34 глава от имени Данте и ЭрДжея

«Дочь может вырасти так, что уже не поместится на коленях у своего отца, но для нее всегда найдется место в ее сердце»

Данте

   Мне хотелось уехать. Но я задержался только потому, что Беатрис играла, и я не хотел пропустить ни минуты.

   Я оглянулся вокруг. Рядом сидели Леонас, Анна и их вторые половинки. Они давно были взрослыми, у них были уже свои дети, своя реализация, свои дела. Но иногда я всё ещё видел в них тех, кем они были двадцать и более лет назад — маленьких, спорящих из-за какой-то игрушки, тех, кто нуждался в наших объятиях, похвале и поцелуях на ночь. Говорят, с сыном становишься отцом, а с дочерью — папулей. Со старшими я со временем понял это.

   С Леонасом было тяжелее всего. Он с детства был упрямым, вспыльчивым, всё делал по-своему. Если я говорил «нельзя», ему обязательно нужно было проверить — а точно нельзя? Он спорил, лез на рожон, будто специально искал границы, чтобы понять, где они заканчиваются. Мы часто сталкивались лбами, и если я не напоминал ему о своём авторитете в доме — он запросто мог об этом забыть. Иногда казалось, что мы больше соперничаем, чем разговариваем. Но он вырос и стал мужчиной, за которого мне не было стыдно. Мужчиной, которого я уважал и суждениям которого доверял, как собственным.

   Анна всегда была другой. Она была внимательной, спокойной, рассудительной. В детстве она редко давала повод для строгости, её не нужно было заставлять делать уроки или напоминать о правилах. Поэтому в отличие от Леонаса, я никогда не повышал на неё голос и не позволял себе, к примеру, грубо взять её за руку.

   Моим единственным переживанием о ней было желание уберечь её от всего. Но я понимал, что мир легко мог принять её мягкость за слабость. Поэтому я старался не делать для неё исключений. Она тоже знала слова «надо», «долг» и «правила». И самым сложным в отцовстве с ней было дать ей достаточно свободы, чтобы она не потеряла себя, и достаточно правил, чтобы она понимала как правильно адаптироваться в этом мире. И Анна выросла такой, какой я надеялся её видеть — собой, но не беззащитной.

А потом была Беатрис.

Самая младшая. Самая нежная. Тихая, тактильная, удивительно ласковая девочка. С ней так же почти не было нужды быть строгим, ведь она всегда слышала с полуслова и чувствовала настроение в семье. И именно поэтому я боялся за неё больше всего. Такие дети редко бывают готовы к грубости мира. А мир был грубым. Поэтому я ловил каждый её возраст. Старался проводить с ней больше времени, потому что уже знал, как быстро дети вырастают. Анна и Леонас вскоре съехали, дом опустел, и я понимал, что Беатрис тоже однажды уйдёт. Поэтому я старался ещё чаще находить свободную минутку, чтобы пожелать ей спокойной ночи, чтобы спросить, как у неё дела и послушать, как она играет.

Я смотрел на неё со сцены и видел не ребёнка. Передо мной стояла взрослая девушка. Собранная. Спокойная. Уверенная. В жизни она часто была мягкой, но на сцене в ней появлялась сила. Не агрессивная — не такая, какая была у меня или Леонаса, и не хитрая — не сила, которой обладали Валентина или Анна. Музыка делала её цельной, словно это единственное место, где она полностью принадлежит себе. Место, в котором её спина выпрямлялась, её взгляд становился увереннее. Место, в котором она не сомневалась, не боялась и не искала одобрения.

Я чувствовал гордость, от которой тяжелеет дыхание. И если когда-нибудь что-то или кто-то попытается лишить её этого — он будет иметь дело со мной. Потому что я был её отцом, и это была единственная роль, в которой я никогда не отступлю.

— Когда это, чёрт возьми, закончится, — пробормотал Леонас, откинувшись на спинку стула, когда основная часть концерта закончилась вместе с аукционом.

— Мы здесь всего пару часов, — спокойно ответила его жена Шарлотта. — Потерпи. Посидим ещё час и поедем домой.

— Не можешь провести вечер без вашей маленькой булочки? — с улыбкой поддела Анна.

   Леонас усмехнулся и даже не стал это скрывать. Я смотрел на него и понимал, что гордился не только тем, каким капо он был. Я гордился тем, как он смотрел на свою жену, тем, как он скучал по своей дочери, не видев её всего пару часов, тем, как он ставил свою семью на первое место.

