30 глава от имени Беатрис

«Скорбь не меняет человека. Она его раскрывает.»

— Джон Грин

Тем вечером я не вернулась домой к ЭрДжею.

Но я снова уснула в его объятиях. А на утро его уже не было. Подушка рядом была смята, а одеяло аккуратно уложено возле меня так, что, проснувшись, я могла обнимать его, словно он всё ещё был здесь. Была уверена, что он сделал это намеренно, чтобы не разбудить меня. На тумбочке лежала короткая записка. Он писал, что ему нужно на работу и что он не стал меня будить. Я позволила себе вдохнуть его мускусный, мужской аромат, которым пропитались простыни, и на секунду раствориться в нём.

   За завтраком мама сразу заметила перемену во мне, а взгляд папы был настолько внимательным, что мне стало слегка неловко. Я покраснела от мысли, что он мог предположить, будто я занималась сексом с ЭрДжеем за стенкой от него. Будто он переживал, не позволила ли я телесной близости решить за меня то, что должно было решаться головой, не позволила ли я ласке стать способ удержать меня.

   Когда они всё-таки спросили, изменилось ли что-то между мной и ЭрДжеем, я сказала, что пока хочу остаться дома и что мне нужно время, но если мой муж снова появится — им не стоит его останавливать. Папа не был в восторге. Я видела это по его взгляду, по тому, как он сжал челюсть. Для него это означало снова доверить дочь тому, кто стал причиной её слёз. Но он не спорил, а только сказал, что доверяет мне, и этого пока было достаточно.

Мне важно было не вернуться сразу. Не потому, что я хотела наказать ЭрДжея, а потому что мне нужно было напомнить прежде всего себе, что я могу выбирать. Что я не обязана растворяться в нём, даже если люблю. Я хотела, чтобы он учился быть рядом со мной не через привычный контроль, а через уважение. Хотела показать, как со мной можно и как нельзя.

Так прошла неделя.

— Ты уверена, что готова переехать обратно? Ты ещё могла бы остаться здесь, — сказала осторожно мама, подходя сзади и мягко кладя ладони на мои плечи. В её голосе не было давления, но была та самая нотка материнской заботы.

   На протяжении всей недели ЭрДжей приходил ко мне каждый день, чаще всего по вечерам. Иногда мы разговаривали так, будто учились быть друг с другом заново, иногда — просто молчали. Но каждую ночь я засыпала либо рядом с ним, либо в его объятиях, как раньше. Это была моя маленькая граница, но и мой компромисс одновременно. Я не отталкивала его, но и не делала вид, что всё снова стало прежним.

Я впервые больше не чувствовала себя частью интерьера, чем-то привычным и само собой разумеющимся. Я была его выбором, за который он решил бороться, а не обязанностью, которую ему навязали. Он мог развестись со мной и выдохнуть. Забыть обо мне и найти кого-то, с кем было бы намного проще, чем со мной. Но он всё равно выбирал приходить ко мне каждый день, даже если люди, которые могли меня ему навязать — не ждали его здесь. Это придавало мне уверенности двигаться дальше. Я уже приняла решение не разводиться, поэтому мы должны были научиться жить с этим.

— Да, уверена, — спокойно ответила я. — Мы с ЭрДжеем должны начать заново. Как семья.

— Ты не обязана, — напомнил папа. Он стоял в дверях, не вмешиваясь, но и не отстраняясь, как человек, который хочет быть рядом, но не хочет решать за меня.

— Я знаю, — с благодарностью в голосе ответила я. — Именно поэтому я возвращаюсь. Это не из страха остаться одной и не потому, что меня кто-то уговорил. Это мой выбор. Мне жаль, если из-за меня вам теперь сложно смотреть на моего мужа так, как раньше. Но он взял ответственность и показал, что готов меняться. У наших отношений есть шанс.

   Я знала, что родителям будет сложнее простить ЭрДжея, чем мне. Они не видели того, что происходило между нами наедине, не слышали его признаний, не чувствовали его растерянности и страха потерять меня. Они знали только мои слёзы, только мою растерянность и невозможность говорить без всхлипов. Я не хотела рассказывать им о фотографии, не хотела усилить их тревогу и добавить к ней ещё и отвращения. Это было только между мной и ЭрДжеем.

   Мама слегка сжала мои плечи.

— Главное, чтобы ты была счастлива, — сказала она тихо. — И чтобы ты никогда не соглашалась на меньшее, чем ты заслуживаешь.

— Спасибо, — улыбнулась я.

   Я спустилась вниз с сумкой в руках. ЭрДжей уже ждал у машины. Он молча помог загрузить мои вещи, не торопя. Мне даже показалось, что его руки чуть дрожали, будто он сдерживал напряжение, которым боялся спугнуть то хрупкое перемирие между нами. Я обняла родителей у порога. Мама поцеловала меня в висок, а папа крепко прижал к себе, не говоря ни слова, но я не упустила из вида его угрожающий взгляд, направленный в сторону ЭрДжея.

   В машине с ЭрДжеем было относительно спокойно. Он молчал, иногда постукивая пальцами руль. Но я всё равно ловила себя на мысли, что в глубине души опасалась момента, когда мы переступим порог нашего дома, и всё могло измениться. Будто он стал таким внимательным и нежным только потому, что я ушла, а не потому что он был готов меняться. И как только я вернусь — он забудит о всех своих обещаниях и словах о любви. Я боялась и самого дома. Боялась, что стены там всё ещё хранят холод, боль и ту фотографию, которая навсегда отпечаталась у меня под веками.

   Но я знала, что ЭрДжей вряд ли согласиться переехать. Состояние Марии не позволяло резких перемен, и я знала, что не имела права просить его оставить этот дом. Это была часть реальности, которую я принимала вместе с ним. Возможно, в нашем новом положении он бы прислушался ко мне, но я не хотела использовать нашу ссору в своих целях.

