Глава 17

Выстрел слился воедино с протяжным гудком в трубке. Всего одно имя заставило Мэтти содрогнуться, будто к оголённому нерву прикоснулись раскалённым железом. Неужели человек, едва не обративший его империю в прах, вернулся из небытия, чтобы снова отравить жизнь?

— Этого не может быть! — вырвалось у него неверящим шёпотом.

Ахмед мёртв. Мёртв безоговорочно. Мэтти сам явился на похороны, чтобы удостовериться. Он наблюдал из затонированного автомобиля, как родственники, прижавшись друг к другу, выстроились в ряд. Лишь одна хрупкая фигурка стояла в стороне, у самой могилы, куда опускали то, что осталось от Ахмеда и его жены, завёрнутое в саван. Позже к ней подошёл юноша, рухнул к её ногам, и его тело содрогнулось от беззвучных рыданий. Это был его сын. А кто та девушка — Мэтти не знал и знать не желал. Главная проблема была уже решена, погребена в груде земли.

Убирая Ахмеда, Мэтти жаждал увидеть на его лице мимолётную слабость. Хотел доказать себе, что даже такой титан в предсмертной агонии — всего лишь жалкое, трепещущее существо. Но вместо этого мертвец зловеще скалился обугленными зубами, пока огонь, как голодный демон, пожирал его плоть. Эта кошмарная гримаса с тех пор возвращалась к Мэтти по ночам.

— Ахмед… — Имя, словно яд, просочилось сквозь стиснутые зубы. — Ахмед! — взревел он и швырнул телефон о стену, оставляя на дорогих обоях паутину трещин. — Ты — вечное напоминание о моём бессилии! Сукин сын! Даже спустя годы не оставляешь меня в покое.

Убитый Рана отошёл на второй план. Сознание выхватывало из памяти фразу, врезавшуюся в мозг как клеймо: «Однажды появится тот, кто поставит тебя на колени». И эту его, ахмедову, торжествующую улыбку.

И теперь, сквозь хаос прошлого, проступало имя из настоящего. Джаннат. Девчонка, что смотрела на него с тем же вызывающим презрением.

— Никто, кто вселяет в меня неуверенность, не имеет права дышать, — прошипел Мэтти, и слова повисли в воздухе жутким приговором.

Вдруг дверь распахнулась.

— Господин Кир! Рана… он мёртв! — ворвался Бэл. Он в панике вытирал окровавленные руки о брюки, оставляя ржавые размазанные пятна. — Его выбросили из машины прямо у ворот и трусливо сбежали!

Мэтти ринулся наружу. Двое его людей волокли труп по гравию, как мешок с мусором.

Кир опустился на корточки. Ни капли печали, ни искры сожаления в его глазах — лишь отстранённое изучение бракованного товара.

— Выбросьте на свалку. Пусть гниёт вместе с отбросами, — сказал он ровно, расстёгивая давящую пуговицу пиджака. — И чтобы я больше никогда не слышал его имени!

Мужчины засуетились, спешно кивая. Но когда они принялись поднимать тело Рустема, из-под его рубашки выпало смятое, пропитанное бурой кровью письмо.

— Босс, кажется, это для вас.

Мэтти выхватил его из рук Бэла — того самого «смазливого мальчика», что так ловко втёрся в доверие. Безбашенный, жестокий, идеальный инструмент для грязной работы.

— Чего уставились? Заняться нечем?! — рявкнул Мэтти, и все разбежались, как испуганные тараканы.

Он разорвал конверт. Его зрачки, бегающие по строчкам, постепенно застыли в ужасе.

«Неизвестность пугает, не правда ли, Кириан?».

Волна страха, давно забытого, пробежала по его позвоночнику.

— Моё настоящее имя…

Кто-то знал. Кто-то помнил того нищего мужичонка, готового на все ради пары купюр, которым он был когда-то.

И этот кто-то пришёл за ним.