   Я стал таким, каким стал, потому что видел перед собой худшие примеры. Я рос среди мужчин, для которых любовь была слабостью, а жесткость — единственным понятным языком. Я пообещал себе, что не стану похожим на них. По крайней мере, не в своей семье. И мне всегда было страшно, что однажды Леонас посмотрит на меня и убедится, что чувства делают мужчину мягким, что чтобы возродить Наряд ему придётся поставить долг выше своей семьи, и он пойдёт на это без раздумий, не желая повторять мой опыт. И хоть я всегда хотел, чтобы он стал достойным капо, в первую очередь я всегда хотел, чтобы он стал достойным мужчиной для своей жены и достойным отцом для своего ребёнка.

— Она — самое милое создание, которое я когда-либо видел, — заявил сын. — Только Мэрилле об этом не говори.

— Она всё равно ничего не понимает, — фыркнул Эмилио, закатывая глаза с тем самым выражением, которое я уже много раз видел у его дяди.

— Эмилио, — строгим голосом одёрнул его Сантино.

Я наблюдал за ними и всё ещё привыкал к мысли, что впервые стал дедушкой десять лет назад. А теперь у меня было трое внуков.

Некоторые говорят, что любят внуков больше, чем собственных детей. Я с этим никогда не соглашался. Любовь просто была разная. С детьми ты всё время балансируешь между строгостью и теплом, между правилами и пониманием, между обязанностями и желанием дать свободу. Ты отвечаешь за их жизнь и безопасность, за то, какими они вырастут. С внуками этого груза нет. Их можно было просто любить, проводить время, иногда баловать, а потом — отдавать родителям.

В жестах моих внучек, в выражении их лиц иногда проступали Анна и Беатрис такими, какими я помнил их в детстве. Эта любовь была сильной и безусловной. Та, за которую люди отдают свои жизни.

Эмилио, несмотря на тёмные волосы, всё больше напоминал мне Леонаса, когда тот был в том же возрасте. Сантино уже начинал вводить его в наш мир, и я видел, как мальчик становится внимательнее, сдержаннее, взрослее раньше времени. Но рядом с ним я старался быть не наставником. Для этого у него уже есть отец и дядя. Я хотел быть тем, к кому можно прийти без маски и без боязни завышеных ожиданий. Просто дедушкой. Просто кем-то, к кому можно всегда обратиться, чтобы напомнить себе, что есть люди, которые всегда будут тебя любить без условий.

— Думаю, нам не стоит рассчитывать на то, что вы оставите нам малышку хотя бы на пару часов? — с лёгкой улыбкой спросила Валентина.

   Я бросил на неё быстрый взгляд.

— Я бы не отказалась немного отдохнуть, — отозвалась Шарлотта, пожав плечами. — Но боюсь, ваш сын слишком гиперопекающий отец, чтобы не держать Джорджию в поле зрения дольше пары минут.

— И ничуть этого не стыжусь, — Леонас ответил с откровенной гордостью, пока Шарлотта вскинула бровь.

— А что будет, когда она вырастет и начнёт убегать от тебя? Привяжешь к себе?

   Леонас на секунду замер, и посмотрел на жену так, будто она его предала этим напоминанием.

— Я стараюсь не думать о том, что она вырастет. Потому что тогда мне придётся дать ей всю свободу, на которую я буду способен, — несмотря на свои слова, он покачал головой, будто пока отрицал их. Я хорошо мог представить его внутренний конфликт. — А сейчас... сейчас я хочу насладиться тем временем, когда она её ещё не требует.

   Разговоры за столом продолжились с небольшими, немного шутливыми перепалками. Валентина наклонилась ко мне, её губы почти коснулись моего уха.

— Мы хорошо их воспитали.

— Мы старались, — тихо ответил я, положив ладонь на её поясницу. — Но не стоит слишком часто просить их оставлять детей у нас. Скоро они начнут злоупотреблять этим, и наш дом снова перестанет быть нашим.

— Не скучаешь по нашим дорогим и любимым внукам? — она слегка дразнила меня, но в её голосе было тепло.

— Я всегда скучаю. И по ним, и по нашим детям, — признался я. — Но мне нравится это чувство, что наш дом впервые за последние тридцать лет снова принадлежит только нам.

   Дом действительно опустел. Но в этой пустоте неожиданно началась вторая молодость. Мы и раньше находили время друг для друга, хоть это всегда было украдкой, между обязанностями, за закрытыми дверями. Только теперь двери можно было не закрывать.

