4

Вечером капитан вызвал к себе командиров взводов и приказал имвыдвинуть за ров по одному отделению. Курсанты там должны встречать инаправлять в обход своих окопов всех, кто будет идти от леса. -- Всех в обход! -- сказал капитан. -- В разговоры ни с кем из них невступать! Бойцам и командирам объяснять, что переформировочный пункт игоспиталь, куда они направляются с фронта, находится в четырех километрахправее и сзади нас. В четвертый взвод капитан пришел почти вслед за Алексеем и, неспускаясь в окоп, долго стоял молча, не то вслушиваясь, не то вглядываясь вто, что смутно проступало впереди рва. Выло тихо. Луна взошла задернутаяжелто-коричневой пеленой, и стало еще тягостнее и тревожнее от еемутно-бутылочного света и оттого, что в деревне начали кричать еле слышнымиподземельными голосами петухи, -- в погребах, видно, сидели. Алексей стоял вшаге от капитана, непроизвольно вытягиваясь в струнку, и, не глядя на него,капитан сказал: -- Бросьте тянуться, Ястребов! Вы не на экзамене... Кстати, что вамговорил о фронте... красноармеец Переверзев? Пачка "Беломорканала" слежалась лепешкой, и Алексей никак не могухватить сплюснутый мундштук папиросы. Он хотел предложить капитанупапиросу, но не сделал этого и закурил без его разрешения. Он молчал,затягиваясь до тошнотворной рези в груди, и тогда капитан спросил еще: -- Курсанты все слышали? -- Все, -- сказал Алексей. -- Генерал-майор... -- Хорошо, -- перебил капитан. -- Объясни, пожалуйста, взводу, что этобыл не генерал, а боец... Контуженый. Установил это я сам. -Понимаешь? -- Я все понял, -- негромко сказал Алексей, с какой-то обновленнойпреданностью глядя в глаза Рюмина. -- Обстановка не ясна, Алексей Алексеевич, -- неожиданно и простосказал капитан. -- Кажется, на нашем направлении прорван фронт... И все тем же, немного не своим и немного не военным тоном капитансказал, что ночью за ров пойдет разведка и что от штаба ополченского полкадолжны тянуть сюда связь и должны подойти соседи слева и справа. Ушел Рюминтоже не по-своему -- он не приказал, а посоветовал выставить за кладбищемусиленный пост, порывисто сжал руку Алексею и легонько толкнул его к окопу. До полночи от невидимого леса, мимо деревни прошли два батальонарассеянной пехоты, проехали несколько всадников и три повозки. Все этодвигалось в сторону, где, по словам капитана Рюмина, находилсяпереформировочный пункт: отступающие наталкивались в поле на постыкурсантов, забирали вправо, и рядом с ними по полю волочились длинные четкиетени. Все это время Алексей был в окопе с дежурным отделением, и, когдаскрылись повозки и поле очистилось от их копнообразных теней, он решилничего не говорить курсантам о красноармейце, выдавшем себя за генерала. Кчему? Теперь и без контуженых все было ясно... В половине третьего из-за рва возвратились наряды, а ровно в пятькапитан отдал приказ привести взводы в боевую готовность. "Наверное,вернулась разведка!" -- подумал Алексей, и с него мгновенно слетела тапродрогло-цепенящая усталость, которая обволакивает человека в зимнююбессонную ночь. Почти бессознательно он надел каску, затянул на одну дырочкупоясной ремень и только после этого распорядился поднять по тревогеостальные отделения, отдыхающие в крайних избах. Еще днем курсанты плотно утоптали и приноровили к собственномухарактеру и к оружию свои места в окопе, -- тогда каждый был друг от другана расстоянии в полметра. Теперь же все пятьдесят два человека образовалислитную извилистую шеренгу и, толкаясь локтями и гремя винтовками, не думалиразойтись попросторнее. Может, каски, а может, лунный полусвет делаликурсантов противоестественно высокими и обманчиво загадочными. Ониповозились и разом затихли, обернув стволы винтовок в стылую сумеречь рва иполя. В деревне в это время начали дымиться