29 глава от имени ЭрДжея и Беатрис

«Я не понимаю, почему это называют разбитым сердцем. Такое чувство, что и все кости сломаны тоже»

— Джаред Лето

Беатрис

   Я действительно собиралась дождаться вечера.

   Но пока я сидела в спальне, окно оказалось открытым и сквозь него я услышала голоса своего мужа и Косимо. Я не собиралась подслушивать, но всё равно услышала, как ЭрДжей отдал явный приказ держать меня дома, даже если я захочу уехать. И в этот момент внутри меня что-то щёлкнуло. В его словах не было ничего, кроме доминирования, властности и контроля. И даже он был адресован не мне, а Косимо, потому что в мире ЭрДжея меня можно было не спрашивать. Я стояла, не двигаясь несколько минут, и чувствовала, как сомнение в увиденном, которое ЭрДжей успел во мне посеять своей пламенной речью, выгорало дотла.

Я не была пленницей.

Не была жертвой. Не была вещью, которую можно оставить под присмотром, пока хозяин не вернётся домой.

   Если бы он был невиновен, он бы не стал этого делать. Если бы он был уверен в своих доказательствах, зачем просить Косимо не выпускать меня? Очевидно, что это был страх потерять контроль и время. Время, чтобы подготовить оправдания, доказательства, версии, в которые я поверю. Если бы ему нечего было скрывать, он бы не боялся, что что-то заставит меня уехать, ведь был бы уверен в том, что я останусь. Его просьба сказала больше, чем любая фотография.

   Чувство решительности охватило меня. Я не хотела ссориться с Косимо и не собиралась втягивать его в то, что происходило только между мной и ЭрДжеем. Я просто написала записку, объяснив, что еду туда, где мой дом, а не тюрьма. Затем выскользнула через окно вместе с сумкой, потом взяла чемодан, разблокировала ворота кодом, который не раз видела, как вводит ЭрДжей, чтобы система не зафиксировала чужого вмешательства, заказала такси и уехала к родителям.

   Но по дороге я не сдержалась, и снова начала плакать, глядя вслед отъезжающему особняку. Он выглядел так, будто вырывал из меня кусочек моей жизни — жизни, в которой я успела побывать и самой счастливой, и самой разбитой.

— Беатрис?

   Родители явно не ожидали увидеть меня на пороге собственного дома заплаканной, с сумкой и чемоданом, что свидетельствовало о том, что я возвращалась не в гости, а навсегда. Даже если это «навсегда» я обещала своему мужу на нашей свадьбе.

   Мама с папой смотрели на меня с удивлением и испугом. Их глаза, полные тревоги, пытались понять, что произошло, что заставило меня появиться на пороге дома в таком состоянии. Они задавали вопросы, но я не могла произнести ни слова. Вместо этого я расплакалась снова, позволяя слезам вырваться без стеснения. Родительский дом всегда был для меня безопасным местом, где я могла не бояться быть собой и проявлять настоящие эмоции — это то, чему меня научили родители. Мама почти сразу же обняла меня и прижала к себе, гладя волосы.

Её тепло успокаивало меня, словно невидимый щит между мной и всем миром. Папа стоял рядом — строгий, с этим жестким взглядом, который никогда не был направлен на меня, но который я знала уже с детства.

— Я убью его, — холодно сказал папа, когда я так и не ответила ни на один вопрос, продолжая плакать, уткнувшись в мамино плечо.

   От этих слов я напряглась всем телом. Я узнавала этот тон, хоть папа никогда не разговаривал так со мной. Мне он всегда показывал свою мягкую, спокойную, теплую сторону человека, который даже ни разу не повысил на меня голос за жизнь. Леонас не мог похвастаться тем же. Но я никогда не путала его любовь с мягкотелостью. Папины слова никогда не были вспышкой эмоций или пустой угрозой.

   Но что бы ни сделал ЭрДжей, как бы сильно он меня ни ранил, я не хотела, чтобы он умер из-за меня.

— Не надо... — выдавила я сквозь рыдания, судорожно цепляясь пальцами за футболку мамы. В её зелёных глазах появилась сталь. Мама могла быть менее кровожадный, но никогда не менее защищающей.

— Сейчас не об этом, Данте, — сказала она тихо, но так, что спорить было невозможно. — Мы нужны Беатрис, а не твоя ярость. Мы.

   Папа тяжело выдохнул. Я почувствовала, как напряжение в его руках ослабло, когда он обнял меня. Безопасность накрыла меня знакомой волной. Той самой из детства, когда мир рушился, но родители всегда оставались опорой. Спустя несколько минут объятий, папа взял мою сумку, чемодан и поднял вверх по лестнице. Мама держала меня за плечи, спрашивая, не хочу ли я чая, не голодна ли я, не болит ли у меня голова, но я лишь качала головой, не в силах собрать слова в предложения.

   Моя комната встретила меня тишиной. За два месяца здесь ничего не изменилось, и всё же ощущение было такое, будто прошло несколько жизней. Я опустилась на постель обессиленная, и слёзы потекли беззвучно. Сил на большее уже не оставалось. Мама легла рядом осторожно, будто боялась меня сломать. Она поправляла мои волосы, перебирая пряди пальцами, точно так же, как делала, когда я была маленькой и просыпалась от кошмаров. Я смотрела в потолок и чувствовала, как внутри всё окончательно рассыпалось.

   Я должна была начать новую жизнь, вернувшись в старую.

   Парадокс.

— Беатрис... — мягко сказала она. — Я не могу смотреть, как ты плачешь. Что между вами произошло, дорогая?

Я промолчала. Слова застряли где-то в горле, будто любое из них могло разорвать меня окончательно. Измена ЭрДжея была унизительной. Оказаться той, кому изменили снова после истории с Рикардо — вдвойне унизительно. И пусть я знала, что в этом не было ни грамма моей вины, мне было невыносимо думать, что кто-то из моей семьи, кто прожил жизнь рядом с человеком, любившим его всем сердцем, узнает, что я снова оказалась преданной.

— Он ударил тебя? — осторожно спросила мама.