   Я посмотрел на Валентину и снова понял, что время над ней не властно. Я увидел все годы, которые мы прошли вместе. В ней появилась та глубина, которую невозможно подделать. Она двигалась уверенно, изящно, и это красное платье подчёркивало каждый изгиб. Я знал её тело наизусть. Я знал, где она чувствительна, как менялось её дыхание, когда я касался её талии, когда опускался ниже, когда нашёптывал ей непристойности на ухо. И всё равно каждый раз ощущал ту же искру, что и раньше. Желание к ней никуда не ушло, особенно теперь, когда мы могли быть близки без того, что нас прервут.

   Я смотрел на неё и уже видел продолжение вечера.

   Видел, как она цеплялась пальцами за мою рубашку, как кокетливо улыбалась, как я сорву с неё платье и трахну, заставив подчиниться женщину, которая никогда не подчинялась никому, кроме себя. После этого мы ляжем вместе в кровать, она прижмётся ближе ко мне и я буду вдыхать аромат её нового парфюма.

— Люблю тебя, — сказала она и потянулась ко мне за поцелуем.

— Я тебя тоже, — ответил я, притягивая её ближе.

   Музыка сменилась на более медленную. Несколько пар поднялись со своих мест. Валентина чуть повернула голову ко мне, и по одному её взгляду я понял, что мне стоило пригласить её.

   Я протянул руку, и она вложила свою без колебаний. Я держал её в объятиях, медленно двигаясь в такт мелодии. Её ладонь лежала у меня на плече, другая — в моей руке. Спустя пару минут мой взгляд скользнул в сторону коридора, где стоял ЭрДжей вместе с Беатрис в полутени. Она что-то сказала ему на ухо, потом коснулась губами его щеки и ушла дальше по коридору, вероятно, в сторону уборной. Моя челюсть непроизвольно сжалась.

— Не смотри на него так, будто планируешь убийство, — предупредила Валентина, немного прищурившись на меня.

— Это сложно, — выдохнул я. — Особенно когда перед глазами стоит заплаканное лицо Беатрис.

   Я помнил тот день слишком отчётливо. Как она пришла с чемоданом у своих ног, с красными от слёз глазами и дрожащими руками. Как она вцепилась в футболку своей матери и прижалась к ней так, будто та была якорям.

   В моей голове тогда родились самые худшие версии: от измены и предательства до принуждения и насилия. Моё тело мгновенно активизировалась до состояния убийцы. Холод застрял под кожей от мысли, что мог сделать с моей маленькой девочкой мужчина, которому я собственными руками её передал.

   Когда ЭрДжей пришёл к нам тем вечером, моим первым инстинктом было заставить его пожалеть о каждой слезе, которая скатилась по щеке моей дочери. Моё тело переполняло желание уничтожить его и всё, чем он дышал. Но я не мог. Потому что это разбило бы сердце Беатрис. Как бы сильно она не плакала из-за него, она была слишком доброй, чтобы позволить мне отомстить мужчине, которого она очевидно любила. И всё же именно я пустил его в дом. Я дал ему возможность поговорить, объясниться, бороться.

   Может быть, потому что я всё же увидел в нём решимость, упрямство, готовность не сдаваться и бороться за свою жену. Может, я смог разглядеть в его глазах то, насколько она действительно была важна для него. А может, потому что я не мог лишить свою дочь выбора, как бы мне не хотелось в этой ситуации. Мафия и так забрала у наших детей слишком многое. Я не имел права забирать у неё ещё и право решать, кого любить. И всё равно... видеть его руку на её талии после того, как он довёл её до слёз, было на гранью с желанием воткнуть в эту руку нож.

— Я понимаю, — мягко сказала Валентина. — Но они всё решили. Помирились. Нам стоит принять это.

— Мы оба знаем, что наша дочь слишком хорошая для этого мира, — я покачал головой, поджав губы. — Перед свадьбой я больше всего боялся именно за неё.

— Да, — согласилась она, её голос теперь был твёрдым. — Но доброта не означает отсутствие достоинства. Мы вложили в неё самоценность. Уважение к себе. И понимание, что она всегда может прийти к нам. Если она простила его — это не слабость. А их ссора не значит, что он перешёл грань, после которой нет будущего. Я говорила с ней. Он был холоден и отстранён, и этим обидел её. Кому, как не нам, знать эту проблему.

Я вздохнул, понимая, что Валентина, скорее всего, была права. По крайней мере, мне хотелось в это верить. Хотелось верить, что Беатрис никогда не позволит перейти с ней ту границу, которую не должен переходить ни один человек. Я видел сильных женщин. И Беатрис была одной из них. Просто когда дело касалось дочерей, страх за них иногда перекрывал разум. Знание о том, что они больше не дети, что они выросли женщинами, которые знают себе цену, умеют сказать «нет» и не путают мягкость со слабостью.

— Всё равно трудно смотреть на него без желания применить свои методы пыток, — сухо сказал я, пока Валентина тихо рассмеялась.