***

6 лет назад.

Мумбаи, Махараштра.

— Останови работу фабрики, Кир, — небрежно размешивая бирьяни, сказал Ахмед. — Тогда я, возможно, попрошу для тебя о смягчении приговора.

— Тебе бы самому поберечься. Не таково твоё положение, чтобы делать мне предложения.

— Пригласил на обед и угрожаешь? — Ахмед потянулся со скучающим видом. — У меня больше врагов нет. Случись что со мной, первым делом постучатся в твою дверь.

Мэтти усмехнулся:

— Никто не осмелится и близко ко мне подойти. Ты должен был это понять, когда заявился сюда с петицией. Хочешь не хочешь, я произвожу лекарства, а они нужны всем. Что сделали министр, прокурор и судья, увидев тот клочок бумаги? Выставили тебя вон? А я буду не так гуманен с людьми, которые подпишутся на эту глупую авантюру.

— Политическая поддержка не всегда будет тебе помогать, Кир. Они будут за твоей спиной, только пока выгодно.

— Дорогой мой Ахмед, у тебя ведь есть семья, деньги, власть. Ты успешный бизнесмен, но не в этом городе и не в этой стране. Мумбаи — мой. Я здесь король. Лучше забудь о глупой затее и построй мне ещё одну фабрику. Подзаработаешь и проживёшь долгую жизнь. Моя поддержка окажется и за твоей спиной.

— Пусть идут к чертям! Даже если я не смогу растоптать тебя лично, твою империю я поколеблю до основания. Каждый поймёт, что ты не всесилен. — Ахмед возвысился над не отрывающимся от еды Мэтти. — А однажды появится тот, кто поставит тебя на колени. Жаль только, я этого не увижу.

— Проводить тебя?

— Не надо. Ешь спокойно, пока есть возможность. До скорой встречи! На земле или на небесах.

Возвращение Ахмеда в Мумбаи после девяти лет отсутствия было вызвано приглашением брата на годовщину свадьбы.

Отказавшись отдохнуть после изматывающего перелёта, он первым делом отправился к знакомым закоулкам города, где в далёком мальчишестве бегал за пани-пури.

Проходя по засыпанным рыжей глиной улочкам, Ахмед оглядывался на собственные отпечатавшиеся следы с детским восторгом. Залез на гору из песка, заполз на фундамент старых развалин и осмотрелся. Перед ним лежала пустынная улица, которая некогда была заполнена шумной толпой, ларьками со вкуснейшими угощениями и радостными криками ребятишек, которых продавцы охотно угощали, не требуя за это ни рупии. Теперь же тут гулял лишь одинокий ветер, поднимая клубы пыли, да изредка пробегали люди, крепко сжимая руку своего ребёнка. Они бросали на Ахмеда настороженные взгляды и презрительно фыркали. Однако он не придавал этому особого значения, понимая, что в этой части города всегда с подозрением относились к тем, кто щеголял в чистой одежде и начищенной обуви. Для местных жителей такие, как он, были чужаками, почти что дикарями, пришедшими из другого, чужого мира.

Нахмурившись, Ахмед побрел к месту, по которому скучал, завернув в единственный жилой закоулок. Он надеялся увидеть знакомого, и удача была на его стороне.

Костлявые руки мужчины все так же смешивали продукты в алюминиевом подносе. Морщины слоями покрывали его некогда чистое лучезарное лицо. Потемневшее когда-то голубое полотенце висело на его плечах. А из вещей на нем были только афгани¹, откуда выглядывали синяки на лодыжках. Он выглядел как старик лет под девяносто, когда на самом деле тому не больше семидесяти.

В груди Ахмеда заныло. Ему пришлось спрятать взор, чтобы не видеть это зрелище. Он заставил себя неспешным шагом приблизиться к человеку из прошлого и заговорить:

— Дядюшка Пури, искусный повар пани-пури, вновь крыс пришёл забрать калым, дабы крысят там покормить, так принеси же радость им.