трубы -- украдкой, через две-трихаты, и в окопах запахло хвоей, жареным луком и картошкой. Как удар, Алексейощутил вдруг мучительное чувство родства, жалости и близости ко всему, чтобыло вокруг и рядом, и, стыдясь больно навернувшихся слез, он крикнулисступленно, с непонятной обидой и злостью ко всему тому, над чем только чточуть не плакал: -- Рассредоточиться, черт возьми! Всем по своим местам!! Команда была выполнена немедленно и молча, и в чуткой предутреннейтишине из погребов опять пробились петушиные голоса. Кто-то из курсантовсказал мечтательно, в сладком молодом потяге: -- Сейчас бы кваску покислей да... рукавичку потесней! А-ахх! -- Ивокруг озорно и сочувственно засмеялись. За деревней помаленьку светлело небо, и в той его части розово мигали игасли звезды. У сепараторного пункта стали проглядываться верхушки осин.Повернув кудлатые головы к ветру, на них сидели вороны, и в улицу падал ихрезкий простылый крик, -- наступало утро. Алексей изо всех сил боролся сдремотой, и было невозможно унять мелкую трепетную дрожь мышц, и поминутнонадо было ходить по малой нужде. Он стоял спиной ко рву, когда несколькокурсантов разнобойно крикнули: "Стой, кто идет?" От пролаза во рву к окопуне спеша шел широкий приземистый человек в хитро надетой шапке -- один ушнойклапан был опущен, а другой поднят вверх, и винтовку человек неспо-охотничьи, стволом в землю, и было ясно, что это свой, и окликали его дляпорядка, о чем он, видно, хорошо знал, потому что не останавливался и неотзывался. Подойдя к брустверу и оглядев окоп, красноармеец напевно сказал: -- Ну во-от. Не шибко прилаживался, а хорошо попал. Пер-пер по этойвашей канаве, а тут гляжу -- маковка церковная... Он выглядел за сорок -- возраст, на взгляд курсантов, уже стариковский,и у него было поранено ухо, темневшее комком запекшейся крови. Он сел вокопе у ног Алексея на свою противогазную сумку, и она даже не поморщиласьпод ним -- до такой степени оказалась набитой каким-то солдатскимхозяйством. Его никто ни о чем не спрашивал, и он сам сказал о своем ухе: -- Прикроешь шапкой -- и сразу нудить начинает. А на холоде вроденичего... -- Перевязать надо, -- морщась, сказал Алексей. -- Чем это вас? -- Осколком. Как перепел: фрр -- и ни его, ни уха. Даже не почуял. Он улыбнулся, но как-то больно, одной стороной лица, и помкомвзводаспросил тогда: -- У вас командиром дивизии был не генерал-майор Переверзев? -- Этого не знаю, брат, -- ответил боец. -- С начальством я знакоммало. А что? -- Товарищ генерал на полсуток пораньше тебя переправился тут, --баском сказал кто-то из курсантов. -- Ну, большой меньшего в таких делах не дожидается, -- назидательнорассудил боец. -- Что ему: голова на плечах, шапка небось нахлобучена на обауха... -- Он в красноармейской пилотке... и в шинели без петлиц, -- опятьсказал тот же курсант, но уже с особой интонацией в голосе. -- Да ну? -- бесстрастно, для вида, удивился раненый. И, помолчав,добавил: -- Выходит, недавно человек ослеп, а уже ничего не видит,.. Нас тамхотя и полегла тьма, но живых-то еще больше осталось! Вот и блуждаемтеперь... А он вроде того мужика -- воз под горой лежит, зато вожжи вруках... -- Ну, вот что, нечего тут, -- растерянно сказал Алексей. -- Кончайразговоры. Всем по местам! Курсанты снова четко и молча выполнили приказание, а боец, толькотеперь разглядев кубари Алексея, начал было привставать с сумки, но раздумали больно улыбнулся одной стороной лица. -- Тут горе вот какое, товарищ командир, -- виновато заговорил он,косясь на нишу, где синели бутылки с бензином. -- Ведь танку в лоб непроймешь такой поллитрой! Тут надо ждать, покуда она репицу свою подставиттебе... Мотор там у нее спрятан, вот штука-то! А тогда уже поздно бывает --окопы распаханы, люди размяты... Что