— Постарайся. Завтра у нас семейный ужин, — она поцеловала меня в щёку.

   Я притянул её ближе, прижимая к себе крепче, чем того требовал танец.

   Семья была не только про защиту от врагов. Иногда это было умение отпустить контроль, чему мне было трудно учиться.

— Данте, можно на минутку? — я перевёл взгляд на ЭрДжея, не заметив, как он подошёл сбоку. Он мельком посмотрел на Валентину, и по его взгляду я понял, что он не хотел бы делать из неё свидетельницу нашего разговора. Меня это насторожило.

   Валентина тоже всё поняла и вежливо кивнула, как всегда хорошо отыгрывая роль жены, место которой за спиной её мужчины. Я  коротко кивнул и отошёл с ним в сторону, где музыка звучала чуть тише.

— Беатрис пропала, — сказал он, заставив моё тело, моё сознание, мои грёбанные чувства притупиться в обработке этой информации.

— Что значит пропала? — медленно протянул я голосом, который бы никогда не узнал, если услышал бы его со стороны. Внутри у меня всё сжалось от того, что я позволил этим словам даже прозвучать в собственной голове. — Разве она не была с тобой?

— Она отошла в уборную. Её долго не было. Я написал ей — она ответила. Но когда позвонил, она сбросила. После этого связь пропала. Я обыскал всё здание. Её нигде нет.

Пульсация в висках стала тяжёлой, глухой.

Перед глазами вдруг вспыхнули обрывки прошлого. Как Беатрис в один год крепко держала меня за палец, когда училась ходить. Как Беатрис в семь лет разбила коленку, упав с велосипеда, и уткнулась мне в шею, как обычно не сдерживая своих слёз. А когда ей было двенадцать лет она как-то подошла ко мне и спросила, всегда ли я буду её защищать.

— Всегда, — пообещал я тогда, поклялся в этом своей маленькой девочке.

Я знал Беатрис. Она не была из тех, кто просто выключает телефон и исчезает. Она слишком хорошо понимала правила безопасности в нашем мире, никогда не пренебрегала ими и не стала бы играть в молчание ради какого-то каприза или случайности. Её исчезновение сразу ощущалось как тревожный сигнал.

«Её похитили», — мгновенно проскользнула эта липкая, удушающая мысль в моей голове, которой меня будто прижали к стене. С той же силой меня могло оглушить что-то звонкое, прямым ударом по черепу, но реальность была куда страшнее. Мысль о том, что моя дочь могла оказаться в чужих руках, мгновенно захватила разум, делая невозможным сосредоточиться на чем-то ещё.

Я хотел удержаться на поверхности и заставить себя надеяться на лучшее. Но опыт давно научил меня другому — быть предельно прагматичным и смотреть на происходящее без иллюзий. Я знал, в каком мире живу, и слишком хорошо понимал, чего от него ждать. Зал вдруг стал чужим. Лица вокруг потеряли привычные очертания, и каждый человек мгновенно превратился в возможную угрозу. Мне пришлось собрать всё самообладание, чтобы сохранить спокойное выражение лица и не позволить страху вырваться наружу.

— Я иду смотреть камеры, — с странным нетерпением заявил ЭрДжей. — И если понадобится, закопаю каждого ублюдка здесь, чтобы найти её.

   Я посмотрел на него внимательнее.

   Он был по-настоящему зол. Меня удивило то, что он был не просто холодный, не просто сдержанный, а именно взбешённый. И ещё больше меня удивило то, что он впервые не стал скрывать свои настоящие эмоции, по крайней мере, на публике.

— Нужно сказать Сантино, Леонасу и Рикардо. Пусть первый и последний отвезут женщин домой и усилят охрану. Мы займёмся поисками.

— Пусть Леонас едет с женщинами, а Рикардо останется, — быстро сказал ЭрДжей. Я вопросительно посмотрел на него. — У Леонаса только родилась дочь, — объяснил он. — Он не сможет сконцентрироваться.

   ЭрДжей был прав, но мне показалось, что это была не единственная причина. Вероятнее всего, ему нужен был брат рядом с ним в этот момент. Я лишь кивнул. Рикардо был не менее эффективным, и у нас не было времени для споров.

   Пока он направился к остальным, я повернулся к Валентине. Она внимательно наблюдала за нами, но изо всех сил старалась быть не настолько очевидной. Её лицо было спокойным, но я слишком хорошо знал её. В её глазах появилась тень. Возможно, материнское сердце чувствовало без слов. Я вдруг понял, что не знаю, как подойти к ней. Как сказать, что я подвёл её. Что не уберёг. Что наша дочь сейчас где-то... и, возможно, её уже используют против нас. Я медленно пошёл к ней, пока ярость глухо билась в моей груди.