Старик вскочил.

— Ахмед? — Пот скатывался по его вискам. Мука сыпалась с седой челки. — Неужели это ты, сынок?

— Дядя Пури...

— Это и вправду ты, мальчик мой? Ты так вырос. Так возмужал.

Пури бросился Ахмеду в ноги, заставляя его вспыхнуть от стыда и гнева. Старик рыдал без остановки, держась за его колени. Ахмед пытался поднять пожилого мужчину, но тот прижимался крепче, твердя, что скучает по былым временам, когда беззаботные мальчишки подбегали к нему за сладостями. С тех пор прошла целая жизнь, которая будто остановилась в трущобах.

— Когда тебя забрал правительственный автобус, я был безумно счастлив.

— Я сам к ним пошёл. — Ахмед присел рядом с ним, больше не делая попыток поднять его. — Вы же знаете, мы сироты, а я должен был поставить чумазого на ноги. Видите? — Потянул за лацканы пиджака. — Я ведь говорил вам, что однажды буду носить только дорогие костюмы и что жена у меня будет самая красивая? Так и случилось. Теперь я счастлив быть мужем невероятной женщины и отцом двух прекрасных детей.

Пури показал пожелтевшие зубы с чернотой и погладил взрослого мужчину по голове.

— Я никогда в тебе не сомневался, мальчик мой. Смотришься как строгий начальник. Но мне жаль, что тебе пришлось рано повзрослеть.

— Моя нынешняя жизнь того стоила, дядя. — Ахмед зачесал волосы назад и осмотрел территорию. — А что здесь произошло? Почему так пусто?

Старика вновь одолела печаль. В мгновение, он будто постарел ещё больше.

— Люди здесь умирают каждый день, но не осмеливаются встать против тех гадов, калечащих их жизни. Только вот мёртвым ещё повезло. Ведь хуже остаться жить без рук или ног, инвалидом на плечах детей или родителей.

— В смысле?

— Ты заметил большое здание у окраины вблизи озера? — Пури потянул за штанины брюк, чтобы безуспешно спрятать фиолетовые отметины. — Эта фармацевтическая фабрика работает уже одиннадцать лет.

— И что?

— Отходы с этой фабрики выливаются в наши воды. Токсичные вещества попадают в колодцы. Мы вынуждены пить это, чтобы не умереть от жажды, и умираем, травя себя.

— И вы сидите сложа руки? Разве сложно написать жалобу? — недоумевал Ахмед. — Неужели нельзя позаботиться о себе? Или вы ждёте, что прилетит волшебник и решит ваши проблемы?

Ахмед черкнул зажигалкой и прикурил сигарету. Его излишняя эмоциональность всегда сопровождалась тремором рук, а сгусток никотина успокаивающе проникал в лёгкие, позволяя выдохнуть раздражение вместе с дымом. Возможно, поэтому в большинстве случаев он был чрезмерно спокоен и надменен.

— Просто поверить не могу! — нервно хохотнул он.

— Я понимаю твоё негодование. — Вытерев глаза обожжёнными ладонями, Пури продолжил. — Но мы боимся. Мы уже пытались принять меры. Мы встали у той фабрики с плакатами. Даже пригласили прессу, но их запугали и разогнали. Многих жителей наших трущоб в тот день покалечили. Мне вот сломали ноги.

Ахмед замер.

— Мои ноги до сих пор в ссадинах. Они не заживают. Чтобы пойти против них, чтобы нас просто услышали, кому-то из высших чинов придётся поддержать нас, но таковых я ещё не встречал. Возможно, они тоже боятся.

— Апурва, дай гулаб-джамун², — попросил покупатель, пошуршав купюрой. — У дочки день рождения. Попросила сладостей. Никак не могу ей отказать.