   Когда машина остановилась у дома, мы несколько секунд просто сидели в тишине. Странно, но у меня действительно появилось ощущение, будто я вернулась домой.    — Спасибо, что дала нам шанс, — тихо нарушил тишину он.

   ЭрДжей взял мою руку, поднёс к губам и поцеловал костяшки пальцев. У меня на секунду перехватило дыхание от того, сколько в нём было нежности и искренности.

— Спасибо, что не упустил наш шанс, — я слабо улыбнулась.

— Я — счастливый ублюдок, который должен благодарить тебя до конца дней за то, что ты простила мне всё то дерьмо, которое я сделал. И поверила, что я действительно тебя люблю... после стольких недель молчания.

Люблю.

Я не знала, как скоро привыкну к его признаниям. Это было настолько сюрреалистически, настолько нереально, что казалось невозможным, как сильно моё сердце сжималось из-за этих слов.

— Это не просто, — сказала я честно. — Но я понимаю, почему тебе было так трудно. Поэтому верю тебе. Как и раньше, по твоим поступкам, — я улыбнулась, откидывая голову на спинку сиденья машины. — И по глазам.

— По глазам? — в его взгляде мелькнуло непонимание.

— Они были... отчаянными без меня, — добавила я дразняще, почти игриво, удивляясь самой себе. Возможно, так было проще справиться с волнением. ЭрДжей заметно удивился такому заявлению.

— Не дразни меня, — он приподнял брови и легонько ущипнул меня за руку.

— А то что? — дёрнувшись от его угрожающего прикосновения, кинула вызов я, не отказываясь от выбранного тона. — Забросишь меня на плечо и потащишь домой?

   Слова вырвались легче, чем я ожидала. И почти сразу я почувствовала, как щеки заливает тепло. Это не тот намёк, который я собиралась кинуть. Во мне всё ещё жило слишком много образов. Хоть я не отрицала, что желание было, но не смотря на это, тело ещё не ощущало готовности.

   ЭрДжей мгновенно заметил мою резкую тишину и покрасневшие щёки.    — В доме мама, — спокойно сказал он. — Так что точно не сегодня.

   Я кивнула, благодарная за этот простой ответ. Он меня не отверг им, но и не продолжил игру, в которую я ещё не была готова играть. Мы вышли из машины, и мысль всё равно догнала меня: а если бы мы жили отдельно? Останавливает ли его только присутствие матери или его консервативность итак остановила бы его от чего-то столь непредсказуемого?

   Я вдруг поймала себя на почти запретной фантазии о том, как он действительно забрасывает меня на плечо, как дикий зверь, который не может держать себя в руках при виде меня. Как он делает это на каком-то публичном мероприятии прямо при всех, держа ладонь на моей заднице. Я почувствовала, как мои щёки заливает жар от одной только мысли. Желание смешалось с чем-то похожим на стыд и каплей непонимания собственной реакции.

   Я всё ещё была слишком неопытной для того, чтобы отличать, что было приятной фантазией, а что я действительно была готова воплотить. Всплыли слова Лучии после свадьбы о том, как прекрасно жить отдельно, встречать мужа обнажённой, быть свободной в близости и смехе, не оглядываясь. Была ли готова к этому я? Хотел ли того же ЭрДжей? Или ему действительно было достаточно того, что у нас есть? Я не знала, и постаралась отложить эти мысли, потому что очевидно, сейчас в наших отношениях были проблемы посерьёзнее.

— Привет, — сказала Мария, выходя нам навстречу, когда мы зашли внутрь дома. Она улыбалась, но улыбка была осторожной. Было видно, что она волнуется.

— Привет, — с теплом в голосе ответила я.

— Я отнесу твои вещи в спальню, — сказал ЭрДжей, наклоняясь и целуя меня в лоб. — Ты со мной поднимешься или останешься здесь?

   Моё сердце пропустило кульбит от того, как демонстративно он проявил свою привязанность ко мне при своей маме.

— Я бы хотела попить чай на кухне, — Мария заметно расслабилась после моих слов. Я могла предположить, что ЭрДжей ей ничего не рассказывал о том, что произошло, а она, вероятно, хотела узнать хоть что-то из того, что заставило меня взять и съехать на целую неделю.

— Я как раз испекла свой фирменный яблочный штрудель, — внутри стало приятнее от мысли, что она готовилась к моему приезду.

   Мы прошли на кухню.

Я села за стол, и на секунду меня накрыло странным ощущением дома и ностальгии. Мария поставила передо мной чашку чая, аккуратно нарезала штрудель, стараясь занять руки и тем самым оттянуть разговор. Но по её вытянутой спине и осторожному взгляду, я чувствовала, что у неё было много вопросов, и она надеялась, что я заговорю первой.

— У нас были небольшие разногласия, — выпалила я, желая разрядить напряжение. — Но мы уже всё решили.

— Из-за небольших разногласий девушки обычно не уезжают на неделю к родителям, — заметила Мария мягко, но в этой мягкости всё же скользнул оттенок снисходительности.

   Я сделала глоток чая, позволяя себе паузу, чтобы не выдать того, как сильно её слова задели меня. Мой отъезд действительно скрывал куда больше, чем обычное недопонимание между мужем и женой, но говорить о фотографии я не была готова.

   Рассказать ей означало пошатнуть её веру в собственного сына. Я помнила, как Мария с тревогой в голосе говорила, что ЭрДжей иногда пугает её тем, как сильно он напоминает ей отца. Как она спрашивала меня, хорошо ли он ко мне относится, не пугает ли меня своей холодностью. В глубине души меня злили её сравнения, но я всё равно находила в себе самообладание успокоить её. И сейчас я не хотела давать ей повод снова видеть в своём сыне отражение мужчины, который когда-то причинил ей боль. Именно этого ЭрДжей всегда боялся, и я не могла подвести его.

