28 глава от имени ЭрДжея

«В основном именно потери учат нас ценности вещей»

— Артур Шопенгауэр

Фотография сканировалась с помощью приложения, чтобы вычислить вмешательства фотошопа или искусственного интеллекта. У меня не было ни капли сомнений, что она — подделка.

Я точно знал, где был, что делал и чего не делал. Я не только был уверен, что не изменял своей жене, я прекрасно отдавал себе отчёт в том, что с момента начала своего брака даже не смотрел на других женщин, не замечая ни степени их обнажённости, ни флирта, ни открытого приглашения в их глазах. Преимущественно я даже не покидал стены своего офиса. И я делал это не из долга, не из страха быть пойманным, а просто потому что после Беатрис в этом больше не было ни смысла, ни желания.

Ни одна девушка своим прикосновением не могла вызвать во мне и половину тех эмоций, что вызывала Беатрис одним своим взглядом. Взгляды в клубе скользили по моей обложке— по статусу, по власти, по деньгам, по фамилии. Они хотели не меня, а то, что я олицетворял. И какое-то время меня вполне устраивало это. Устраивало быть чьей-то угрозой, чьей-то фантазией и чьей-то возможностью.

Но Беатрис смотрела иначе. Она видела не только силу, Беатрис видела человека. Человека с характером, с силой, но в то же время со своими слабостями и уязвимостями. Она видела меня так, как никто другой, и это делало её опасной для меня, но в то же время я тянулся к ней, как мотылёк к огню.

Я откинулся в кресле, сцепив пальцы, и уставился в потолок кабинета. Приложение медленно прогружало анализ. Естественно, я знал результат заранее, но легче от этого не становилось. Потому что боль была далеко не в том, что кто-то попытался меня подставить. К этому я был готов всегда, и в голове прокручивал уже сто способов кровавой мести. Боль была в том, что Беатрис поверила не мне, а чужой картинке. Потому что я сам оставил слишком много пустоты, которую эта картинка так удобно заполнила. Я сжал челюсть, чувствуя, как в груди поднимается тяжёлое, вязкое раздражение, похожее на разочарование в себе.

Я всегда считал, что достаточно быть рядом. Но я так и не научился говорить то, что для неё было так жизненно важно услышать. Не потому что не чувствовал, а потому что боялся дать этому слову власть. Потому что в моём мире всё, что ты называешь вслух, могут у тебя отнять.

Телефон лежал на столе экраном вверх. Я бросил на него взгляд, когда сообщение мелькнуло на главном экране, ожидая сообщения от Косимо. Перед уходом я сказал ему ясно: если Беатрис захочет уехать, он должен не только написать мне, но и отказать ей. Да, я знал, что она разозлится. И вероятно, это было нечестно. Но я всё равно сделал это, потому что мысль о том, что она соберёт вещи и уйдёт, пока я копаюсь в фактах, была невыносима.

   Моё тело напряглось, когда я понял, что сообщение прислал не Косимо.

Леонас.

Я верил, что Беатрис по своей натуре никогда не сделает ничего, что бы угрожало моей жизни. Но я боялся, что сейчас она была слишком эмоциональной, чтобы отдавать отчёт в том, что и кому она говорила. Но мог ли я её винить? Нет, особенно когда я сам хотел уничтожить себя за то, что стал причиной её слез на грани с истерикой, причиной её боли и разочарований. Было бы легко, если бы между нами не было чувств. Если бы всё было так, как я представлял себе перед тем, как вступал в брак.

   Я говорю — жена слушает, кивает, верит и выполняет.

   Но несмотря на это, мою грудь пронзила странная гордость от того, что даже после того, как её сердце было разбито вдребезги — она всё же твёрдо и ясно защищала свои границы, стояла на своём и действительно поступила очень мужественно, когда решила не убегать, не замалчивать, а высказать мне всё, что болело у неё внутри. Я не видел в её слезах ни капли слабости, а лишь силу вывернуть мне свою душу наизнанку и не оставлять меня без ответов. И я был до безумия рад, что она всё же не решила надеть какое-нибудь короткое платье, чтобы подцепить кого-то в клубе мне на зло. Кулаки сжимались от мысли, что какой-то мудак мог на неё посмотреть, как на что-то меньшее, чем на богиню для поклонения.

   Но я не был этому удивлен.