Ахмед закашлялся, заметив подползающего мужчину. Он с ужасом понимал, что нижняя часть тела бедняги — это буквально кости, обтянутые кожей. Ноги его были согнуты в коленях. Голень смотрела вверх. Пальцы стоп неестественно переплетались между собой. И передвигался он исключительно руками.

— Лала — пример нашей заботы о себе, — объяснил Пури. — Мы все уже поняли, что чиновникам до нас дела нет. Сейчас мы просто хотим прожить свою жизнь и достойно умереть.

Ахмед покраснел. Пепел от сигарет обжёг ему пальцы. Он стряхнул их, но не проронил ни звука. Это было ничтожно по сравнению с тем, что он услышал и увидел.

Лала провёл ладонью по длинным сальным волосам, поднимая на Ахмеда наполненные усталостью глаза, обесцвеченные суровой реальностью.

— Вам то что? — огрызнулся он. — Сидите под кондиционером в большом доме и наслаждайтесь жизнью дальше! Дорогой костюм не делает из вас хорошего человека, как и того, кто построил эту фабрику.

— Лала, не будь грубым! Он не виноват в наших бедах.

— Имя? — процедил Ахмед.

— Что? — Пури насторожился. — Нет, ни за что! Я не позволю тебе подвергать себя опасности. Это безумие!

— Имя!

— Кир Мэтти, — прорычал Лала. — Все равно он ни хрена не сможет. Будь спокоен, старик.

С того дня и началась борьба Ахмеда за жизни людей трущоб. Он собирал всевозможные доказательства против Мэтти, который скромно называл себя «королём Мумбаи». Каждый его шаг заканчивался провалом, а попытки донести до политиков проблему заканчивались угрозами. Однако ничто не могло заставить его сойти с выбранного пути.

Ахмед не хотел втягивать родных в разборки с Мэтти, но знал, что когда-нибудь Кир коснётся его счастья. Он был готов к этому, но боялся и делился опасениями с женой.

Мария искренне поддерживала его. Ночами они разыскивали информацию в старых газетах, в интернете и находили, поэтому всего за месяц маленькая семья нажила себе врагов.

Ахмед знал, что часы его жизни неустанно приближаются к концу. Предусмотрительно отправил сына к брату, а дочь тщательно скрывал. За короткое время он понял, что выбранный им путь правильный, но добиться справедливости законными методами не получится, когда весь город погряз в гнили и коррупции. Чтобы одолеть преступника, пришлось бы действовать подобно ему, но чистый нрав не позволял Ахмеду омыться кровью.

— Ахи, — прижалась к нему Мария, — мне беспокойно. Чувство, что случится непоправимое.

— К сожалению, это неизбежно.

Мария согласно кивнула, смотря с печалью на мужа.

— Выполнишь моё последнее желание?

— Все, что угодно, — с горечью ответил Ахмед, поцеловав ее в лоб. — Говори.

— Я не хочу, чтобы Джаннат ехала с нами. Она ещё совсем юная. Девочка ни в чем не виновата. Прошу тебя, пусть наша дочь живёт. Я хочу, чтобы она испытала ту же любовь, что я испытываю к тебе. Чтобы была счастлива с любимым, как я с тобой. Она такая смелая, Ахмед. Такая умная. Пусть она живёт.

— Милая, разве я позволю, чтобы с нашей дочерью что-то случилось?

— Знаю, она безумно упряма. Но, пожалуйста, Ахи, — Мария уткнулась в крепкую грудь, — придумай что-нибудь. Ей нельзя с нами. Я очень боюсь.

Ахмед прижал миниатюрную жену к себе.

— Прости меня, Мэр. Причинённую тебе боль я не смогу искупить даже после смерти.

— Не говори так. Я счастлива, что вышла замуж за честного, смелого мужчину, который к тому же безумно меня любит. Я горжусь тобой. Горжусь нашими отношениями и детьми.