— Ничего, — сказала Мария после короткой тишины, будто почувствовав, что задела слишком болезненную тему. — Я понимаю, что это ваше личное.

— Спасибо, — искренне ответила я, выдыхая с облегчением, когда поняла, что она не станет настаивать.

   Мы снова замолчали. Мария смотрела на меня внимательно, почти ласково, но в этом взгляде всё равно чувствовалось, что она не могла просто так закончить разговор.

— Мой сын сильно тебя обидел? — спросила она спустя где-то десять минут.

   Я снова напряглась, пережёвывая сладкий, нежный пирог. Мне хотелось одновременно защитить своего мужа от чужого осуждения, особенно от суждения собственной матери, но одновременно не обесценить собственную боль.

— ЭрДжею просто сложно свыкнуться с ролью мужа, — ответила я, выбирая каждое слово. — Но за эту неделю он очень изменился.

— Я видела, — кивнула Мария, тоже кажется, подбирая каждое своё слово. — Он закрылся без тебя. Ты должна знать, Беатрис... мужчины иногда совершают глупости. Особенно такие, как ЭрДжей. Те, кто видел слишком многое в детстве.

   Она замолчала, будто решая, насколько далеко может зайти. Я предчувствовала, что мне не очень понравится её речь.

— Я рада, что в тебе есть силы уйти, — продолжила Мария с слабой улыбкой, взяв меня за руку. В жесте, будто оказывала поддержку. — У многих женщин, которых я знаю, их никогда не было. Но как мать, я хочу тебя попросить... не оставлять его в таком состоянии одного. Женщина должна быть... мудрее. Не слишком привязываться, чтобы не позволить себя ранить. А когда мужчина крутится в мафии, — она вздохнула, — почти невозможно не раниться.

   Я слушала, ощущая странную двойственность внутри. Меня словно хвалили за силу и за характер, но одновременно подталкивали к роли, которую я не выбирала — быть терпеливой, услужливой, спасающей. Я кивнула, принимая её слова внешне спокойно, но внутри осталось горьковатое послевкусие. Будто моя сила была уместна лишь до тех пор, пока не мешала мужчине. Я понимала, что Мария говорила так, как когда-то научилась выживать сама. В её глазах она, наверняка, давала мне самый ценный совет в моей жизни. Но мне хотелось верить, что женская мудрость может быть и в том, чтобы не предавать себя.

   Я допила чай, доела штрудель и поблагодарила её. Мысли ещё долго не отпускали, но я не позволила им укорениться. Хоть мы и жили все вместе, мои отношения с ЭрДжеем оставались нашей территорией. Никто не видел его таким, каким он был рядом со мной. И точно так же никто не знал меня так глубоко, как знал он — со всеми сомнениями, страхами и противоречиями. Поэтому было логично, что чужие оценки со стороны, даже продиктованные заботой, не могли уловить нашу динамику. Их советы были обусловлены собственной проекцией, собственным жизненным опытом, а не действительным пониманием того, что нам было сейчас необходимо.

Наверху я разложила вещи с чемодана, а вскоре ЭрДжей предложил посмотреть фильм, что удивило меня и на что я согласилась с энтузиазмом. Он принёс большую миску попкорна, а я выбрала романтическую комедию. Мне хотелось чего-то лёгкого и ненавязчивого. Он посмотрел на экран с сомнением, но лёг рядом, поставив миску между нами. Я наблюдала украдкой, как он сначала держался отстранённо, а потом всё чаще смотрел то на экран, то на меня, будто проверяя, рядом ли я. Это было странно приятно. В какой-то момент его рука легла мне на плечо, и я не отстранилась, а наоборот — прижалась ближе.

   День прошёл спокойно и по-домашнему. Когда уже третий фильм подошёл к концу и за окнами стало темно, мы приняли душ, я переоделась в свою кремовую ночнушку и мы лежали лицом друг к другу на кровати. Его губы приблизились, мы слились в поцелуе, его ладонь легла мне на щёку в простом, почти невинном жесте, от которого перехватило дыхание. Поцелуй был нежным, неглубоким. Его рука скользнула ниже к плечу, потом опустилась к талии и задержалась на пояснице.

   И именно в этот момент перед глазами вспыхнула та фотография, в которой его рука была не на мне.

   Тело среагировало раньше, чем я успела что-то осмыслить. Я едва заметно напряглась, но этого оказалось достаточно, чтобы его ладонь замерла. Наши взгляды встретились и его был на удивление спокойный. Он просто остался лежать рядом, чуть подняв руку снова до моей талии. Тепло его прикосновений всё ещё ощущалось на коже, но мышцы не отпускали, будто внутри включился какой-то старый, упрямый защитный механизм.

— У меня перед глазами всё ещё та фотография, — тихо призналась я, чувствуя, как внутри поднимается вина за то, что я не могу просто отпустить то, чего даже не было в реальности.

— Я не давлю, — так же тихо ответил он.

— Я знаю, — я глубоко вздохнула, борясь с смешанными эмоциями в груди. — Мне просто нужно ещё время. Может быть, завтра или чуть позже у нас получится.

— Я же сказал, что не давлю, — повторил он спокойно. — Мы будем идти в своём темпе.

В его голосе не было ни ожидания, ни скрытого требования. И всё же я бы легко приняла его тон за равнодушие, если бы не слишком очевидная реакция его тела в боксерах. Ситуация вызывала укол разочарования в груди. ЭрДжей без сомнений хотел меня. И я достаточно очевидно реагировала на его прикосновения. Но тело ещё находилось, будто в ожидании следующего удара.