   Беатрис не была мелочной, и она не использовала бы свою сексуальность для мести. Она слишком сильно ценила наш брак и уважала своё тело, чтобы размениваться на подобные спектакли. Уважала своё тело, но всё равно отдалась мне, хотя не хотела делать этого до признаний в любви, как она призналась. Чёрт. Я был придурком.

Рука подняла телефон, немного не решительно нажимая на сообщение. Что бы там ни было, я знал, что не буду бегать от Леонаса. Я заслуживал самого худшего за то, что собственными руками превратил свою семью в воплощение того, чего боялся всю жизнь. За то, что не дал своей жене ни одной причины для доверия.

📲Леонас: Мы нашли Себастьяна. Едь в центральную больницу.

Я выдохнул.

И потому что Леонасу явно ничего не было известно о фотографиях, и потому что мне больше не придётся задерживаться на работе в поисках этого мудака.

📲ЭрДжей: Он ранен?

📲Леонас: Его избитого выкинули на обочине.

📲ЭрДжей: Скоро буду.

Леонас поставил лайк на моём сообщении, но я задержался в кабинете дольше, чем должен был. Я ждал пока компьютер подтвердит фейковость фотографий. Я не мог сдвинуться с места, пока в моём кармане не будет доказательств с которыми я вернусь домой этим вечером.

*** В коридоре больницы я сразу заметил Леонаса и Рикардо в костюмах. У последнего были такие синяки под глазами, что я бы посоветовал ему те противные штуки, которые Беатрис клеит себе под глаза по утрам. — Привет, — поприветствовал я их обоих, пожимая руки. — Не важно выглядишь, — заметил я, обращаясь к брату.

Рикардо не ночевал дома, но я даже не утруждал себя вопросом, в чьей постели он провёл эту ночь. Я лишь каждый раз надеялся, что если у него появятся действительно серьёзные проблемы или переживания, он не станет прятать их за шутками и обратится ко мне без колебаний. В остальном он был взрослым мужчиной, и я не собирался вторгаться в его жизнь, пока он сам не попросит или не даст знак, что сбился с привычной дороги.

Хоть мама до сих пор считала, что я должен был заботиться о Рикки, как о маленьком. Но у меня была так же своя жизнь и своя семья. Мне давно стоило научиться ставить свои проблемы на первое место.

— Не выспался, — лицо Рикардо приобрело насмешливый вид, будто это было поводом для гордости.

— Не выспался, — фыркнул Леонас, закатив глаза. — Если кто-то и не выспался, так это я. Сегодня ночью у Шарлотты были ложные схватки. Я чуть сознание не потерял от стресса. Наша девочка играет на наших нервах ещё до своего рождения.

— Вся в родителей, — усмехнулся Рикардо. — Только разница между мной и тобой в том, что я трахался, а ты держал жену за руку и считал секунды между схватками. Видишь разницу между твоей скучной, семейной жизнью и моими весёлыми, холостяцкими днями?

Леонас лишь закатил глаза, а я перевёл взгляд на друга, не обращая внимания на привычный поток бессмысленного, подросткового хвастовства своего брата. Он так часто говорил о том, как хорошо быть холостяком и как плоха идея брака, что мне казалось, будто он сам себя пытается в этом убедить.

— Как ребёнок? — поинтересовался я у друга. Я не был сентиментальным человеком, но видел, как Леонас в последнее время буквально сходил с ума от нервов.

— С Джорджией всё в порядке, если не считать того, что она уничтожает спину Шарлотты своими толчками. Если всё пойдёт по плану, она родится на следующей неделе, — он улыбнулся, и на его лице появилось столько нежности, что я бы не поверил в её существование раньше.

Его жена явно вытащила наружу ту часть Леонаса, которую он годами держал под замком, даже если её характер был далеко не сахар. И, судя по всему, дочь сделает с ним то, чего не смог никто другой — будет вить из него верёвки с первого крика. И он позволит. И что самое странное и даже пугающее, я на секунду представил себя на его месте.

Леонас же с любопытством посмотрел на меня, наклонив голову вбок так, что прядь его золотистых волос упала ему в глаза.

— Ты долго добирался, — заметил он, а моё тело даже не подало сигнал напряжения. По крайней мере, я надеялся на это.

— Пробки, — просто ответил я, как всегда не многословно.