— Ну что за милота, — восхищённо произнесла Джаннат, присаживаясь за стол. — Продолжайте. Я не смотрю. И, кстати, надеюсь, вы уже собрались? Самир с пяти утра названивает, а он никогда так рано не встаёт.

— Мы давно готовы, маленькая королева, — сказал Ахмед.

— Не понимаю, зачем надо было отправлять его к тёте злючке на две недели одного. Вы просто садисты.

Супруги переглянулись и, стушевавшись, стали лезть во все кухонные ящики.

— Вы в порядке? — обеспокоилась Джаннат.

— Хочу приготовить халву. Твою любимую, из нута, — парировала Мария. — Где же эта маленькая кастрюля?

— Мам?

— Что, моя сероглазая красавица?

— Твоя милая розовая кастрюлька на плите.

Мария устало выдохнула.

— Точно. Я ведь сварила кашу. Вот голова! Будь она неладна.

Джаннат хихикнула.

— Ничего себе, как ваш муж действует на вас, госпожа. Прелесть просто.

Мария поставила перед дочерью полную тарелку овсянки.

— Конечно. И тебе такого же желаю, дочка. Пусть твой муж станет для тебя сладким забвением во времена хорошие и тягостные.

— Спасибо, мама. Это очень мило, — проговорила Джаннат с ложкой во рту. — И все-таки, когда мы выезжаем?

— Через минут пятнадцать, дочь. — Поцеловал её в макушку Ахмед. — А пока у нас есть время, мы с матерью хотим поговорить с тобой.

Джаннат заметно сжалась. Она перестала жевать и уставилась на родителей.

— Я что-то натворила? — Отложила ложку. — В комнате прибралась. Кровать застелила. Отработала ненужное кучипуди³. Закончила год на отлично. Цветы в саду тоже полила. Закончила читать очередную книгу по экономике, и я готова дискутировать с тобой до посинения, папа.

Супруги разразились смехом.

— Хорошо, что нам не проходится обо всем этом напоминать, — произнесла Мария. — Ты же у нас такая умница.

— Почему тогда у меня такое странное чувство? На душе скребёт. Хотя дядю и даже тётю я поздравила с годовщиной. Или это из-за того парня, которого я побила сумкой?

— Какого парня? Какой ещё сумкой? — заволновался Ахмед. — Почему я узнаю об этом только сейчас?

— Там ничего такого нет, дорогой. Позже расскажу.

— Тогда я не знаю. Волосы той девочки тоже отросли. По крайней мере она уже не выглядит, как общипанная курица. С новой стрижкой даже ничего такая.

— Какие волосы? — Ахмед посмотрел на жену. — Что за курица? В смысле, девушка?

— Не бери в голову, — с губ Марии сорвалась нервная усмешка. — А ты дай нам закончить, пока не договорилась.

— Я ещё о чем-то не знаю?

— Речь сейчас не о том, Ахи. Почему ты никогда слушаешь? — Мария смерила мужа возмущенным взглядом. — Не порть нам настроение!

— Ничего себе, я еще и виноват оказался?

— Мы пытаемся что-то сказать нашей дочери, дорогой. А ты о чем думаешь? Не понимаю тебя.

— Хорошо... Я успокоился! Успокоился. Говори ты, у меня сейчас сумбур в голове.

Джаннат положила в рот еще каши, чтобы не засмеяться, и пробормотала:

— Я вся внимание.

— Мы хотим кое-что тебе дать. Только обещай, что всегда будешь хранить это и передашь только тогда, когда подскажет сердце.

— Ну нет. Только не говори, что ты про кулон?

Мария сняла с шеи мужа украшение. Семейную реликвию, передаваемую по женской линии, однако носили его исключительно мужчины — избранники сердца.

— Вы собираетесь меня выдать замуж? — Джаннат в непонимании оглядывала родителей и змею из белого золота с изумрудными вставками. — Надеюсь, не надо напоминать, сколько мне лет? Лучше отругайте меня и отправимся в путь.