Я резко подняла на неё глаза.

— Нет, — покачала я головой. — ЭрДжей не жестокий.

— Он изменил тебе?

— Он уважает брак, — тихо сказала я, прикрыв глаза.

Мама внимательно посмотрела на меня, а её рука задрожала, когда она снова провела ею по моей голове.

— Он принудил тебя к чему-то?

— Нет, — выдохнула я настолько уверенно, насколько смогла. Мне было важно, чтобы в её взгляде не появилось даже тени сомнения. Из всех его грехов это был тот, которого ЭрДжей боялся больше всего. — Он вёл себя, как джентльмен.

Её брови чуть нахмурились, а в её зелёных глазах не переставала мелькать материнская тревога.

— Ты меня пугаешь, — сказала она, наконец. — Тогда что случилось, Беатрис? Почему ты ушла от него?

Я положила ладонь на грудь — туда, где боль пульсировала особенно остро, и решила остановиться на полуправде. Полная правда разрушила бы слишком многое.

Поэтому я вспомнила всё своё разочарование, которое всегда пыталась заглушить своими надеждами. Вспомнила его ледяной взгляд, как он не дал мне признаться в своих чувствах, как он сам утром почти сказал, что любит меня, как я нутром почувствовала какие именно слова он собирался сказать. И несмотря на то, как долго я этого ждала, я всё равно не хотела это слышать. Не после всего. Не как оправдание, не как способ коснуться меня.

— Я чувствую так много, мам, — всхлипнула я, кладя ладонь на грудь, которая горела и сжималась одновременно. — И от этого так больно. Особенно когда он не чувствует ничего.

Мама тут же притянула меня к себе, обняла крепче, поцеловала в лоб, в висок — туда, где всегда целовала, когда мне было плохо, когда мне нужно было утихомирить хаос в собственной голове.

— Дорогая... моя милая, добрая девочка, — прошептала она. — Я знаю, как это тяжело.

Мама могла сказать это, чтобы утешить, но я почувствовала в её словах намёк на нечто большее. Я медленно подняла взгляд с её груди на лицо и встретилась с её глазами.

— Знаешь?

— Твой папа не самый эмоциональный человек на планете Земля, — она слегка улыбнулась, не переставая гладить меня по волосам. — Возможно, поэтому он сначала и не хотел, чтобы ты выходила замуж за ЭрДжея. Он видел в нём слишком много похожего на самого себя.

— Но папа всегда очень трепетен с тобой, — я покачала головой, будто не могла поверить в её слова, которые так сильно отличались от картинки моей собственной семьи в голове.

   Мама улыбнулась с тихим вздохом.

— Так было не всегда, — ошеломила меня она. — Впервые он сказал, что любит меня, когда Анна уже родилась. И я даже не сразу поняла, что это адресовано мне, а не ей.

   Я нахмурилась, не сразу находя в себе силы это принять. Мне было трудно представить маму — сильную, уверенную, цельную — женщиной, которая решилась родить ребёнка от мужчины, так и не услышав от него самого главного. Это было не тем выбором, на который согласилась бы я. Не тем сценарием любви, который я считала возможным для себя.

Хотя с другой стороны, разве любовь не делала из нас дураков? Я не собиралась заниматься интимом с ЭрДжеем до первого признания, но всё равно сделала это, уступив своему принципу. Возможно, через пару лет, если не раньше, я бы уступила и в этом — я не могла судить.

   И всё же память упрямо подсовывала мне другие образы. Папа на людях — сдержанный, почти ледяной, немногословный и закрытый, и папа дома — добрый, мягкий, нежный, заботливый. Его взгляд, который неизменно находил маму в любой комнате. Его привычка слушать её, действительно слушать, даже когда он уже принял решение. То, как он позволял ей влиять на дела, на ритм их жизни, на него самого. То, как он смотрел на неё спустя столько лет брака. Глубоко и с любовью, которую показывали в фильмах, отображая конфетно-букентный период пары.

И пусть мне всегда было неловко от осознания того, что обычно происходило за закрытой дверью их спальни, я никогда не сомневалась, что между ними даже после стольких лет была близость и страсть. Их любовь подтверждалась, как действиями, так и словами. Мне было трудно представить период, когда могло быть по-другому.

— Разве тебе не было обидно? — медленно спросила я, всё ещё не укладывая это в голове. Это знание будто не совпадало с образом мамы, который я носила в себе всю жизнь.

— Безумно, — призналась она, но в её словах не было боли или старой обиды. — Но я поняла, что он любит намного раньше, чем он сказал об этом. Я держалась за эту мысль. Иногда в браке ожидание стоит того.

   Эти слова легли между нами болезненным грузом. Я не знала действительно ли услышала в её словах намёк или это было лишь моё воображение. Против воли я начала сравнивать. Папа никогда не изменял маме — в этом я была уверена настолько, что даже не допускала мысли задать ей такой вопрос. Их любовь могла быть сложной, неровной, с молчанием и ожиданием, но она была честной.

А моя?

Перед глазами всплыла даже не фотография, потому что слишком очевидно было то, что это непростительно. Я снова вспомнила тот загородный домик, чувство одиночества, которое я пыталась задушить в себе, убеждая себя, что справляюсь, что это просто сложный этап, что так бывает. Как я старалась быть терпеливой, понимающей, лишь бы не услышать тишину там, где должна была быть любовь. Было ли что спасать? Стоило ли это ожиданий?

— Ты считаешь, мне лучше вернуться к ЭрДжею? — тихо спросила я, возвращаясь к её словам.

   Мама тут же покачала головой — уверенно и без тени сомнений.

— Нет. Ни в коем случае. Не если ты этого не хочешь. Ты не обязана ждать так долго, как ждала я. Я горжусь тобой за то, что ты смогла собрать вещи и уйти в тот момент, когда поняла, что тебе там плохо, — она чуть помедлила перед тем, как продолжить. Её улыбка не была очень радостной. — В твоём возрасте я даже не допускала мысли, что могу уйти. Я любила твоего отца, но даже в самые тяжёлые моменты нашего брака мне казалось, что возвращение к родителям или развод — это что-то невозможное, «непринятое», о чём просто не говорят, как о праве выбора.