делать-то будем, а? -- Вы давайте в госпиталь! Это вон в том направлении, -- строго сказалАлексей и зачем-то загородил собой нишу. -- А может, мне у вас остаться? -- спросил боец. -- Ухо мое и бездокторов присохнет. -- Давайте в госпиталь! -- повторил Алексей. -- У нас вам оставатьсянельзя. Мы... -- и не сказал, что хотел. Боец насмешливо оглядел его с ног до головы, встал и разом вскинул наплечи винтовку и сумку. -- Ну что ж... Тогда пошли, кургузка, недалеко до Курска, семь верстотъехали, семьсот ехать! -- стихом проговорил он и умеючи вылез из окопа. В девятом часу к четвертому взводу -- тоже, видать, на церковнуюмаковку -- от леса петляючи и осторожно поползли два грязно-серых броневика.Еще на середине поля они немного разъехались в стороны, и к деревнебеззвучно и медленно потянулись от них разноцветные фосфоресцирующие трассы.Пули воробьиной стаей прочирикали над окопом, и потом уже долетел слитныйстрекот пулеметов и стал натужнее вой моторов, -- броневики на малыхскоростях закружили на месте. Алексей не спеша обнажил пистолет и перестал дышать. Вот они, немцы!Настоящие, живые, а не нарисованные на полигонных щитах!.. Ему было известноо них все, что писалось в газетах и передавалось по радио, но сердцеупрямилось до конца поверить в тупую звериную жестокость этих самыхфашистов; он не мог заставить себя думать о них иначе как о людях, которыхон знал или не знал -- безразлично. Но какие же эти. Какие? И что сейчаснадо сделать? Подать команду стрелять? "Нет, сначала я сам. Надо все спервасамому... " С локтя, в напряженном ожидании какого-то таинства, Алексей дваждывыстрелил из пистолета в тупое рыло одного и второго броневика, и сразу жевзвод ахнул залпом, а дальше выстрелы посыпались в самозабвенной торопливойярости, и Алексей опять начал прицельно бить -- раз по одному броневику, раз-- по второму. Не отвечая, броневики развернулись и помчались к лесу. И только тогда Алексей понял, что стрелять было нельзя, и погляделвдоль окопа. У курсантов возбужденно блестели под касками глаза; они молча испешно наполняли магазины патронами. -- Вот врезали! Правда, товарищ лейтенант? -- У помкомвзвода блестелизубы и трепетали ноздри. -- Сейчас нам капитан не так за это врежет, -- сказал Алексей,заглядывая в ствол теплого пистолета. -- Это ж разведчики были, а мыобнаружили себя раньше времени. -- Ну и черт с ними! Пускай знают! -- Что "знают"? -- невольно входя в роль капитана, спросил Алексей. -- А все! -- вызывающе сказал помкомвзвода. -- Подумаешь! Пускай знают!Не прятаться же нам в скирды! Пускай знают! Алексей помолчал и сказал: -- Ну пускай. Давай хлопочи насчет кормежки людей. Десятый час уже. Вскоре во взвод пришел политрук роты Анисимов -- тихий сутуловатыйчеловек с большими молящими глазами. Курсанты давно знали, что у него катаржелудка, и всем казалось, что ему постоянно нехорошо и больно, и всемстановилось легче и веселее, когда он кончал политинформацию и уходил.Как-то весной еще Анисимов сказал на политзанятиях, что Англия наконец-топотеряла свое былое мифическое значение на морях и океанах. Он произнес этонеуверенно и смущенно, и с тех пор курсанты называли его "мифическимзначением". Анисимов неловко сполз в окоп и спросил почти жалобно: -- Ну что, Ястребов, не подбили? Наверное, его мутило -- сине-желтый был, а глаза черные, круглые,просящие участия. Виновато и сострадательно глядя в них, Алексей негромкосказал: -- Задымил один, товарищ политрук... -- Ага! Вы их бронебойно-зажигательными? -- Наполовину с простыми. А первый, по-моему, задымил... Точно. -- Ну, пусть знают! Анисимов сообщил взводу о результатах ночной курсантской разведки --деревня, что впереди, занята противником. Он призвал кремлевцев к стойкостии сказал, что из тыла сюда тянут связь и подходят соседи.