Супруги прыснули, скрывая тоску.

— Мама отдала мне этот кулон в день моего шестнадцатого дня рождения. — Мария взяла руку дочери в свою. — А тебе уже месяц как шестнадцать. Во всей этой суматохе мы забыли это сделать. Исправляемся. Мы очень сильно любим тебя. А когда ты найдёшь человека, который сможет полюбить тебя так же, отдай ему кулон.

— Нет, он должен любить сильнее, потому что ты достойна этого, — добавил Ахмед.

Джаннат прослезилась и каждое слово, сказанное матерью и отцом в тот миг, запомнила навсегда. Она обняла их, дав слово полюбить и быть не менее любимой.

— Так, все! Распустили нюни на старости лет! Меня ждёт брат, в конце концов.

— Сначала молитва, только потом в путь.

— Опять ты за своё, мам? Это же ещё полчаса времени.

— Цыц! Чтобы стояла на помосте через две минуты.

— Пап, скажи своей жене, что я хочу поехать к брату, и побыстрее.

— Кстати, об этом, — собрался Ахмед, — мы с мамой поедем за подарком для дяди и тёти, поэтому ты отправишься к Самиру вместе с Виханом. Зарав вас отвезёт.

Мужчина не смел смотреть в глаза дочери, которая встала в решительную позу, убеждая их в том, что нет необходимости идти на такие жертвы из-за пары минут езды за презентом. Однако, заметив твёрдость отца, которую подпитывала мать, повержено кивнула.

— И не стыдно было взрослым людям спорить с ребёнком? — возмущалась Джаннат под хохот Зарава, который невозмутимо рулил по узкой дороге. — Ну да ладно, зато Самира я увижу первая. Похвастаюсь кулоном, а потом подарю новую гитару.

— Уверен, ему понравится, моя королева, — обернулся Вихан, устроившийся на переднем сидении.

Его улыбка сверкала, подбадривая подругу, которая смеялась, рассказывая нелепые истории. Вышивка на её персиковом платье отдавалась солнечными зайчиками на крышу автомобиля. Аккуратные музыкальные пальцы жестикулировали, подстраиваясь под каждую фразу, пока в нескольких метрах не промелькнул грузовик, вылетевший из лесополосы прямо к машине Ахмеда и Марии.

— Выруливай! — заорал Вихан.

Свист их колёс смешался со звуком удара металла о металл. Затем прогремел взрыв, практически лишая слуха.

— Мам! — выкрикнула Джаннат, выпрыгивая наружу. — Пап!

Она, спеша, ползла к пламени, откуда мать тянулась к ней.

— Джан… Джаннат, — звала Мария одними губами. Сквозь кровь и рвоту, вызванные сильным ударом, прорывались редкие слезы.

Юная Джаннат рыдала, заполняя треск горящих тел. Её держали две пары сильных рук, не давая приблизиться к огню, готовому принять в свои тернии. Она вырывалась, калеча здорового мужчину и молодого парня. Однако они не собирались ослаблять хватку, а только с горечью смотрели на неё и тех, кого невозможно спасти.

— Мам! — очередной возглас распространился по округе, собирая любопытных зевак. — Папа…

Джаннат осела на землю, не в силах больше сопротивляться. Она ревела, со всей силы барабаня по траве, чтобы прогнать душащую боль.

— Нет. Нет! Это неправда! Это просто ужасный сон, — повторяла она. — Это не могло случиться снова, Вихан. Это неправда…

А тот только и сказал:

— Прости, моя королева. Я ему обещал.

Очередной взрыв потряс воздух, и поток бесконечной мольбы растворился в огне — в то время как убийцы чокались бокалами, празднуя победу, оплаченную кровью.

_________________________

1. Афгани — традиционная мужская одежда в Южной Азии (длинная рубаха).2. Гулаб-джамун — индийская сладость из молока.3. Кучипуди — классический индийский танец.