   Она крепче прижала меня к себе, словно окончательно отгораживая от всего мира.

— Я рада, что ты не испугалась прийти к нам. Ты ничего не разрушила. Ты защитила себя. И мы с твоим папой всегда будем на твоей стороне, — её губы крепко прижались к моему лбу. — Всегда.

   Я закрыла глаза, позволяя этим словам наконец-то осесть внутри. Не просто как утешение, а как опора. Как разрешение не быть сильной каждую секунду. Как подтверждение того, что меня любят без условий, без ожиданий, без необходимости заслуживать. Я снова почувствовала себя маленькой девочкой, и я не стыдилась этого чувства.

— Спасибо, мам, — пробормотала я, почувствовав, как кожа лица стала сухой от высохших слёз.

   И впервые за долгое время мне стало по-настоящему спокойно. Не потому, что боль исчезла, а потому, что я больше не была с ней одна. Мы лежали молча. Я слушала, как мама ровно и спокойно дышит рядом, и её дыхание будто задавало ритм моему собственному сердцу.

— Могу ли я сказать кое-что? — тихо произнесла она спустя время.

— Конечно, — ответила я так же тихо.

— Я удивлена, — призналась мама. — После его дня рождения мне казалось, что у вас всё действительно хорошо.

   Я едва заметно усмехнулась, глядя в потолок.

— Я тоже удивлена, мам, — без радости в голосе сказала я.

   Мама чуть крепче сжала мою руку.

— Ты контролируешь ситуацию, — сказала она уверенно. — И даже если тебе кажется, что всё развалилось, это не так. Мы с папой поможем тебе подняться, даже если ты упадёшь сто раз. Нам плевать на традиционалистов Наряда, на чужие правила и на мнение ЭрДжея. Твои желания для нас важнее всего.

   Я закрыла глаза. Эти слова не обещали, что станет легко, но подтверждали, что мне не придётся справляться в одиночку.

ЭрДжей

   Я остановился перед высоким забором большого, но неброского особняка.

   Мужчины вроде меня редко признавали страх — мы привыкли считать его слабостью, чем-то, что поддаётся контролю и подавлению. Но в последнее время страх стал появляться слишком часто, будто входил в комплект новых чувств, о существовании которых я раньше предпочитал не знать. Мне было одинаково страшно столкнуться и с Беатрис, и с её родителями. Страшно услышать её голос. Страшно увидеть её глаза — те самые, в которых я когда-то находил покой, а теперь ожидал приговора. И больше всего было страшно увидеть Данте Кавалларо не как тестя, а как отца, у которого я отнял ощущение безопасности у собственной дочери.

   Но всё это уже не имело значения.

   Ни страх, ни моя жизнь, ни количество неправильных решений, которые я принимал, будучи уверенным, что контролирую последствия. Я не мог просто развернуться и уехать, сделав вид, что это ещё один провал, который можно пережить в одиночестве и тишине. Не в этот раз. Я поднял руку и нажал на звонок, ощущая, как внутри сжимается что-то плотное и тяжёлое.

   Пока я ждал, меня настигла мысль, от которой хотелось злиться и одновременно улыбаться. Я гордился ею. Гордился тем, что она ушла. Тем, что не позволила запереть себя ни в доме, ни в браке, ни в моих решениях. И в то же время меня разъедала злость на себя за то, что довёл до этого, и на неё за то, что она оказалась сильнее, чем я был готов признать. В моём мире жена должна была быть покорной, надёжной, предсказуемой. И я так и не понял, чего хочу на самом деле — отрезать ей крылья или впервые в жизни взлететь вместе с ней. Потому что я точно знал, что не позволю ей взлететь одной, без меня.

   Дверь открыл охранник. Он смотрел на меня настороженно, наверняка, чувствуя напряжение, но не совсем понимая его причин и потому старался держаться настороже.

— Проходи, — сказал он после короткой паузы.

   Моё лицо оставалось непроницаемым. Я давно научился этому — скрывать хаос внутри, даже когда он подбирался слишком близко к поверхности.

   Я вошёл в дом.

   В гостиной стоял Данте Кавалларо. Его голубые глаза смотрели на меня без приветствия, а только с напряжением и контролем. Только с немым вопросом, повисший между нами: «Зачем ты здесь и хватит ли у тебя смелости сказать хоть что-то в своё оправдание?». Я ловил себя на мысли, была ли ему уже известна причина её ухода или нет. Если бы была, он бы уже подвесил меня за яйца. Но если нет, он мог нафантазировать себе нечто куда хуже, и выстрелить мне в висок.

— Очень смело с твоей стороны приходить в мой дом после того, как моя дочь вернулась сюда в слезах и с чемоданом, — произнёс Данте, не повышая голоса.

— Я хочу увидеть её, — ответил я, удерживая голос ровным. — Между нами произошло недопонимание, которое нужно разъяснить.

Мои слова вызвали неожиданную вспышку гнева на его лице. Я напрягся. Инстинкт подсказывал опустить руку к заднему карману — туда, где лежал пистолет, но я подавил это движение. Во-первых, я никогда не поднял бы оружие на человека, который пусть и косвенно, пусть и издалека, но всё же служил для меня примером мужчины и отца. Во-вторых, я никогда не убил бы отца Беатрис. Я бы не заставил её ненавидеть меня больше, чем она уже делала.

— Ты называешь недопониманием то, что Беатрис плакала? — опасно тихо протянул он. Я совру, если скажу, что его слова не прокрутили грёбанный нож в моей груди по часовой стрелке.

— В моих мотивах никогда не было заставлять её плакать, — я постарался звучать спокойно и логично. Это были качества, которые ценил Данте.

— Мне плевать на твои мотивы, когда я вижу последствия, — произнёс он и завёл руки за спину, будто пряча сжатые в кулаки ладони. — Убирайся из моего дома, пока я не убил тебя. Я действительно не хочу, чтобы она случайно стала свидетелем этого.