Леонас кивнул, судя по всему не придавая моим словам особого значения. Это было хорошо.

— Что известно о его состоянии? — перешёл сразу к делу я.

— Тяжёлое, но стабильное, — начал Леонас, не отличаясь особой эмоциональностью, когда речь зашла о нашем пропавшем. — Водитель фуры нашёл его на обочине трассы, без сознания. Переохлаждение, обезвоживание. Множественные гематомы, перелом двух рёбер, одно из них могло пробить лёгкое. Сотрясение тяжёлой степени. Следы фиксации на запястьях и лодыжках — не свежие, но отчётливые. Его держали связанным.

— Лицо? — уточнил я, уже догадываясь об ответе судя по тому, как уверенно говорил Леонас.

— Не тронуто, — он коротко усмехнулся, без тени юмора. — Они хотели, чтобы его опознали, когда найдут. Основные удары приходились по корпусу, по спине, по ногам. Есть ожоги и порезы. Не сильные, но характерные. Не думаю, что его били, чтобы убить. Его били, чтобы он страдал и оставил какое-то послание.

   Я кивнул.

   Если это не была личная месть, а нечто направленное на кого-то из нас или на весь Наряд в целом, тогда поступал логический вопрос — зачем похищать и избивать именно Себастьяна? Он был слишком лёгкой жертвой? Удобным посредником? Или в этом крылось скрытое послание? Если наш похититель был достаточно умён, чтобы не оставлять следы, почему не выбрать фигуру покрупнее? Человека, исчезновение которого вызвало бы резонанс? Банальная осторожность или чёткий сценарий?

   Учитывая чёрную полосу в жизни Себастьяна, я бы не удивился, узнав, что кто-то давно пытается испортить ему жизнь. Но учитывая недавние события с Беатрис? Я начинал задумываться, не был ли Себастьян просто пешкой для того, чтобы отвлечь наше внимание от чего-то действительно важного? Не пытались ли уничтожить Наряд в целом и для этого приходилось заставлять нас думать, будто дело было в конкретном человеке? Но кто? Каммора? Фамилия? Кто-то третий, кого мы не замечали?

— Он в сознании? — вместо тысячи вопросов я выбрал самый насущный.

— Пришёл в себя уже здесь. Он дезориентирован и путается во времени. Во всём помимо прочего виноваты галлюциногены, которые нашли в крови. Его пытались сломать психологически, но опять же, — Леонас помедлил, будто нарастал напряжение перед интригой, — доза не смертельная. Он должен был мучиться и выжить.

   Для обычного человека такие подробности стали бы поводом отвернуться, побледнеть, почувствовать отвращение или страх. Но не для меня. Это было просто информацией. Очередной деталью в цепочке, где важнее не страдание, а мотив. За годы работы я слишком часто видел сломанные тела, пустые взгляды и аккуратно дозированную жестокость, чтобы реагировать на это как на нечто выходящее за рамки нормы. Жестокость давно перестала быть для меня шоком, скорее — особым языком.

— Мы можем поговорить с ним? — спросил я, понимая, что оттягивать нельзя, ведь если начнутся осложнения и он умрет, возможно, нам никогда не дойти до истины.

— Обижаешь, — Леонас развёл руками. — Врачи запретили, но я поговорил с главврачом. Нас пропустят. Но посоветовали долго не задерживаться, иначе ему может стать хуже.

   Не то чтобы это кого-то из нас всерьёз волновало.

По дороге к палате мой взгляд невольно зацепился за Рикардо. Он не просто был немногословен (что уже было подозрительным для него) — он стал необычайно серьёзен и закрыт. Это резко выбивалось из привычной картины. Ещё десять минут назад он шутил, а сейчас же он шёл, глядя прямо перед собой, не отвлекаясь ни на что, словно всё происходящее вокруг существовало где-то на фоне, будучи слишком поглощенным собой и своими мыслями. Я не понимал, что творится у него в голове, и не стал разбираться сразу. Просто поставил мысленную отметку вернуться к этому позже.

Но, если быть честным, в этот момент меня меньше всего волновали чужие внутренние кризисы. Кризисы взрослых, совершеннолетних людей. Меня слишком сильно беспокоила Беатрис. То, что она сейчас одна в нашем доме — злая, раненая, сомневающаяся и оставленная ждать. И именно сегодня, именно в этот чёртов день, объявился Себастьян. Меня злило не то, что он избит, а то, что он вообще нашёлся.