Меня злило, как нелепо это выглядело. В моей голове было столько реальных причин злиться на него, но тело отзывалось не на это, а на изображение, которого не существовало в реальности. На картинку, созданную специально, чтобы пошатнуть нашу семью. Осознание, что кто-то выбрал меня, как самое слабое и уязвимое место в нашей семье, было, мягко говоря, неприятным. Но осознавать, что их методы действительно сработали — было невыносимо.

— Но я тоже этого хочу, — призналась я, наконец. Мне не хотелось, чтобы он думал, что у меня пропало к нему желание. — Просто... тело пока слишком враждебно к тебе относится. Оно помнит раньше, чем голова успевает объяснить, что всё иначе.

Он кивнул, принимая это без раздражения и без попытки что-то доказать мне. Его рука так и осталась на моей талии, не двигаясь дальше, но давая понять моему телу, что его прикосновения — не угроза. В его абсолютном принятии моих реакций и чувств было больше уважения и заботы, чем в сотне правильных слов.

Я переложила голову ему на грудь, позволяя себе просто слушать, как бьётся его сердце. Я расслаблялась, растворяясь в его тепле, но мысли всё равно сами по себе возвращались к фотографии и образам вокруг неё. Я верила, что ЭрДжей был верен. Но это фото, даже если и было ненастоящим, стало будто физическим доказательством того, как ЭрДжей жил до меня — то, о чём я предпочитала не думать слишком часто.

   Это дало не просто абстрактную мысль, а картинку в голове, как его руки могли лежать на другой женщине, как другая женщина могла сидеть на его коленях так, будто это норма, как его желание существовало не только для меня и как эти губы касались не только моих за всю жизнь.

— Ты один или два раза сказал, что твои руки никого не трогали с момента помолвки, — внезапно вспомнила я, удивившись, как до этого предпочитала игнорировать эти слова. Возможно, я слишком была убеждена, что что бы он не сказал было ложью, а может, я не хотела слушать никого, кроме себя. Проще было держаться за боль, чем позволить себе сомнения в ней.

— Да, — ответил он без паузы.

— Это правда? — переспросила я, всё ещё не до конца доверяя тому, что он тогда не был готов сказать всё, что угодно с целью успокоить меня.

— Да.

Я подняла голову и посмотрела на его спокойное, уверенное выражение лица.

— Но почему? — спросила я с плохо скрываемым удивлением в голосе. — Тебя же тогда ещё не ограничивал брак со мной.

— Я уже был обещан тебе, — просто ответил он, будто я могла догадаться и сама. — И не хотел осквернять это другими женщинами.

Я снова уложила голову ему на грудь. Он сказал это так буднично, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. Но мы оба знали, что это было не так. Я слишком часто слышала истории о мужчинах мафии. Почти все они пользовались любой возможностью, которую им предоставлял наш мир, ради удовольствия, разрядки или просто из чувства вседозволенности. Это оправдывали статусом, воспитанием, удобной фразой о том, что «мужчинам нужно больше».

   Я не думала, что мужчинам «нужно больше» — мне казалось, что разницу создали не природа, а воспитание. Женщин слишком долго приучали стыдиться собственного желания, а мужчин почти не учили замечать партнёршу.

   Мужское влечение называли естественным, а женское — неловким и вторичным. Из этого и вырос миф о том, что секс — базовая потребность одних, которой нередко оправдывали мужские измены, и нечто второстепенное для других. Хотя на деле многие женщины не искали интим вне отношений не потому, что в их природе было оставаться верной одному мужчине всю жизнь, а просто потому, что без опыта удовольствия и с запретом на познание собственного тела они действительно не видели в нём смысл.

Но я знала и другое, что иногда мужчин действительно «исправляла» семья, хотя чаще это так не работало. Поэтому мысль о том, что ЭрДжей оказался из тех, кого не нужно было удерживать и контролировать, отзывалась во мне странным, тёплым чувством. Может быть, он выбрал меня задолго до того, как смог назвать это вслух. Я никогда не хотела никого, кроме него. Но у меня, по сути, и не было выбора, ведь для меня другие мужчины всегда были под запретом. А у него запретов не было. И всё же он выбрал меня. Не потому, что должен, а потому, что хотел.

— Как же это пережил Рикки на твоём мальчишнике? — спросила я с тихим смешком, чувствуя странную лёгкость и спокойствие внутри.

— Ему было очень одиноко в компании меня и твоего брата, — намёк на улыбку проскользнул в его голосе.

   Я усмехнулась, представляя эту картину, и тут же подумала о Леонасе.

Точно, Леонас. Он бы точно не оценил, если бы ЭрДжей провёл последнюю неделю перед свадьбой так, как это принято у многих.

— Дело не в Леонасе, Беатрис, — опередил ЭрДжей любые мои возможные сомнения. Доверие действительно стало тем, что нам приходилось не возвращать, а выстраивать заново.

— Я верю тебе, — вопреки всему заявила я, и он заметно расслабился.

Но мысли всё равно упрямо возвращались к этой дурацкой фотографии, которая слишком явно отображала его прошлое. К этой вседозволенности, которая окружала мужчин его мира, будто право по умолчанию. К вопросу, который я не хотела задавать, ведь абсолютно не имело значения, что делал ЭрДжей в своём прошлом, как свободный, взрослый мужчина, и всё же я не могла не задать.

— Ты был таким же, как Рикардо? — тихо спросила я. — Ну... в плане женщин?

   Я услышала, как он вздохнул.

— Они — прошлое, Беатрис, — ответил он спокойно и уверенно. — И я не хочу, чтобы мысли о них вообще занимали твою голову. Ты — моя жена. И я люблю тебя.

Слова согрели и одновременно вызвали сложное чувство. Я не хотела быть «выше», чтобы кто-то другой автоматически становился «ниже». Я просто хотела быть единственной и без сравнений.

— Я понимаю, — ответила я после паузы. — Я никогда не хотела знать подробностей. Было бы глупо обижаться на то, что ты не остался девственником к тридцати годам, особенно когда у тебя не было никаких запретов. Просто... после всего, что случилось, моему телу нужно больше уверенности.