Что ж, мы оба с ним думали в одном направлении. Но я видел, что терпение Данте ко мне подходило к своему краю.

— Она моя жена, — постарался максимально спокойно обозначить я, хоть и знал, что эта фраза не произведёт на Данте Кавалларо никакого впечатления. — Я имею право увидеться с ней. Без преград.

Вот и первый минус её фамилии. Кавалларо не признавали «прав» и «статусов», когда речь заходила о семье. Данте и Валентина плевали на договоры, традиции и фамилии, если они вставали между ними и их детьми. Он сделал шаг ближе, вторгаясь в моё пространство. Я снова не отступил, принуждая себя стоять на месте.

— Ты потерял право называться её мужем, — тихо сказал он. — Хочешь знать, кто такой муж? Это тот, кто поступает исключительно в интересах своей жены. Тот, кто защищает её, даже если для этого нужно пойти против себя. Тот, кто не ставит свою гордость, свои страхи и свои тайны выше её спокойствия.

Я сжал челюсть, принимая удар, потому что в одном он был прав: она пришла сюда не из-за пустяка. Может, Данте и не знал конкретных причин, но он точно понимал, что Беатрис не стала бы раздувать из мухи слона, особенно понимая, как сильно она могла подставить этим меня. Тем более, возможно, Данте всё же догадывался о чувствах Беатрис ко мне, которые не испарились бы из-за одной незначительной ошибки. И сколько бы я не был уверен в своей невиновности, факт её боли лежал между нами, как приговор.

Я ступил шаг вперёд, что уже было невероятной дерзостью.

— При всем уважении, мистер Кавалларо, — ответил я. — Я не уеду отсюда, пока не поговорю с Беатрис. Можете прострелить мне руки и ноги — хорошо, особенно если это заставит Беа выйти и поговорить со мной.

На мгновение в его глазах вспыхнуло удивление, а за ним — что-то ещё. Возможно, даже капля уважения.

— Я уверен, что и у вас были моменты, когда ваша семья трещала по швам, — продолжил я тише. — Я клянусь, что никогда не обидел бы Беатрис намеренно. Но мне нужно поговорить с ней. Мне нужно исправить то, что я сломал. Я уверен, что не единственный в этом доме, кто оступался.

Я прекрасно понимал, по какому лезвию ходил.

   Я почти ничего не знал о семейной жизни Валентины и Данте. Я не знал, как именно они проходили свои кризисы и сколько раз балансировали на грани. Я знал лишь результат, и он, чёрт возьми, был довольно хорош. Тот самый блеск в глазах Анны, Леонаса и Беатрис, который свидетельствовал о любови и заботе, которую с детства видели не как исключение, а как норму. Блеск людей, для которых безопасность была привычным состоянием вещей, а не наградой. Блеск, которого никогда не было ни у меня, ни у Рикардо.

   На застольях и официальных мероприятиях я видел только мелочи, которые они пытались скрывать от посторонних. Как Валентина накрывала ладонью руку Данте, когда он становился напряжённым. Как он склонялся и касался губами её щеки, когда был уверен, что за ними никто не наблюдает. Как его пальцы собственнически, но без давления ложились ей на поясницу.

   И всё же я знал, что Кавалларо не были идеальными. Анна долго водила за нос Сантино и почти вышла замуж за другого, пока тот был в больнице, когда взял на себя её пулю. Я помнил, как девять или десять лет назад искал Шарлотту, сбежавшую от Леонаса в клуб, после того как он взломал её телефон и посадил её друга в подвал. В этой семье хватало ошибок. Это не значило, что они бы простили мне мои, но всё же они знали, что такое платить цену за них. Они знали, что такое причинять боль тем, кого они любили.

   Данте молчал долгих несколько минут, глядя на меня так, будто пытался посмотреть сквозь меня. В нём боролась защита к дочери, потребность убить меня и желание не терять связь с рассудком.

— Если она не захочет с тобой разговаривать или уезжать к вам, — медленно произнёс Данте, — ты незамедлительно покинешь мой дом.

Я сразу же кивнул без попыток торговаться. Любые условия были приемлемы, если они давали мне шанс хотя бы увидеть её. Внутри меня шевельнулась крошечная надежда. Я ухватился за неё так же отчаянно, как тонущий за воздух.

   Поднимаясь по лестнице, я уже прокручивал наш возможный разговор с голове. Я думал, как я ей всё объясню, с чего начну, как посмотрю ей в глаза, и что сделаю, если она попробует отвернутся. Как я обниму её, мы поедим домой и она просто уснёт в моих объятиях. Мне не нужно было больше, чем просто чувствовать её тепло своим телом — чувствовать, что она до сих пор принадлежала мне и я больше не был причиной её слёз.

   На последней ступени я увидел Валентину, выходящую из комнаты. Моё тело напряглось мгновенно. Она остановилась, когда наши взгляды встретились. На её лице проскользнула искра удивления, видимо из-за того, как Данте пропустил меня к комнате их дочери. Но эта удивлённость быстро сменилась холодной защитой. Так смотрят матери, когда кто-то причинил боль их ребёнку.

   Мама-медведица.

— Валентина, — тихо поприветствовал я её с сдержанным кивком. Она явно не была моей фанаткой в этот момент.

— Она только что уснула, — с предупреждением сказала она.

   Я ничего не ответил, потому что я всё равно, чёрт возьми, нуждался в том, чтобы увидеть её. Валентина постояла на месте ещё несколько секунд прежде, чем со всем присущим Кавалларо холодом и гордостью прошла мимо меня.

   Я осторожно, почти неслышно вошёл в комнату. Беатрис действительно спала, свернувшись в калачик. Свет был приглушённым, и в нём её лицо казалось ещё более хрупким. Веки припухли от слёз, ресницы слиплись, а губы были чуть приоткрыты. Она выглядела измотанной, разбитой. И от этого внутри меня что-то болезненно сжалось. Я сел на край кровати, стараясь не потревожить её сон. Я вглядывался в её черты лица так, будто не видел её целую вечность.