   Врач остановил нас у двери палаты.

— Он не в себе, — предупредил он. — Дезориентация, вспышки страха, галлюцинации. Может говорить несвязно. И, — он посмотрел на нас внимательно, — любые сильные эмоции могут усугубить состояние.

   Я кивнул, не собираясь ничего обещать.

   Дверь палаты открылась, и в лицо ударил резкий запах антисептика. Себастьян лежал на койке, обмотанный бинтами, проводами и трубками. Его тело выглядело так, будто его долго и методично разбирали на части, а потом небрежно собрали обратно. Грудная клетка поднималась неровно, рывками, словно дыхание требовало от него усилий. Мониторы рядом тихо отсчитывали секунды. Его лицо действительно не тронули, что выглядело странно цело и живо по сравнению с остальным телом.

Подойдя ближе, мы заметили, что его глаза открыты. Они были не просто большими, а болезненно расширенными, стеклянными, будто зрачки застряли в состоянии ужаса. Себастьян смотрел в потолок, не моргая, но стоило нам приблизиться, как его взгляд дёрнулся, заметался, цепляясь за нас по очереди. Я не был уверен, что он узнал нас. В этих глазах не было чистой боли, которую ожидаешь от человека, который провёл почти неделю под жестокими пытками. Он смотрел, как те, кого ломали медленно, системно, не оставляя шанса спрятаться внутри себя.

Во мне не шевельнулось почти ничего. Я оставался удивительно спокойным, почти пустым. Возможно, потому что все эмоции уже были потрачены утром.

— Себастьян, ты узнаёшь нас? — начал Леонас нейтральным, почти мягким голосом, будто разговаривал не со взрослым мужчиной, а с чем-то хрупким.

Глаза Себастьяна дрогнули. Его зрачки расширились ещё сильнее, будто он вдохнул нечто запрещённое. Он сглотнул, губы задрожали.

— К-крас... — выдохнул он. — Красный... везде...

Голос был хриплым, сорванным, словно он давно кричал и только недавно перестал.

— Красный? — спокойно повторил Леонас. — Что красное, Себастьян?

Тот резко дёрнулся, будто его током ударило. Пальцы, едва выглядывающие из-под бинтов, судорожно сжались в простыню.

— Ж-жжёт... — он зажмурился, качая головой. — Пламя... нет, нет, не пламя... боль...

Слова путались, ломались, распадались на обрывки. Он говорил не столько предложениями, сколько — ощущениями. Мой взгляд скользнул к Рикардо. Он стоял напряжённый, собранный до предела, будто каждая мышца была натянута, как тетива. Я не мог понять, было ли его странное настроение связано с чем-то личным или со словами Себастьяна. Хотя, с чего бы это ему беспокоиться о ком-то вроде Себастьяна? Мы вдвоём разделяли презрение к этому человеку.

— Ты горел? — уточнил Леонас, бросив быстрый взгляд на меня.

Себастьян замотал головой слишком резко.

— Нет... — прошептал он. — Не огонь... красное... горячо... внутри...

Он вдруг широко распахнул глаза и посмотрел прямо на меня. Его взгляд не напугал меня, но пробрал до костей. Было в нём что-то животное, безумное, что-то, что отделяло его от реальности.

Он почти тут же отпрянул, будто увидел фигуру на границе собственного сознания — нечто, от чего хотелось спрятаться.

— Не смотри, — пробормотал он, захлёбываясь словами. — Оно смотрит... оно знает...

— Себастьян, — зацепился за его слова Леонас уже чуть жёстче. — Кто это сделал?

   Себастьян засмеялся — коротко и нервно. Его состояние вызывало во мне сомнения, сможет ли он когда-то снова вернуться к прежней жизни. Будто его поломали навсегда и бесповоротно, и он даже сам этого не осознавал. Смех тут же перешёл в судорожный вдох.

— Смерть... — выдохнул он. — Она была рядом... красная...

— Мы ничего от него не добьёмся, — раздражённо произнёс Рикардо, впервые за всё время нарушив тишину.