Я замолчала, затем добавила, почти шёпотом:

— Только, пожалуйста, не ври ради этого.

— Не буду, — ответил он сразу. Ему понадобилось время, чтобы сформулировать правду, и я не винила его в этом. Мне не хотелось случайно услышать лишние подробности. — У меня было намного меньше партнёрш, чем у среднестатистического мафиози.

— Почему? — спросила я, подняв голову.

Признание удивило меня, хоть я, конечно, не имела понятия, сколько сексуальных партнёрш имел среднестатистический мафиози.

— Потому что меня никогда не интересовала сама охота. Все эти эмоции, игра, погоня — это не про меня. Да, у меня был опыт. Но это была просто разрядка, не больше. Я не искал в этом близости. Поэтому нет, я не был таким, как Рикардо.

Он осторожно коснулся моего лба, затем заправил прядь волос за ухо медленно, почти бережно. Так, что моё сердце пропустило кульбит.

— Ты — единственная, о ком я забочусь. Единственная, чей лоб я целую, чью руку держу, с кем мне важно просто быть рядом... единственная, кому я делал приятно своим ртом, — на этой информации у меня чуть не отвисла челюсть. Его мастерство никогда не вызывало у меня сомнений, что ЭрДжей долго и упорно учился использовать всю магию своего языка на других до меня. Но узнать, что я была первой? Во мне вспыхнул порыв поцеловать его, но он продолжил. — Я никогда не делал ничего лишнего, чтобы затащить женщину в постель. Поэтому у меня с тобой так же много первого, как и у тебя со мной. И для меня это действительно ценно.

Мы замолчали.

   Факт того, что во многом я была для него тоже первым опытом, был неожиданным и согрел изнутри. Это было похоже на заслуженное чувство особенности, будто между нами действительно существовала граница, которую он никогда не пересекал ни с кем другим. Возможно, его консервативность и правда не была недостатком. В ней было умение различать, где было одно из многих, а где — единственное и настоящее.

Я позволила себе закрыть глаза. Усталость мягко накрыла, снимая напряжение, которое я держала слишком долго. В этом почти сонном состоянии защита ослабла сама собой. И именно тогда я сказала то, что всю неделю удерживала внутри, боясь, что эти слова сделают меня слишком открытой, слишком уязвимой перед ним. Но разве любовь не стоила риска?

— Я тоже тебя люблю, — пробормотала я, почувствовав, как он крепче прижал меня к себе, словно боятся отпустить вместе с этими словами.

***   На следующее утро мне позвонила Лучия почти одновременно с тем, как Леонас позвонил ЭрДжею.

   На момент мне показалось, что поводом звонка последнего было то, что Шарлотта, наконец, родила, что должно было случиться со дня на день, но каково было моё удивление узнать, что моя лучшая подруга и мой брат позвонили с совершенно одинаковых причин.

   Себастьян умер.

   После недели, которую он провёл в больнице, кто-то отключил его ночью от аппарата искусственного дыхания. Я почти мгновенно подскочила с постели, тупо глядя в свой телефон. Я почти не знала Себастьяна. Мы виделись мельком, пересекались на семейных ужинах, официальных мероприятиях, где он всегда казался чужим и неприятным, слишком самоуверенным, слишком жестоким, что я так же знала из рассказов Лучии. Я помнила, как несколько раз сама подруга говорила, что надеется, что его подстрелят на каком-то из заданий и он больше не вернётся домой.

   Я не плакала, но и не испытывала никакого облегчения от того, что подобный человек умер. Разве можно испытать облегчение в чей-то смерти? Была уверена, что да, но особенности моего характера не позволяли мне этого прочувствовать. Больше я чувствовала себя виноватой за эту отстранённость и за отсутствие настоящего горя.

   Будто обязана была чувствовать больше, глубже, ведь человек, которого я знала лично, лишился жизни, но никак не могла. Преимущественно, во мне всё же было сильное переживание за подругу. Хоть она сама не очень любила своего брата, всё же мысли часто отличались от столкновения с реальностью.  

ЭрДжей почти сразу уехал. Его лицо стало каменным, непроницаемым. Я задавалась так же вопросом, что чувствовал он, ведь они работали с Себастьяном вместе и мне всегда казалось, что члены мафии — это как определённое братство, в котором каждый готов умереть друг за друга. Он коротко сказал, что вернётся позже, поцеловал меня в лоб и исчез за дверью. Дом снова стал слишком большим и слишком тихим.

   Поэтому я решила, что лучшее, что я могу сделать — поехать к Лучии, чтобы поддержать её или просто посидеть молча, если ей нужно. Но она неожиданно ответила, что хочет побыть одна. Я нахмурилась, ведь это было абсолютно на неё не похоже. Лучия всегда справлялась с болью через разговор, через присутствие других. Она была из тех, кто предпочитал отвлекаться вместо того, чтобы погружаться в свою боль. Её просьба не приезжать только усилила моё беспокойство, но я уважила её границу, хотя внутри всё протестовало.

День тянулся странно. Мысли возвращались к одному и тому же — к факту смерти. Не к Себастьяну как человеку, а к самой идее, что кто-то решил за него, когда именно он должен перестать дышать. Это было пугающе даже в отрыве от его поступков и репутации. Я думала о его родителях. О том, что для них он был не монстром и не просто именем в чужих историях, а сыном. Наследником. Продолжением рода. Каким бы он ни был, они потеряли ребёнка — взрослого, испорченного, но всё же своего ребёнка.

С наступлением темноты меня накрыло ещё сильнее, но к счастью ЭрДжей уже пришёл. Выражение его лица не изменилось с самого утра, но к нему можно было добавить ещё слово «усталость».