   Я резко поднялся, отступив шаг. Я не должен был быть так близко. Я не имел права после всего, через что заставил её пройти. Но чёрт. Я хотел напомнить ей, как сильно мне она была важна. Но не словами, не оправданиями, не объяснениями, а напомнить телом, тем самым ощущением, когда она была в безопасности. Ощущением, когда она могла расслабиться, когда её дыхание выравнивалось в моих объятиях, и она растворялась во мне без страха. Я знал, что она может ударить меня, как только проснётся. Я знал, что не имел никакого морального права прикасаться к ней.

   И всё равно я сделал шаг вперёд. Я наклонился и осторожно обнял её со спины почти невесомо, так, словно держал не женщину, а нечто бесконечно хрупкое. Потому что это был единственный способ сказать «я люблю тебя», когда я больше не имел на это права.

   Но Рикардо был прав.

   Что я терял?

Беатрис

Я не знала, сколько часов провела в постели. Когда сознание начало медленно всплывать, первой пришла глухая головная боль. Я нахмурилась и едва заметно шевельнулась. Тогда я почувствовала чьи-то руки на себе, чьё-то дыхание у своей шеи, что явно не напоминало мне маму.

Моё тело дёрнулось резко, почти панически, сердце подскочило к горлу, и я попыталась отстраниться, но меня мягко удержали.

— Это я, — тихо сказал голос рядом с ухом. — Всё хорошо.

Голос ЭрДжея.

Я замерла, будто меня на мгновение парализовало. На секунду мне показалось, что я никуда не уезжала. Что не было чемодана, не было дороги, не было этого дома родителей, не было разрыва, который я уже почти прожила внутри себя. Будто всё это оказалось дурным сном, а он просто разбудил меня своим привычным голосом, привычным присутствием, привычным правом быть рядом. Но сухость вокруг глаз и тяжесть в голове не оставляли пространства для иллюзий.

Его тело было слишком близко. Настолько, что я знала, что должна была оттолкнуть его. Напомнить, что утром я просила не прикасаться ко мне. Напомнить, что он не имел права быть здесь. Но тело предавало. Я была слишком уставшей, слишком выжженной. Его тепло обволакивало, словно мир на короткий миг переставал быть враждебным. В его объятиях было опасно спокойно. Так спокойно, что хотелось закрыть глаза и позволить себе быть слабой ещё немного. Всего минуту, всего один раз, как прощание.

Неужели я не могла позволить себе это хотя бы ради себя? Хотя бы в последний раз раствориться в этом ощущении, зная, что дальше я всё равно выберу другое?

Я не могла ненавидеть себя за это.

За то, что внутри шёл этот бой между разумом и телом, между гордостью и потребностью быть удержанной. За то, что часть меня всё ещё тянулась к нему, даже зная, сколько боли уже было и сколько ещё может быть. Я замерла, не отталкивая и не отвечая, позволяя этой нежности существовать, как преступлению, за которое я пока не была готова себя наказать.

— Что ты здесь делаешь? — мой голос был хриплым, будто я не говорила несколько дней.

Руки ЭрДжея были настолько невесомыми, будто он сам ожидал, когда я попрошу его отодвинуться от меня.

— Я пришёл вернуть тебя домой, — пробормотал он, и на последнем слове я зажмурилась. — Там пусто без тебя.

— Я уже дома, — возразила я, чувствуя, как к горлу снова подкатывался ком.

Я не знала, насколько правдивы были эти слова.

Мне казалось, что я довольно быстро стала частью дома Скудери. Я привыкла к кухне Марии, к её еде и заботе, к бесконечным шуткам Рикки, к молчаливому присутствию Косимо, и даже к холодной, сдержанной заботе самого ЭрДжея. Я полюбила их всех искренне, глубоко, как любят то, что неожиданно стало домом. Каждую привычку, каждую попытку включить меня в их мир, каждую мелочь, которая делала моё присутствие там... значимым. Но если честно, внутри у меня не было ощущения, что кто-то из них будет горевать по мне так же, как я горюю по ним. От этого в груди стало ещё больнее.

— Твой дом там, где я, — возразил он, и мне показалось, что его губы коснулись раковины моего уха, но это было настолько невесомо, что я не могла сказать наверняка. — Я скучаю по тебе.

Я замерла от его неожиданного признания. ЭрДжей никогда не говорил, что скучал. Возможно, меня было слишком много в его жизни, чтобы он вообще успевал ощутить отсутствие. С глаза скатилась одинокая слеза из-за того, что я снова не понимала, зачем он это говорит. Из любви? Из привычки? Из страха потерять контроль?

— Твоя собственность не на месте? — мой голос дрогнул перед тем, как я всё же повернулась в его руках и легла на спину. Я посмотрела в его безупречное, холодное лицо своими опухшими от слёз глазами. Одна его рука легла ему под ухо, оперевшись, а вторая — снова почти невесомо легла на мою талию. — Я слышала, как ты говорил Косимо не выпускать меня из дома, будто я какая-то пленница. Будто это фото было правдой и единственный способ удержать меня — посадить под замок.

   Я почувствовала, как он замер.

— Не говори так о себе, — снова мягко, слишком мягко для такого человека, как он, ответил ЭрДжей. Он никогда не был особо груб со мной, но и эта его сторона сбивала меня с толку. — Ты — моя жена. Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя чем-то меньшим.

«Ненадолго», — проскочило в моей голове, и на губах появилась кривая улыбка без тени юмора.

Я всерьёз думала о разводе. Я знала, каким это будет скандалом, какой это вызовет шум, сколько взглядов, осуждений, разговоров за спиной появятся. Я знала, что это ударит по его репутации, по фамилии, по его способности держать свои владения под контролем. Я знала, что вопросы появятся и к моим родителям из-за того, как они смогли воспитать такую своенравную дочь. И впервые в жизни мне было всё равно. Потому что на этот раз я собиралась выбрать себя.

— Мои родители впустили тебя? — спросила я, всё ещё не совсем понимая, как вместо мамы на моей кровати оказался он.

— Не очень доброжелательно, но да, — в его голосе прозвучала тень улыбки, но без юмора.

