, и он в ответ прижал меня ближе. Так сильно, так крепко, что этот жест — собственнический, требовательный, властный — каждый раз вызывал у меня затрудненное дыхание и влагу между ног.

— Я тоже скучал, — сказал он томно.