— Тебе подогреть ужин? — спросила я, желая проявить заботу и проверить, насколько сильно повлияла на него утренняя новость. Будет ли он отстранен, нуждаться в одиночестве или наоборот — желать моей компании.

— Не стоит, я перекусил в кафе с твоим братом, — он лишь покачал головой, внимательно посмотрев на меня. — Ты как? Какие-то новости от Лучии?

— Я хотела к ней поехать, — я вздохнула, подходя ближе к нему так, что между нами оставалось расстояние вытянутой руки. — Но она сказала, что хочет побыть одна.

Я искренне надеялась, что Арналдо действительно был тем, кто мог её поддержать в эту минуту. Я знала, что они любили друг друга. Лучия призналась в этом где-то через полгода после того, как они поженились. И всё же оставлять её одну в таком состоянии было противоестественно, ведь мы с детства привыкли быть рядом друг для друга. Но мы взрослели, и я была рада, что больше не была единственной её опорой. Она заслуживала хороших и надёжных людей возле себя.

Мой взгляд, видимо, задержался на ЭрДжее чуть дольше, чем следовало. Я искала в нём трещину, знак, что всё это задело его сильнее, чем он позволял себе показать. Всё же, он знал Себастьяна намного лучше, чем я.

— Не стоит смотреть на меня так обеспокоено, Беатрис, — мягко сказал он, словно прочитав мои мысли. Его ладонь легла мне на щёку. — Я больше переживаю о твоём состоянии. Ты достаточно чувствительная.

— Я в порядке, — ответила я честно, хотя не до конца была уверена в этом. — Просто волнуюсь за подругу.

ЭрДжей кивнул, понимая.

— В любом случае вы встретитесь скоро на похоронах, — возможно, он считал эту фразу успокаивающей, но мне кажется, было очевидно, что я не была фанатом подобных мероприятий. Хотя, вряд ли кто-либо в мире любил ходить на похороны. В любом случае, там я знала, что не смогу долго хвастаться своим самообладанием.

— Уже известна дата?

— Послезавтра.

Больше говорить мне не хотелось. Я просто шагнула к нему и обняла, уткнувшись лбом в его грудь. Он сразу крепко обхватил меня в ответ. Мы стояли так долго, позволяя тишине сделать за нас то, на что не хватало слов. Мне нужна была эта близость, ощущение некой устойчивости.

Мы молча пошли в спальню, и с чувством безопасности я уснула. *** Через пару дней мы пошли на похороны.

Я выбрала чёрное, закрытое, облегающее платье, заплела высокий, тугой хвост и нанесла едва заметный макияж, чтобы спрятать покрасневшие щёки и глубокие синяки под глазами. Над Чикаго нависла серая, тёмная туча. Будто погода сама передавала атмосферу и внутреннее настроение многих вокруг.

Мужчины держались сдержанно, почти одинаково — прямые спины, каменные лица, короткие кивки вместо слов соболезнования. Многие женщины вели себя так же тихо и корректно, как и прописано в негласных правилах Наряда напротив строки «эмоции». Оглядевшись, я заметила Леонаса. Он стоял чуть в стороне, с напряжённо сжатой челюстью и явным недовольством во взгляде. Я знала причину: Шарлотта должна была родить ещё пару дней назад, и каждый лишний час, который он проводил не с ней — выводил его из себя. Вся его ненависть к происходящему отражалась в его холодном блеске.

И только мать Себастьяна и Лучии выбивалась из этой общей картины. Она плакала взахлёб, не скрываясь и даже не пытаясь взять себя в руки. Её плечи подрагивали, лицо было искажено болью, и моё сердце разрывалось от желания хоть как-то утешить её, но я не думала, что обладала такими полномочиями. Муж бросал на неё раздражённые, неодобрительные взгляды, словно её слёзы были не выражением утраты, а их семейной слабостью.

— Мой сын! Мой единственный сын! — восклицала она. — Мой единственный ребёнок!

Я дёрнулась на этой фразе, сказанной в порыве горя. Не думаю, что она в самом деле понимала и думала над тем, что говорила.

   Но мне всё равно стало очень неприятно от этих слов, ведь я знала, что Лучии пришлось всю жизнь прожить в роли второсортного ребёнка. Она считалась разменным материалом, домашней прислугой, вещью, которую нужно передать другому мужчине для укрепления власти. Себастьян? Он был наследником, будущим, долгожданным ребёнком, первенцем — всем тем, за что его боготворили родители и что даже не было его заслугой. Несмотря на внутреннюю неприязнь, мне всё равно было жалко эту разбитую женщину передо мной. Я впервые видела её такой. Обычно она напоминала ледяную статую, контролирующую каждое своё движение. И от этого контраста внутри у меня что-то болезненно дрогнуло. На глаза сами собой навернулись слёзы, но не из-за её сына — не из-за человека, о котором я знала не самое лучшее, а из-за её горя. Из-за матери, потерявшей сына, даже если этот сын был далёк от образа хорошего человека. Потеря от этого не становилась меньше.

Я заставила себя сглотнуть и удержать выражение лица. Мне нужно было подойти к Лучии, и я не хотела, чтобы она увидела меня рассыпающейся.

— Как ты держишься? — спросила я подругу тихо, не зная, уместен ли вообще этот вопрос.

Она стояла в чёрном, траурном платье возле Арналдо. Чёрная повязка придерживала её волосы на голове, которые её муж бережно поправлял. Её лицо было бледным, взгляд — расфокусированным, словно она смотрела не на людей вокруг, а куда-то сквозь них. Но она не плакала.

— Я даже не знаю, что сказать, — она слегка пожала плечами. — Люди подходят ко мне, выражают свои соболезнования. А у меня внутри... пусто, — она отвернулась в сторону, глядя на себя в отражении окна дома. Будто пыталась напомнить себе о собственном существовании. — Я... Себастьян избивал меня в детстве. Особенно когда родители просили его «воспитать меня». Они считали, что так он научиться держать женщин в узде.