Я резко перевёл на него взгляд. Не из-за самих слов, потому что они были логичны и чем-то, что я понял ещё пару реплик назад, а скорее — из-за его тона, в котором не было ни сомнения, ни колебания и даже ни грамма скепсиса. Это было раздражение человека, который хотел, чтобы разговор закончился как можно быстрее. Я смотрел на Рикардо дольше, чем следовало и даже Леонас изучающе посмотрел на него. Рикардо это почувствовал. Но он даже не повернул головы. Его взгляд был устремлён куда-то поверх койки, мимо Себастьяна, словно он физически находился в палате, но мысленно — уже за её пределами. Это было не похоже на него, и это мне не нравилось.

Леонас выдохнул и коротко кивнул, соглашаясь:

— Да, он не в состоянии.

Мы больше не сказали ни слова. Дверь палаты закрылась за спиной, оставив Себастьяна наедине со своим безумием. Коридор показался длиннее, чем был ранее. Мы шли молча, не переглядываясь, каждый со своими догадками и впечатлениями после увиденного. Когда автоматические двери наконец выпустили нас наружу, я глубоко вдохнул свежий воздух.

Мысли тут же вернулись к Беатрис. Она захватывала мою жизнь, моё сердце, мой мозг, каждую клеточку моего тела. И впервые я не бежал от этого, а шёл навстречу. Потому что впервые был уверен, что теперь Беатрис не побежит за мной. Я достал телефон, пальцы двигались быстрее, чем мысли.

📲ЭрДжей: Беатрис не выходила из дому?

Ответ пришёл почти сразу.

📲Косимо: Нет, не выходила.

Из моего горла вырвался облегчённый вдох. Крошечная искра надежды на то, что она давала мне шанс, вспыхнула внутри меня. Хорошо, что Леонас и Рикардо были слишком отвлечены своими мыслями, чтобы заметить мою реакцию и то, как поспешно я убрал телефон обратно в карман.

— Сейчас от него толку ноль, — первым нарушил тишину Леонас, глядя куда-то в сторону парковки. — Может, если состояние стабилизируется, мы сможем поговорить с ним позже. Если, конечно, это не останется с ним навсегда.

— С галлюциногенами никогда не угадаешь, — пожал плечами я. — Иногда память возвращается кусками, но иногда — нет.

   Наши голоса звучали так, словно речь шла о сломанной технике, а не о живом человеке. Но если предавать эмоциональное значение каждому такому случаю, можно было оказаться на месте Себастьяна и без дополнительной помощи.

— Значит, ждём, — согласился Леонас. — Красный цвет, пламя, смерть — пока это ни о чём, — фыркнул с раздражением он.

— Или о слишком многом, — сухо добавил я.

   Рикардо снова неожиданно вмешался в разговор.

— О чём? — отмахнулся он. — Обычный, бредовый набор слов. Глупо предавать этому хоть малейшее значение.

   Я кивнул, в большей мере соглашаясь с ним. Но всё ещё не до конца понимая, что с ним происходило и почему он так странно себя вёл. Леонас тоже это замечал. Я мог сказать это по вопросительному взгляду, который он кинул на меня, пока Рикардо даже не пересекался им с нами. Но мне показалось, что глаза Леонаса ненавязчиво намекнули мне на то, чтобы я сам разобрался с Рикардо и узнал в чём дело. Вероятно, блондин был слишком занят и не предавал странностям Рикки должного значения, ведь не жил с ним под одной крышей. Да, и не учёл он то, что я тоже был занят.

   Мы постояли ещё несколько секунд, после чего разговор сам собой сошёл на нет.

— Я поеду домой, — сказал Леонас, доставая ключи. — Шарлотта и так на нервах после ночи. Если что-то изменится — я вам сообщу.

   Он кивнул нам обоим и направился к машине. Я перевёл взгляд на Рикардо.

— Ты куда? Домой или в клуб?

   Он усмехнулся, будто переключился по щелчку, снова становясь тем самым Рикки, которого я знал всю жизнь.

— Сначала домой, схожу в душ, покажусь маме, что жив-здоров, посмущаю Беатрис, чтобы позлить тебя, — он подмигнул, а я напрягся от её имени вместо того, чтобы привычно закатить глаза или пригрозить ему. — А потом, как всегда, в клуб. Что поделать, мне двадцать семь, а ощущаю я себя на восемнадцать.