Я кивнула, продолжая смотреть куда-то на уровень его груди, не решаясь поднять глаза. Сердце тяжело сжималось, как будто кто-то медленно сдавливал его ладонью. Я знала, что мы должны прекратить это. И так же ясно понимала, что ЭрДжей никогда не станет тем, кто сделает этот шаг первым.

Я всё ещё любила его. Любила с подросткового возраста, с того самого времени, когда любовь кажется чем-то судьбоносным и окончательным. Я росла с этой привязанностью, возлагала на неё надежды, строила вокруг неё своё представление о будущем, будто оно обязано было сложиться именно так. Но, кажется, пришло время повзрослеть и признать простую, жестокую истину: иногда в жизни не случается так, как мы хотим. И это не означает, что на жизни поставлен крест.

Я буду работать в школе, преподавать музыку, как и планировала с самого начала. Я снова научусь жить одна. Я встречу мужчину, которому будет всё равно, была ли я замужем, был ли у меня кто-то до него, была ли я девственницей. Мужчину, для которого я не стану задачей или системой, которую нужно контролировать. И со временем всё действительно наладится. А ЭрДжей... он вернётся туда, куда всегда стремился. В свою одинокую, выстроенную, безопасную жизнь, где чувства держат на расстоянии, а контроль заменяет близость. Именно так, как он всегда хотел.

— ЭрДжей, то, что между нами, — я указала пальцем на это минимальное пространство, пытаясь подобрать правильные слова. — Оно не сработало. Тебе нужно уйти, иначе нам обоим будет только больнее. Мы по-разному видим семью и отношения в ней. Это нормально. Даже если очень больно.

Он посмотрел на меня так, будто я только что выбила почву у него из-под ног. Его брови были нахмуренными, взгляд — почти умоляющий.

— То, что между нами — лучшее, что случалось в моей жизни, Беатрис, — неожиданно для меня заявил он, заставив моё сердце предательски сжаться.

— Не надо, — я зажмурилась, будто физически пыталась спрятаться от этих слов, не желая, чтобы он снова так сильно на меня влиял. — Не говори этого.

— Но это правда, — упрямо продолжил он. — Как и то, что я тебе не изменял. Это первое и самое важное, в чём ты должна убедиться, прежде чем мы будем говорить обо всём остальном.

Я медленно вдохнула, чувствуя, как снова начинает болеть в груди, а тошнота начала подкатывать к горлу от воспоминаний о фотографии. Но я не могла не задаться вопросом, что в его голове означало «всё остальное».

— Если то, что ты сейчас собираешься показать, правда, — тихо сказала я, когда он потянулся к своему телефону. — зачем ты просил Косимо не выпускать меня из дома? Если бы ты верил в свои доказательства, тебе бы не пришлось удерживать меня. Ты бы просто приехал вечером и объяснился. Ты бы знал, что сможешь доказать свою невиновность.

Я посмотрела на него прямо, снова ощущая какую-то решимость и совсем каплю внутренней силы в груди. Я пыталась смотреть на происходящее со стороны логики, хотя это никогда не было моей сильной стороной. Я жила чувствами, импульсами, болью — чем угодно, кроме холодного анализа. Но я почти была уверена, что ни один ребёнок не рождается жестоким. Никто не появляется на свет с тягой ломать, запирать, контролировать. Такими людей делают жизнь и обстоятельства, постепенно стирая в них то, что когда-то было мягким и живым.

   А что, если сейчас мои собственные обстоятельства начнут менять меня? Что, если я позволю этому случиться? А что, если я не позволю этому случиться?

— Я не хочу быть дурой, ЭрДжей, — продолжила я, качая головой. — Я не хочу быть вещью. Я не хочу «знать своё место».

— Беатрис, я идиот, — произнёс он на одном дыхании, заставив мои брови подскочить вверх от неожиданного признания. Такие мужчины, как ЭрДжей, редко признавали ошибки, не говоря уже о таких ругательствах на самих себя. — Я просто боялся, что твои эмоции возьмут верх и ты уедешь ещё до того, как я успею приехать.

— Я пообещала, что дождусь, — сказала я твёрдо. — Значит, я бы так и сделала.

— Я знаю, — ответил он почти шёпотом, и в его голосе снова появилась эта опасная нежность. — Но страх потерять тебя говорил во мне громче здравого смысла.

Его пальцы аккуратно убрали прилипшую прядь волос с лба, которую я даже не заметила. Моё тело застыло от его прикосновения, но я была не в силах отталкивать его, как и он не в силах удержать свои руки от меня. Это было странно, особенно учитывая то, что ЭрДжей не прикасался ко мне, пока я первая этого не делала.

— Ты понимаешь, что своими действиями ещё больше причиняешь мне боль и теряешь меня?

— Мне трудно, — он почти мучительно простонал, и я снова напряглась, впервые увидев его таким... сломанным? Его лоб опустился на подушку, возле моего виска. Его дыхание коснулось моей кожи. — Трудно понять, как правильно с тобой обращаться. Не потому, что я думаю о том, как «надо», а потому что я не привык показывать кому-то заботу не через контроль. Отдавать приказы намного легче, чем доверять.

— Не у одного тебя сейчас проблемы с доверием, — тихо ответила я, и он, наконец, снова посмотрел на меня.

— Я могу всё исправить, — сказал он шёпотом, и мне на мгновение показалось, что он снова хотел меня коснуться, но всё же сдержался.

   Он всё же протянул мне свой телефон, и я затаила дыхание. Я понимала, что сейчас он покажет то самое доказательство, о котором обещал с самого утра. Но увидеть его было более страшно, чем оставаться в неведении. Потому что я до конца не была уверена, собирался ли ЭрДжей обмануть меня или он действительно каким-то образом смог найти хоть что-то, что заставит меня задуматься.

— Мне страшно, — призналась я. — Страшно, как легко ты можешь сейчас обмануть меня.

— Но тебя обманул не я, — сказал он спокойно. — Вот результат экспертизы. Это фото сгенерировано искусственным интеллектом.

— Искусственным интеллектом? — я уставилась в экран, не сразу понимая, что означали какие-то цифры на экране. — Но зачем?