— Данте? — тихо спросила она, нахмурив брови с огромным количеством вопросов в глазах.

   Я молчал. Моя рука легла на её талию, пытаясь успокоить её своим прикосновением, и проводя чуть дальше в сторону, где было намного меньше любопытных глаз.

— Данте, что случилось? — повторила она ещё серьёзнее.

— Ты сейчас поедешь домой с Леонасом и Сантино, — сказал я, не зная, как объяснить ей всё остальное. — Мне нужно остаться.

Мой голос звучал холоднее, чем я хотел. Но холод был безопаснее. Холод не выдавал паники. Это было лучше, чем если я сейчас что-то разобью, чем напугаю её и привлеку ненужное пока что внимание. Валентина прищурилась. Она знала меня слишком хорошо. Я мог обмануть партнёров, врагов, союзников, но её — никогда.

— Почему? — выпалила она. Моя жена никогда не любила неведение.

— Вэл, — моя рука на её талии стала более напряжённой. — Всё под контролем. Доверься мне.

   Мои слова вышли жёсткими, очень похожими на приказ. Я видел по вспышке в её зелёных глазах, что ей не понравился мой тон. Её ладонь легла на мою руку, которая держала её за талию, будто она собиралась оттолкнуть её.

   Я старался никогда не говорить с Валентиной таким тоном. Любовь к ней всегда удерживала меня от того, чтобы перепутать её с солдатом, которому я отдаю приказы. Она не была частью моей иерархии. И каждый раз, когда я начинал говорить с ней как с подчинённой, она без колебаний возвращала меня на землю. Валентина никогда не была покорной. В отличие от многих женщин, которые предпочли бы опустить глаза и согласиться, лишь бы не спорить, она смотрела прямо и не боялась отвечать. Моя жена не позволяла мне обращаться с ней меньше, чем с равной, и я уважал её за это даже в те моменты, когда это выводило меня из себя.

— Я доверяю тебе, — сказала она ровно. — Но это не значит, что я не хочу понимать, что происходит.

   Я тяжело выдохнул. Я любил её, и временами ненавидел за эту способность смотреть прямо в центр бури и не отступать, когда я просил об этом.

— Ты должна поехать домой с Анной и Шарлоттой, — сказал я, за чем последовала плотная тишина. Но я не мог сказать вслух то, что от меня требовалось — я был слишком слабым для этого, слишком слабым, когда дело касалось пропажи моей дочери.

— А Беатрис?

   Пауза между нами снова показалась бесконечной. Я знал, что сейчас одним предложением разобью ей сердце.

Валентина была сильной, но в вопросах детей её сила превращалась в чистую, защитную любовь. Она была матерью до мозга костей — той, кто не спала ночами, когда у детей поднималась температура, той, кто замечала усталость в их голосе даже по телефону, той, кто защищала их выбор и их интересы, той, кто готова была стать против всего мира ради счастья наших детей. И я понимал, что если Беатрис действительно в опасности, Валентина проживёт это вдвойне — за себя и за дочь. Я хотел уберечь её от этого удара, хотел взять всё на себя. Но Валентина ненавидела ложь, особенно от меня. Она скорее выдержит боль, чем позволит мне решить за неё, что ей можно знать.

— Она отошла в уборную. ЭрДжей не может дозвониться.

Она сделала шаг назад, словно потеряла равновесие, и я перехватил её за руку прежде, чем она успела отстраниться.

Валентина всё поняла сразу. Я видел это по тому, как напряглись её пальцы, как изменилось её дыхание, но она покачала головой, будто спорила не со мной, а с собой, отчаянно пытаясь не дать материнской интуиции произнести вслух то, что мы оба уже знали.

— Нет... — почти шёпотом произнесла она. — Этого не может быть.

— Вэл, послушай меня...

— Не смей говорить, что мне не нужно паниковать, — её голос дрогнул, когда она опередила любые мои попытки успокоить её. — Это моя дочь.

— И моя, — ответил я жёстче, чем собирался.

Мы замолчали, и в этой тишине будто открылся наш старый шрам. Она тяжело дышала, и я знал, что Валентина вспоминала то же, что и я. Мы уже переживали однажды пропажу близкого человека и неделями жили в ожидании звонка, в самых страшных представлениях о том, что могло случиться и какие страдания мы не могли остановить из-за чёртового расстояния.

Тогда мы каждый раз боялись подумать, что однажды на этом месте может оказаться наша дочь. Мы боялись этой мысли годами. А теперь мы оба стояли в самом центре неизвестности.