   Мы остановились возле машины, на которой я приехал. Я внимательны смотрел ему в глаза, пытаясь распознать ложь.

— Всё в порядке? — спросил я ровно, но положив руку ему на плечо. Он замер на несколько секунд, пока я старался дать ему чувство опоры, как когда-то в детстве.

   Рикардо взглянул на меня уже прямо, на долю секунды задержав взгляд.

— В полном порядке, — легко ответил он. — Не переживай.

   Мы сели в машину и отъехали с парковки, растворяясь в потоке автомобилей и шуме города.

Дорога домой обычно помогала мне собраться, расставить мысли по местам. Сегодня она работала немного по-другому — плотная и навязчивая тревога нарастала с каждым проеханным километром. Экран телефона оставался тёмным, то есть Косимо не писал. Я воспринимал это как хороший знак. Ничего не вышло из-под моего надзора, а значит всё ещё можно было исправить. Я цеплялся за эти мысли с почти болезненной настойчивостью, повторяя их снова и снова, будто они могли удержать реальность в нужных рамках. Время от времени я открывал телефон и проверял сохранённые доказательства — не потому, что сомневался в их подлинности, а потому что боялся, что они магическим образом исчезнут.

Я ловил себя на том, что стараюсь не думать о худшем. О том, что что-то могло пойти не так. О том, что контроль — иллюзия, особенно когда дело касается чувств другого человека. Поэтому я снова и снова убеждал себя: всё в порядке, я успею, я всё объясню. Если Рикардо замечал моё напряжение, он никак этого не показывал.

Мы подъехали к дому. Косимо уже ждал у ворот. Мы обменялись короткими кивками, якобы подтверждая, что всё в порядке. Я вышел из машины и сразу направился внутрь. Дом встретил меня странной, пустой тишиной.

— Беатрис? — позвал я, поднимаясь по лестнице.

Ответа не было.

Я почти нетерпеливо прошёл в спальню, не в силах держать себя в руках от того, как отчаянно мне нужно было увидеть её. Может, она уснула, поэтому не услышала? Может, не посчитала меня достойным того, чтобы спуститься по лестнице и встретить с работы, как раньше? Но любую из этих догадок быстро уничтожил вид пустой кровати. Её подушки лежали настолько ровно, будто к ним давно не прикасались. Моё сердце упало в пятки, когда я распахнул шкаф и обнаружил, что половина полок была освобождена — её вещи исчезли.

Внутри мгновенно стало настолько пусто, будто меня физически оглушили. Мои ноги рванули в ванную, обнаружив, что и там было пусто. Действительно пусто. Ни её косметики на раковине, ни халата на крючке, ни шампуня на краю ванной. Тревога расползлась по телу, как опасный, смертельный вирус. Я развернулся и быстрым шагом вышел обратно, почти бегом спускаясь вниз.

— Косимо, — голос сорвался чуть ниже обычного. — Она выходила?

Он нахмурился.

— Нет, я весь день был здесь. Я бы заметил.

Холод прошёлся по позвоночнику.

Не выходила, но её нет. Мозг мгновенно начал выстраивать самые худшие сценарии. Слишком вовремя нашёлся Себастьян. Слишком удобно — отвлечь меня, вытащить из дома, дать ложное чувство контроля. А настоящей целью могла быть она — Беатрис— самое уязвимое звено, самый эффективный удар. Отправить ей фото утром, чтобы посеять между нами раздор и я не удивился, когда заметил её пропажу. Специально собрать её вещи, чтобы я принял всё за обычный уход.

— Проверь спальню ещё раз, — бросил я Косимо. — Всё — пол, окна, следы.

Он кивнул без лишних вопросов и поднялся наверх.

Я обошёл гостиную, заглянул на кухню, будто она могла внезапно оказаться там, будто ничего не произошло. Но меня снова встретила пустота, и тишина заиграла в ушах тревожными колоколами. Я ходил по дому, не находя себе места. Мозг лихорадочно искал логику там, где её не было. Если её увели — почему в доме было так чисто? Почему без шума? Почему ни одного следа борьбы?