   Я слышала, что люди начали генерировать видео и фотографии. Иногда я листала социальные сети, натыкаясь на милые видео, а люди в комментариях писали, что это фейк. Это казалось далёким, почти фантастическим, чем-то из новостей, которые не имеют отношения к реальной жизни. Люди говорили, что искусственный интеллект начал писать музыку, рисовать картины, копировать голоса. Я просто не хотела жить в мире, где машины научились чувствовать лучше, чем люди.

— Кто-то очень хотел, чтобы ты поверила в то, что я изменил тебе, — ответил он, и в его голосе впервые проскочила ярость.

— Это независимая программа? — спросила я, всё ещё ощущая укол сомнения.

   А вдруг это тоже ложь?

   Вдруг это очередной способ контролировать меня?

   Вдруг я поверю человеку, который врёт мне прямо в глаза?

— Да, это официальный сайт, — его голос звучал твёрдо, убедительно. — Ты сама можешь загуглить и проверить его. Я не подделал этот результат и никак не отфотошопил его.

   Я медленно выдохнула. Сердце колотилось в груди, словно сумасшедшее. Ладошки потели, а голова ещё не могла переварить сказанное, особенно когда я так долго уже была убеждена в совершенно обратном, и любая надежда внутри заставляла меня чувствовать себя слабой.

— Значит...?

— Мои руки никогда не прикасались к другой женщине с нашей помолвки, — его рука легла на мою щёку, лицо приблизилось к моему, будто он хотел, чтобы я почувствовала его слова каждой клеточкой своего тела. — Ты отдала мне своё тело, но я тоже отдал тебе своё.

Я долго ещё смотрела в экран телефона, пытаясь, наконец, почувствовать долгожданное облегчение от этой новости. Мой муж был верен мне, его руки касались только меня, он уважал меня, мне не нужно было разводиться с ним и начинать всё с чистого листа.

Но сколько бы я не смотрела, вспышки радости или облегчения так и не приходило. Только странная, глухая пустота внутри. Я действительно поверила, что если захочу проверить сама, то результат будет один и тот же. И всё же это не возвращало мне почву под ногами. Фотография стала толчком к действию, основным поводом для ссоры. Но она не была причиной.

— Я не знаю, — призналась я, медленно передавая телефон ему обратно в руки. — Не знаю, как много это меняет.

Между нами повисло тишина, тело ЭрДжея замерло рядом со мной. Я увидела, как на его лике промелькнуло непонимание.

— Но... — он нахмурился. — Я ведь доказал, что фото — фейк.

— Я понимаю, — кивнула я. — Правда, понимаю, — я сделала паузу, подбирая слова. — Но тебя не пугает, как легко я поверила фотографии от незнакомого номера? Не пугает, что я даже не усомнилась в её подлинности?

— Я не был идеальным мужем, — произнёс он глухо. — Я это знаю.

Я медленно выдохнула, качая головой.

— Дело не в идеальности, ЭрДжей. Ты старался быть хорошим мужем. Я видела это и ценила, — мой голос дрогнул, но я не позволила себе остановиться. — Но иногда этого недостаточно. Я не хочу, чтобы ты «старался». Я даже не хочу, чтобы ты не совершал ошибки. Я хочу, чтобы ты был со мной таким, какой ты есть. Не версией, которую ты считаешь мне понравится, и которую ты контролируешь.

Он коротко усмехнулся, но без юмора.

— Ты видишь ту часть меня, которую никто никогда не видел. А то, что ты не видишь... — он запнулся, — ...это к лучшему.

— Я верю, — ответила я тихо. — Верю, что видела больше, чем многие. Но когда я говорила, что хочу видеть тебя целиком, я не говорила, что хочу твою жестокость у себя дома. Я не говорила, что хочу видеть то, как ты причиняешь боль другим, — ЭрДжей внимательно слушал, будто наконец начал понимать, что я имела в виду всё это время. — Я говорила о другом. О том, чтобы ты говорил мне, когда тебе трудно, когда ты не справляешься, когда тебе нужна поддержка. Видеть все стороны тебя не значит смотреть на пытки.

Я вспомнила о том, как ЭрДжей пришёл домой после встречи с парнями, которые пытались нас ограбить. Каким напряжённым он был, как взял меня за руку, привёл в спальню и прижал к себе для поцелуя. Как он впервые так явно и прямо сказал мне о своём желании, и мы вместе отправились в душ. Это был первый раз, когда ЭрДжей казался мне таким желающим и диким.

Была ли это трещина в его идеальной маске?

— С самого начала я не хотела, чтобы ты был рядом со мной по расписанию, по обязанности, по правильному сценарию. Я хотела, чтобы ты хотел этого сам, — я слабо улыбнулась, без радости. — В начале я могла принять то, что тебе нужно было время для этого. Ты плохо меня знал, у тебя сложный характер и ты только учился быть рядом. Я могла ждать. Я правда могла, — мой взгляд стал жёстче. — Но сейчас? Я не хочу быть женщиной, с которой «стараются» быть.

ЭрДжей глубоко вздохнул, проводя рукой по своим светлым волосам.

— Мне просто нужно было время...

— Я дала тебе время, — перебила я. — И дала бы ещё больше. Я хотела ждать столько, сколько тебе будет комфортно, потому что мне казалось, что я вижу искренность, — я сглотнула, это воспоминание всегда заставляло грудь сжиматься. — Но когда я захотела сказать, что люблю тебя, ты просто заткнул меня. Будто мои чувства не имели значения. Будто они мешали.

— Беатрис... — снова начал он, но я опять перебила его. Это было моё время говорить и его время слушать.

— Дай договорить. Я устала быть удобной. Устала ждать и надеяться, — я посмотрела прямо на него, не отводя взгляд. Мне хотелось, чтобы он понимал насколько серьёзной я была. Глаза жгли от желания снова расплакаться, но я пыталась сдерживать этот порыв. — Это не твоя вина, что ты не любишь меня. Но я не настолько жалкая, чтобы навязывать тебе своё присутствие. Чтобы заставлять тебя проводить со мной время, улыбаться мне, спать со мной в обнимку, просто чтобы я не чувствовала себя несчастной.