Слова прозвучали буднично, и от этого звучали ещё страшнее. Я бы очень хотела, чтобы ни один ребёнок никогда не столкнулся с насилием. Мою грудь заполняло ещё больше противоречивых эмоций из-за происходящего.

— Я пытаюсь заплакать с самого утра, — продолжила Лучия. — Но у меня не получается. И я чувствую себя ужасно из-за этого. Потому что... он всё равно был моим братом. Я всегда хотела, чтобы он относился ко мне так, как об этом пишут в книгах или снимают в сериалах. Чтобы он любил меня, защищал, угрожал парням вокруг меня, — последнюю фразу она произнесла с сухим смешком, но всё же её глаза заблестели.

   Вероятно, не из-за самой смерти Себастьяна, а скорее из-за смерти её надежды когда-то действительно иметь любящего, заботливого старшего брата.

Арналдо мягко сжал её руку.

— Ты не ужасная, — сказал он мягко, опуская губы на её висок.

— Арналдо прав, — кивнула я, соглашаясь с ним всем своим существом. — Любые твои эмоции — нормальны. Или их отсутствие тоже. Ты ничего не обязана чувствовать «правильно». Я всегда буду рядом, когда тебе это понадобится.

— Спасибо, — с дрожащей улыбкой ответила она, крепко сжав мою ладонь.

В этот момент к нам подошёл ЭрДжей. Он остановился рядом, не вторгаясь в пространство, и мягко положил ладонь мне на плечо. Жест был сдержанным, почти формальным, но в нём чувствовалось тепло и поддержка.

— Мои соболезнования, — сказал он сдержанно, обращаясь к Лучии.

Она кивнула, принимая слова без привычной светской маски.

— Ты хочешь, чтобы я осталась с тобой? — спросила я, наклоняясь чуть ближе. Она на секунду прикрыла глаза, будто взвешивая мой вопрос.

— Всё в порядке, — ответила она. — Если честно... мне хотелось бы провести этот день в одиночестве. Но, к сожалению, это невозможно.

Я понимающе кивнула и сжала её ладонь ещё крепче.

— Я буду рядом, когда тебе это понадобится.

Она благодарно посмотрела на меня.

Дорога проходила, как в тумане. Я смогла осознать всю тяжесть происходящего только тогда, когда мне пришлось подойти ближе, чтобы проститься с телом. Я остановилась у гроба, и именно в этот момент что-то внутри меня дрогнуло. Не потому, что я скорбела по Себастьяну, как по человеку. Я не могла назвать это горем. Скорее, это было естественной реакцией тела на столкновение с смертью как таковой. Столкновение с телом, в котором больше ничего не жило. Его лицо было неподвижным, с застывшими чертами, на которых ещё угадывались синяки и следы травм.

   Самое страшное заключалось даже не в них, а в осознании, что в момент, когда его жизнь оборвалась, он ничего не понял. Он не контролировал ни исход, ни боль, ни конец. Его существование оказалось в руках других людей и от него самого больше ничего не зависело.

На секунду мне даже показалось, что, возможно, это было своего рода милосердие. Но стоило взглянуть внимательнее, и эта мысль исчезла, ведь следы на теле говорили о том, что последние дни он всё же прожил в боли. Эта реальность накрыла меня слишком резко. Слёзы неожиданно подступили, нарушая все негласные правила приличия. Я пыталась сглотнуть, чтобы удержать их, но глаза защипало, моё дыхание сбилось, и я поняла, что проиграла своей попытке контролировать ситуацию.

ЭрДжей заметил это мгновенно. Он шагнул ближе, встал чуть впереди, словно инстинктивно заслоняя меня от посторонних взглядов, и мягко увёл в сторону. Мы отошли вместе с остальными, смешавшись с медленно движущейся толпой к выходу с кладбища, и только тогда я позволила себе выдохнуть, чувствуя, как слёзы всё же скатываются по щекам.

   Воздух был холодным, и я поёжилась. ЭрДжей, не говоря ни слова, снял пиджак и накинул мне на плечи.

— Надень, — коротко сказал он. — Здесь холодно.

Ткань была тёплой, пропитанной его запахом, и это неожиданно заземлило меня. Когда мы дошли к нашей машине, он наклонился ко мне.

— Ты в порядке?

— Насколько это возможно на похоронах, — ответила я честно.

Он помолчал пару секунд, затем сказал тише, с ноткой жёсткости, которую не пытался скрыть:

— Тебе не стоит плакать о таком ублюдке, как Себастьян, — его слова заставили меня поднять голову. — Он не достоин твоих слёз.

— ЭрДжей... о покойных либо хорошо, либо ничего, — выдохнула я, покачав головой.

   Он тоже вздохнул, явно сдерживая себя.

— Ты сама знаешь, что он не был хорошим. Ни со своей семьёй, ни с кем-либо ещё.

— Знаю, — ответила я спокойно. — И я не могу сказать, что вернусь домой и впаду в траур из-за его смерти. Но сама атмосфера похорон... она давит. Эти люди, этот ритуал, чужая боль вокруг. Я ничего не могу с собой поделать.

Он посмотрел на меня внимательнее, будто видел чуть глубже, чем обычно. Потом наклонился и легко поцеловал меня в лоб.

— Ты действительно слишком хорошая для этого мира.

Его слова не были комплиментом в привычном смысле. В них было одновременно и восхищение, и тревога, будто он говорил это не мне, а самому себе, заранее зная, что мир редко бывает бережным к таким, как я.

Мы уже сидели в машине. Дверь закрылась с глухим звуком, отсекая шум голосов и траурную суету. Рикардо с Марией ехали в другой машине.