«Но они могли её усыпить», — пронеслось в моей голове резко. Подсыпать что-то в чай, распылить какую-то дрянь в воздухе. Сделать всё тихо, без паники, без криков. Именно так, как это делают профессионалы. И именно это пугало сильнее всего. Если это та же группировка, что занималась похищенными девушками и Себастьяном — значит они все были лишь отвлекающим манёвром, лишь декорацией во всём спектакле. Воспоминания снова проносились раз за разом, будто я мог их отменить, исправить что-то.

Фото. Возвращение Себастьяна. Вызов в больницу. Мой уход из дома.

Всё слишком удачно складывалось в одну цепь. И если они действительно были настолько продуманными, настолько слаженными и терпеливыми, что выжидали годами и ни разу не оставили следов... тогда мысль о том, что Беатрис могла оказаться их настоящей целью, была почти невыносимой. Косимо спустился осторожно, будто не был уверен, что ему было безопасно подходить ко мне. Но я слишком нуждался сейчас в его помощи, чтобы убивать.

— Следов чего-то постороннего нет, — медленно начал он. — Босс, сигнализация молчала весь день. Камеры тоже. Если бы кто-то проник в дом, мы бы знали.

Я стиснул челюсть, зная, что он был прав. Но тогда вырисовывался совершенно другой вариант — шантаж, угрозы. Кто-то мог написать ей напрямую, напугать её, заставить выйти самой. Возможно, даже тот же, кто подделал фотографии — он явно не желал ей добра. Она могла решить, что защищает меня или родителей, или брата и сестру, или просто не захотела устраивать сцену. И эта мысль была ещё хуже, потому что возвращала меня к профессиональности преступников и беззащитности Беатрис на этом фоне.

Я вернулся в гостиную и только тогда заметил приоткрытое окно. Штора слегка колыхалась от вечернего воздуха. Вероятно, именно так она сбежала, чтобы остаться незамеченной. На подоконнике я заметил лист бумаги. Я взял его медленно, уже зная, чей это почерк, который был на удивление слишком собранный, как для человека в панике. Косимо подошёл ближе, заглянув через плечо.

— Она собиралась не в спешке, — тихо сказал он.

Я стиснул челюсть, пробегая глазами по записке: «Мне необходимо пространство. Пространство от боли и от твоего контроля. Я заказала такси и поеду туда, где действительно мой дом, а не тюрьма». Я перечитал эти строки несколько раз, будто надеялся, что между буквами появится что-то ещё.

Тогда до меня дошло, что это не было похищение. Она услышала, как я говорил Косимо не выпускать её. Как это прозвучало в её голове, не как забота или просьба, а как приказ. Пальцы сжали бумагу сильнее. В груди разлилось чувство, в котором смешались злость, вина и страх. Я сам сделал ровно то, чего она боялась. Сам подтвердил все её сомнения. Сам уничтожил ту тонкую грань доверия, на которой ещё держались наши отношения.

— Косимо, — бросил я резко, не поднимая взгляд. — Оставь меня.

Он не стал задавать вопросов, а просто кивнул и ушёл, тихо закрыв за собой дверь. Дом снова погрузился в тишину. В ту самую, которая давила сильнее, чем утренние крики и слёзы.

Утром она говорила о разводе, а вечером её уже не было. Я прошёл в кабинет, будто на автопилоте. Налил виски, не глядя на уровень в стакане, и выпил залпом. Жгучая жидкость обожгла горло, но даже это не смогло перекрыть пустоту. Ужасное слово на букву «Р» кололо грудь, и заставляло липкую, горячую злость собираться вокруг моего горла до удушения.

Я никогда не рассматривал развод как вариант. Ни до того, как осознал сколько света моя жена способна принести в мою никчёмную жизнь, ни после. Потому что Беатрис была не эпизодом моей жизни и не ошибкой. Сейчас она была моим сознательным выбором, который подталкивал меня приходит домой раньше обычного и держать её в своих объятиях всю ночь. И я не собирался отпускать её — ни из-за чужой лжи, ни из-за собственной немоты. Я мог признать свои ошибки. Мог взять на себя вину за то, что не дал ей слов, которых она ждала.

   Но я не позволю разрушить наш брак чужими руками.

Так я думал с самого утра.

   А сейчас её вообще не было в этом доме. Не было её шагов, её дыхания, её голоса. Мне нужно было знать, что с ней всё в порядке. Услышать это, убедиться. И мысль о том, что она ушла из-за меня была почти невыносимой. Я разрушил всё сам так же, как это делали мужчины Скудери поколениями — контролируя, подчиняя, путая страх с заботой.