— Ты уверен, что её... — она не смогла закончить. Я прикрыл всего на секунду веки, не вынося её дрожащего голоса.

— Я уверен, что она не исчезла по своей воле, — чтобы произнести эти слова, мне понадобилось, будто на секунду покинуть своё тело, абстрагироваться от него, от своих мыслей, чувств, от всей этой чёртовой реальности. В глазах Валентины появилась боль, от которой у меня внутри снова что-то оборвалось. — Если кто-то решил использовать её, чтобы добраться до меня... — я сжал челюсть, беря её лицо в свои ладони. Мой голос выражал уверенность, в которую она просто обязана была поверить. Без её веры не было моей. — Он совершил самую большую ошибку в своей жизни.

— Данте...

— Я найду её, — пообещал я тихо, но так, что не было сомнений. — Я верну нашу девочку домой. И клянусь тебе, что никто не прикоснётся к ней без последствий.

Её глаза наполнились слезами, но она не позволила им пролиться на публике, будучи бесконечно сильной и гордой.

— Я хочу остаться, — прошептала она, и грусть в её лице сменилась на решимость.

— Нет, — выпалил я быстрее, чем она успела закончить.

— Данте...

— Нет, — твёрже заявил я. — Если это чей-то план, то ты — следующая цель. Я не буду искать дочь, думая ещё и о том, защищена ли ты.

Она замолчала. Это был аргумент, который она понимала. Понимала не потому, что боялась за свою жизнь или ставила её выше нашей дочери. В первую очередь, она боялась за то, что я буду слишком рассеян, чтобы найти Беатрис.

— Я ненавижу это, — прошептала она.

— Я тоже, — согласился я, и проводя ладонью по её волосам, коснулся её лба губами. Мне не хотелось оставлять её в таком состоянии, но мы оба знали, где сейчас лежали наши приоритеты. — Поезжай домой. Будь с Анной и Шарлоттой. Держите телефоны рядом.

— Ты позвонишь? — закусив губу, спросила она, продолжая сдерживать влагу в её глазах. Вероятно, она хотела не только скрыть свои эмоции, но и не позволить мне сломаться под её слезами, за что я был ей благодарен.

— Сразу, — пообещал ей я.

Она долго и внимательно смотрела на меня.

— Береги себя, — она провела руками по моей груди. — Не теряй голову.

— Слишком поздно для этого, — я покачал головой, невесело усмехнувшись.

— Данте, — в её голосе сквозило предупреждение не терять голову. Но я имел в виду то, что сказал.

Для этого было слишком поздно.

— Я верну её, — ещё более серьезно и уверенно заявил я, давая ей понять, что никакие её наставления быть осторожным не остановят меня от того, чтобы пойти на всё ради спасения нашей дочери.

— И вернись сам, — она крепче сжала мою руку. — Пожалуйста. Мне нужны вы оба.

После этих слов я смотрел, как она уходит, окружённая Леонасом, Сантино, Анной, Шарлоттой и Эмилио. Валентина держалась прямо, не оборачивалась, и только по тому, как она сжала пальцы на ремне сумки, я понимал, чего ей стоит каждый шаг. Она делала это ради детей и ради меня. Когда за ними закрылись двери, я позволил себе ровно одну секунду, чтобы выдохнуть и собраться с силами. А потом я отключил всё лишнее — страх, образы и любые мысли о том, что с ней могут сделать. Эмоции сейчас были роскошью, которую я не мог себе позволить, если я хотел найти свою дочь.

   Кто?

   Первая мысль возникла в голове практически автоматически — Каммора. И это был худший вариант из возможных. Между нами годами держалось напряжённое и выстраданное полное игнорирование существования друг друга. Не мир, а скорее замороженная война. Мы не трогали друг друга напрямую, но это не значит, что я перестал мечтать однажды искупаться в крови каждого каммориста. Вопрос был в другом: стал бы Римо снова действовать так сейчас? Или его сын решил доказать что-то, пойдя по его стопам? И если да — одобрила бы Серафина похищение собственной кузины, даже если никогда её не видела?

   От одной мысли, что Беатрис могут увезти туда и заставить пройти через то, через что когда-то прошли другие девушки, у меня свело челюсть. Если они попытаются повторить историю, если втянут её в этот круг насилия и демонстративного унижения... Я просто не смогу этого пережить. Но я умру не раньше, чем заставлю страдать каждого, кто когда-либо коснулся моей дочери.