   ЭрДжей завёл двигатель, его лицо снова стало собранным, почти каменным. Таким я знала его после работы, после встреч, о которых он никогда не рассказывал подробно. Мне не хотелось, чтобы разговор снова крутился только вокруг меня. Я слишком хорошо знала, как он умеет задвигать собственные эмоции куда‑то глубоко, туда, где они не мешают быть сильным и хладнокровным. Может, ему было сложнее, чем он показывал.

— Как ты? — спросила я тихо. — Ты всё‑таки знал его ближе, чем я.

Он не сразу ответил, когда вырулил с парковки.

— Я никогда не чувствовал к нему симпатии, — наконец сказал он ровно. — Я здесь, потому что должен быть. Не больше.

Я закусила губу. Меня иногда удивляло то, каким безэмоциональным и холодным мог быть ЭрДжей. Он всегда старался показывать мне другую сторону себя. Настолько, что я порой забывала, каким он становится в мире за пределами нашего дома. В мире, где не было места сомнениям или жалости. И я не знала, как к этому относиться, пугало ли меня это или, наоборот, внушало странное чувство защищённости.

   ЭрДжей был жёстким, местами даже жестоким, но он не мог просто быть другим, если хотел выжить — я понимала это.

— Ты выяснил, кто мог быть убийцей? — осторожно продолжила я.

— Нет, — он заметно напрягся. — И именно это мне здесь не нравится. Убийцы часто возвращаются на место преступления или на похороны. Я не хочу рисковать тобой.

Я почти по инерции посмотрела в зеркала машины, и тут же почувствовала, насколько этот образ мышления был для меня чужим. Для меня похороны были про утрату и скорбь, а для него — ещё и про угрозу.

— Ты думаешь, это кто‑то из своих? — спросила я.

— Я не знаю, — честно признался он. — Но мы узнаем. Скоро.

Я осторожно положила ладонь ему на руку, которой он держал руль, переплетая пальцы с его, и чуть придвинулась ближе, опираясь головой ему на плечо. Я не понимала его мир до конца. Его жёсткость, эту постоянную готовность к опасности, привычку думать наперёд. Но я принимала его таким, если его холод не становился частью нашей семейной жизни. Не пыталась смягчить или переделать — просто была рядом.

   Машины одна за другой останавливались у входа ресторана, официанты в чёрных жилетах молча распахивали двери. Всё было организовано безупречно, накрытые столы выглядели идеально. Внутри было странное ощущение из-за того, что смерть человека будто была поводом для перфекционизма. Я всё ещё держала в голове Лучию, мысленно проверяя, где она, не нужна ли ей помощь, не слишком ли много для неё сегодня. И только усевшись за длинный стол, накрытый белоснежной скатертью, я вдруг заметила своих кузена и кузину.

   София и Сэмюэль сидели чуть поодаль. Рядом с Софией был Данило — её муж, бережно положивший ладонь ей на спину. Она была беременна, и даже под строгим, чёрным платьем это было заметно. Сэмюэль склонился к Эмме, своей жене, которая сидела в инвалидной коляске. Он что-то тихо говорил ей, а она улыбалась. Напротив сидели Инес и Пьеро, которые с улыбкой смотрели на своих детей, несмотря на общую атмосферу. Их счастье было выстраданным, но была уверенна, что они, наконец, нашли свой покой — в счастье их детей и в ожидании внуков. — Хочешь подойти к ним? — спросил ЭрДжей, проследив за моим взглядом. Я слегка улыбнулась его проницательности.

— Да, у нас не так много возможности увидеться.

Не могу сказать, что у нас Сэмюэлем и Софией были плохие отношения. Просто они жили далеко, а я была намного младше их по возрасту, из-за чего им было неинтересно со мной и их семья была часто занята своими проблемами и своим горем после того, как их старшая дочь Серафина сбежала ещё до моего рождения. Но теперь семья Мионе, будто заново училась дышать. София вышла замуж и была беременна. Если раньше я не помню ни единого семейного ужина, где я могла бы застать Сэмюэля, потому что он всегда был занят работой, сейчас он всё больше времени проводил вместе с семьей, особенно со своей женой. Я искренне была рада за них.

Но трудно было возразить, что между нами не было той близости, что связывала меня с Анной или Леонасом. Даже с Лучией нас связывало больше, хоть мы не были родственниками.

— Привет, — сказала я, когда подошла к ним.

   София посмотрела на меня и грустно улыбнулась.

— Жалко, что мы встретились впервые за пару месяцев при таких обстоятельствах.

— Мне тоже, — ответила я искренне.

   Я невольно задержала взгляд на её животе.

— Ты узнала пол ребёночка? — спросила я, а София тихо усмехнулась.

— Малышей, — ошеломила меня она. — Это мальчики-близнецы.

— В два раза больше счастья, — сказала я, и сама удивилась, как легко это прозвучало.

   Иногда меня пугало то, как моё желание иметь детей росло в геометрической прогрессии. Меня удерживало лишь то, что наши отношения с ЭрДжеем сейчас были слишком шаткими для такого шага. К тому же, я хотела хоть немного поработать в школе и была уверена, что ЭрДжею понадобиться время прежде, чем он примет решение стать отцом. У него были свои травмы на этот счёт.

— Спроси меня об этом после их рождения, — с иронией ответила она. — И мы узнаем, во сколько раз больше счастья это на самом деле.

   Я улыбнулась и повернулась к Эмме и Сэмюэлю.

— Вы летали в Канаду на прошлой неделе? — спросила я, вспоминая обрывки разговоров.

— Да, — ответила Эмма. — У Сэмюэля наконец выдалась свободная минута на работе.

   Сэмюэль кивнул, сжав её руку.

   Я была рада видеть их такими счастливыми. Это на секунду отвлекло меня от происходящего.

————————————————————————Вот и тридцатая глава🎻

Делитесь своими оценками и комментариями  🩵