Слова резали, но я знала, что должна их сказать.

— Не нужно навязывать себе любовь ко мне. Я не хочу жить в иллюзии. Я справлюсь без тебя. И когда мы разведёмся...

— Замолчи, Беатрис, — резко перебил он меня, заставив дёрнуться от неожиданности. — Просто... — он глубоко вдохнул, будто собирал себя по частям. — Просто замолчи.

Я пару раз моргнула, не ожидая такой прямоты от него. ЭрДжей никогда не говорил со мной так, и от шока я даже на секунду забыла о чём мы говорили.

— Забудь, — я выдохнула на грани с возмущением. — Возможно, закрыть мне рот поцелуем было не настолько обидно.

ЭрДжей покачал головой, нахмурив брови, будто сразу же пожалел об этих словах. Но извиняться он не стал.

— Мы не разведёмся, Беатрис, — твёрдо заявил он, и впервые, кажется, я услышала в его голосе больше страха, чем контроля.

— Мои родители... — возразила я, готовясь начать речь о том, что на моей стороне была поддержка родителей, поэтому никакое консервативное общество и даже его воля не смогут остановить наш развод, если я подам документы.

— Они помогут — я знаю, — он не дал мне закончить, снова звуча почти отчаянно. — Но мы не разведёмся, Беатрис, потому что... чёрт, я люблю тебя.

Слова повисли между нами, и моё сердце пропустило кульбит. Мои глаза расширились в шоке, дыхание замерло, а тело вытянулось, как тетива. Я знала, что он собирался сказать это утром, пока я его не остановила. Но действительно услышать это после стольких лет фантазий? Я не знала, как реагировать, особенно когда я не просто так просила его не говорить этих слов. Я покачала головой, будто пытаясь отрицать.

— Я знаю, что ты мне не веришь, — продолжил он, быстрее, будто боялся, что я остановлю его. — Знаю, что для тебя это звучит как запоздалая попытка всё удержать. Но это правда, — мы одновременно сглотнули. — Я не говорил этого не потому, что не чувствовал, а потому что, если я это скажу, мне больше нечего будет скрывать, нечего держать под контролем.

Я смотрела на него, не моргая, пытаясь уловить фальш. Действительно пытаясь.

— Ты единственный человек, рядом с которым я перестаю быть тем, кем привык быть, — его голос стал тише. — Ты не боишься меня. Ты не подстраиваешься. Ты не просишь разрешения быть собой. Ты смеёшься там, где все молчат. Ты смотришь на меня так, будто я не монстр и не власть, а просто мужчина.

В моей груди болезненно сжалось, но он не остановился.

— Без тебя у меня есть всё, но это пустота. А с тобой у меня есть жизнь. Ты — не удобная, как ты себя назвала. Ты — та, из-за кого мне впервые в жизни страшно потерять, — он выдохнул. — И если ты уйдёшь, я вернусь в одиночество. Но я больше не хочу туда возвращаться. Это не слова, чтобы удержать тебя. Это правда, которую я слишком долго боялся сказать.

Последнее предложение он произнёс, положив руку на мою щёку. Мои глаза предательски спускались к его сухим губам.

Я была ошеломлена. Слова доходили не сразу, будто сознание отставало от сердца. Часть меня отчаянно хотела вернуться к себе прежней — наивной, верящей, не боящейся, но другая — боялась поверить снова и разбиться ещё раз.

— Почему ты не сказал это раньше? — дрожащем голосом спросила я. Как же мне хотелось ему верить. — Или хотя бы не позволил мне сказать это тогда? Мне было так обидно, когда ты отверг меня. Я подумала... если ты отвергаешь меня, значит ничего не чувствуешь.

Он мгновенно закачал головой, рука на моей щеке напряглась.

— Я чувствовал слишком много, — ответил он сразу. — Настолько много, что испугался. Мне жаль, — он громко выдохнул перед тем, как прислонить свой лоб к моему. — Мне правда очень жаль.

Я молчала, переваривая каждое слово. Я боялась принять их слишком быстро, боялась поверить не потому, что не хотела, а потому что знала, как больно падают надежды, если им дать вырасти слишком рано.

Я осторожно, почти нерешительно приподнялась, заставив его снова полностью лечь на постель и положила голову ему на грудь, будто пыталась проверить свои собственные ощущения от такой близости. Проверка того, что он здесь, что он не исчезнет, не отстранится, не оттолкнёт. Под щекой билось его сердце так живо и неровно, что отличалось от его обычного, контролируемого холода.

— Поехали домой, — тихо сказал он, и его ладонь начала медленно скользить вдоль моей спины. — Я так испугался, когда тебя не было. Мы всё исправим.

На мгновение я испугалась его слов. «Всё» звучало слишком большим словом. Слишком смелым. Я знала, как легко обещать исправить всё, и как трудно потом не сломать это снова.

— Я слишком истощена, чтобы ехать куда-то, — честно ответила я, снова испытывая приступ сонливости.

ЭрДжей замер.

— Но ты веришь мне? — спросил он тихо, с уязвимостью, которую я раньше не замечала.

Я закрыла глаза, прислушиваясь к себе. Внутри всё было перепутано: любовь, страх, обида, нежность, усталость. Я не верила безоговорочно. Я не была уверена, что завтра мне не станет снова больно. Но я чувствовала, что сейчас он не лжёт. И этого было достаточно для одного шага, но не больше, чем я готова была дать.

— Думаю... да, — сказала я наконец, и это было самое честное, что я могла ему дать.

Я не сказала «верю», я сказала «думаю», и судя по его напряжённой руке, он понял разницу.

— Оставайся здесь, — тихо сказала я. — Полежим вместе.

Мы остались так вместе, и кажется, я снова погрузилась в сон, будучи окутанной его объятиями.

————————————————————————Вот и двадцать девятая глава🎻

Спасибо за семь тысяч просмотров на истории 🫶🏻

Делитесь своими оценками и комментариями  🩵