   Но что-то не складывалось. Каморра никогда не действовала тихо. Они любили действовать эффектно, любили, чтобы их появление ощущали за километр. Исчезновение без заявления, без послания не было их стилем. Фамилия? Нет, они не занимались похищением девушек. Тогда кто? Кто-то выше? Кто-то ниже? Личный заказ? Попытка ударить через семью? Ошибка? Или расчёт?

   Я не знал.

   Но я узнаю.

С Рикардо и ЭрДжеем мы прошли в отдельную комнату охраны, где уже вывели записи с камер. На записи было видно, как Беатрис выходит из уборной. Она поправила волосы, задержалась на секунду и вдруг замерла у стены. Она повернула голову в сторону коридора, где камер уже не было и прижалась к стене, будто что-то услышала. Впервые мелькнула мысль, о которой я раньше не думал. А если всё произошло не по плану? Если её не выслеживали заранее? Если она просто подслушала то, что не должна была слышать?

На записи Беатрис подслушивала некоторое время, пока её, судя по всему, что-то не напугало. Она быстро оглянулась и забежала в ближайшую комнату, за которой скрылась. В следующем кадре мимо проходил Рикардо.

Мы все замерли.

И он тоже.

— Я не знал, что она там была, — выпалил Рикардо, когда заметил, как мой взгляд и взгляд его брата не отрывались от него.

Я просто кивнул, ещё не зная, что делать с этой информацией.

Видео продолжилось. Через несколько секунд в коридор вышла блондинка в красном платье. Она облокотилась на дверь, за которой пряталась Беатрис, достала телефон и начала говорить с кем-то. Потом она почти испуганно опустила телефон, глядя через плечо на дверь. Будто услышала что-то, что свидетельствовала о том, что она не была так одинока, как думала. Она открыла клатч, и достала из него ткань. Мы увидели, как она наливает на неё что-то из маленького флакона. Девушка резко распахнула дверь, откуда почти сразу постаралась выбежать Беатрис, толкнув её. Но блондинка схватила Беа, затащила обратно в подсобное помещение, и спустя минуту та уже тащила её через чёрный выход из здания.

В комнате стало одновременно холодно и жарко. Возможно, это не было связано с температурой в помещении, но у меня было ощущение, будто на меня вылили ведро ледяной воды, а потом заставили пройтись по углям.

— Кто эта девушка? — спросил я спокойно, хотя в груди всё сжималось в узел.

— Я не знаю, — ответил парень, качая головой. Его взгляд был всё так же прикован к экрану. Мы не могли узнать, на какой машине она увезла Беатрис, поскольку ни одна из камер этого не запечатлила, что означало, что может, она и не планировала никого похищать, но она точно не собиралась оставлять следы своего присутствия здесь.

— Рикардо, — прошипел ЭрДжей сквозь зубы.

   В его голосе было что-то большее, чем злость. Почти уверенность в том, что Рикардо знал больше, чем говорил. Но это было очевидно, раз он стоял в часте коридора, где не работали камеры и с девушкой, которая похитила мою дочь. Рикардо медленно выдохнул и провёл рукой по лицу.

— Я знаю только то, что её зовут Аллегра. Я действительно больше ничего о ней не знаю. Ни откуда она, ни её фамилию, ни родителей — нихрена я о ней не знаю.

   Аллегра.

   Это имя было мне не знакомо.

   Но я знал, что с этой минуты я сделаю что-угодно, чтобы узнать о ней абсолютно всё и самое важное — куда она повезла Беатрис.

ЭрДжей

— Как ты можешь нихрена не знать о девушке, которую трахаешь семь лет? — мой голос сорвался на крик, меня буквально трясло. — Ты, чёрт возьми, говорил, что любишь её!

Я не кричал ради эффекта. Это была та ярость, которая шла у меня изнутри, та злость, которая была единственной эмоцией, которая не позволяла мне развалиться. Если бы не она, я бы просто сел и перестал дышать.

Мы перевернули всё здание. Подняли записи с соседних камер, опросили охрану, персонал, гостей. Я лично разговаривал с каждым, кто мог хоть что-то видеть или слышать. Я поехал на старую стройку неподалёку, обошёл её вдоль и поперёк, проверяя каждый угол, потому что в голове не отпускала мысль, что её могли оставить там, рассчитывая, что никто не найдёт её вовремя. Домой я вернулся вместе с Рикардо глубокой ночью, опустошённый, с красными глазами и ощущением полного провала. Я прокручивал вечер снова и снова, до боли, до тошноты, до желания просто напиться и провалиться в сон, чтобы хотя бы на несколько часов перестать думать.

Но я не мог себе этого позволить.

Я не имел права утонуть в эмоциях, застрять в страхе или жалости к самому себе, потому что пока я чувствовал — я терял время. А время сейчас было единственным, чего у нас не было. Мне нужно было думать холодно, прагматично, жёстко, потому что где-то там была Беатрис, и  я знал, что она ждала, когда я её найду. Меня трясло от осознания того, что сейчас она была одна, без моей защиты и в ситуации, в которой никогда не должна была оказаться. Я не мог допустить мысль, что кто-то заставляет её страдать, трогает её, ломает, пользуется её страхом. Эта мысль была невыносимой. Если бы я позволил ей задержаться в голове дольше секунды, я бы перестал быть полезным.

А я любил её так, что иногда было трудно дышать, даже если она была той, кто научила меня этому. Любил так, что страх потерять её навсегда был сильнее любой боли, сильнее усталости, сильнее желания остановиться и просто исчезнуть хотя бы на минуту. Любил так, как любят только тех, за кого готовы умереть не задумываясь, и ради кого готовы сделать что-угодно, лишь бы они остались живы. Поэтому если бы я позволил себе сломаться, это означало бы предать её, чего я никогда бы себе не простил.

Сейчас любая мелочь могла стать зацепкой. Имя, адрес, знакомый, случайная фраза. И единственный человек в этой комнате, у которого могла быть эта зацепка, стоял передо мной.

Мой родной брат.

— Мы говорили с ней о другом, — процедил Рикардо, не поднимая глаз. — Я могу назвать все её мечты. Как она ненавидит кофе без сахара, но всё равно пьёт его. Я знаю, какие фильмы она пересматривает, когда ей плохо. Я знаю, как она смеётся, когда врёт. Но я, чёрт возьми, не знаю даже откуда она. Клянусь.

— Адрес, — перебил я, больше не собираясь делать вид, что верю ему. Я ещё держался при Данте. Держался, пока оставалась надежда найти её за пару часов. Но когда поиски зашли в тупик, а Данте и я уехали по домам ни с чем, что-то во мне сорвалось. — Фамилия. Родственники. Близкие. Всё, что ты знаешь.

— Она не любила говорить о семье.

— И ты просто принял это? — выплюнул я, как змея свой яд и шагнул ближе, нависая над ним. — Семь лет, Рикардо. Семь. И ты ни разу не подумал, что однажды тебе может понадобиться знать больше о ней?

— Я не собирался проверять её досье как подозреваемую, — огрызнулся он.

   Между нами повисла тяжёлая пауза. Хуже всего было это бессилие — момент, когда ты готов перевернуть город, но не знаешь, с какой улицы начать. Не было направления, не было точки, от которой можно оттолкнуться. Только время, которое шло против нас, и чувство, что каждая минута отдаляет её всё дальше не только от меня, но и от собственной жизни.

— Ты её защищаешь, — тихо заявил я, возможно, от бессилия. Но с каждым новым предложением мой голос подымался до срыва. — Даже сейчас. Когда видел видео, как она похитила Беатрис. Как она похитила мою жену. Девушку, которая показала мне, что такое любовь и забота. Девушку, за которую ты сам говорил мне бороться, потому что без неё моя жизнь не была жизнью. Девушку, к которой ты утверждал всё это время, что относишься, как к младшей сестре.

— ЭрДжей, — он выдохнул, прикрыв на секунду глаза с выражением агонии на лице. — Поверь, больше всего я хочу найти Беатрис. Чёрт, я отдам свою жизнь за неё без всяких раздумий.

   Я не сдержался и ударил кулаком по стене. Моей первой мыслью было то, как бы Беатрис разозлилась, если бы я каким-то образом оставил след от своего кулака на обоях, которые она подбирала несколько недель.

   И эта мысль снова напомнила мне, что её, чёрт возьми, не было рядом.

— Не ври мне, — сквозь зубы прошипел я. — Если из-за этого мы потеряем Беатрис...

   Мою фразу прервал телефонный звонок от неизвестного.

   Я кинул взгляд на Рикардо, и не задумываясь, взял трубку. Это могла быть его подружка, и судя по тому, как в его голубых глазах заиграла искра страха — он тоже подумал об этом. Она могла сказать, что Беатрис умерла или потребовать за неё выкуп, или заставить нас слушать её страдания. Но ничего из этого не могло меня остановить от моей решимости не терять ни секунды, которую я мог использовать, чтобы найти свою жену.

— Кто это? — спросил я грубо, и дальше последовали слова, которые я слышал много раз в своей жизни. Но никогда не слышал их произнесёнными этим голосом.

— Твой брат.

————————————————————————Вот и тридцать четвёртая глава 🎻

Спасибо за восемь тысяч просмотров 🫶🏻

Делитесь своими оценками и комментариями 🩵