— Чёрт! — вырвалось у меня, когда я смахнул со стола всё одним движением. Стакан ударился о стену, бумаги разлетелись по полу, предметы с глухим стуком падали вниз, но мне было плевать. Злость искала выход, потому что боль была слишком глубокой, чтобы просто пережить её внутри.

Дверь кабинета распахнулась.

— Что здесь, мать твою, происходит? — раздался голос Рикардо.

Я не поднял на него взгляд. Я смотрел в пустоту перед собой, будто если не встречусь с его глазами, происходящее станет менее реальным. Несколько секунд тишина повисла в воздухе. Рикардо сделал шаг ближе. Я продолжал глядеть в стол, ведь не хотел смотреть на кого-либо, кто забрал бы образ Беатрис перед моими глазами.

— Беатрис ушла, — произнёс я, наконец, чувствуя, как слова оставили кислый, ядовитый привкус на языке.

Тишина снова повисла между нами. Я заметил, как Рикардо буквально застыл на месте, наверняка, пребывая в шоке, ведь он даже не знал ни о том, как я не позволил сказать ей слова о любви в домике загородом, ни о том, в чём она обвинила меня утром. Для него наши отношения были по меньшей мере «нормальными». Для меня тоже.

   Но Беатрис оказалось этого мало.

— Что значит, она ушла? — медленно спросил он, будто разговаривал с тикающей бомбой. Я действительно был на грани взрыва. Моя рука резко пробежалась по волосам, будто старалась стереть собственные мысли.

— Её вещей нет, она оставила записку. Вероятно, она поехала к родителям.

На моём лице появилась невесёлая усмешка.

Данте и Валентина Кавалларо славились своей рассудительностью, холодным умом, взвешенными решениями. Но так же своими безумными поступками, когда речь заходила о счастье их детей. Валентина когда-то без колебаний сорвала свадьбу Анны. Данте неоднократно говорил со мной до свадьбы так, будто передавал не дочь — средство для укрепления союзов в глазах мафии, а реликвию — нечто хрупкое и бесценное. Он говорил мне обращаться с ней, как с королевой. Раньше я слушал эти слова с холодным равнодушием, воспринимая их как излишнюю драму. Теперь же жалел о каждой секунде, когда не принял их всерьёз.

Что они подумали, когда увидели её заплаканную на пороге собственного дома с сумкой в руках? Что они сделают? Убьют меня, как когда-то чуть не убили Рикардо за похожий проступок? Только тогда Беатрис убедила своего отца оставить моего брата в живых. Теперь я не был уверен, что у моей жены будет хоть одна причина просить его пощадить меня. Но самое удивительное — меня абсолютно не волновали эти мысли. В груди было так же пусто, как и без неё в этом доме, потому что я не понимал, имела ли моя жизнь хоть какой-то смысл, если в ней больше не было её?

— Почему? — спросил он спокойно, слишком спокойно на фоне разбросанных вещей в моём кабинете. Я сам на секунду удивился своей вспышке. Я никогда прежде не терял контроль до такой степени. — Что случилось?

— Кто-то прислал ей фотографию, — выпалил я, чувствуя, как скрипят собственные зубы.

— Какую фотографию?

   Одно лишь воспоминание об этом изображении вызывало тошноту, подступавшую к горлу. Я не хотел даже представлять, что оно сделало с Беатрис. Если бы я увидел что-то подобное с ней — её на чужих коленях в такой интимной близости — я бы без преувеличений вырезал каждого ублюдка, кто имел к этому отношение.

   И всё же самое ироничное заключалось в другом. Я почти был уверен, что я бы не поверил ни одной фотографии. Да, меня бы разорвало от ревности, от злости, от желания проломить кому-нибудь череп. Но поверить? Нет, никогда. Потому что Беатрис ни разу не дала мне повода усомниться в себе, в нас, в том, что наш брак для неё не пустой звук и не просто обязательство. В отличие от меня. Она поверила в эту ложь сразу, и я не мог винить её за это. Я слишком часто давал ей поводы сомневаться в моих чувствах к ней, и сегодня это вернулось, чтобы укусить меня за задницу.

— Меня в клубе с какой-то шлюхой, — сквозь зубы выдавил я.

Рикардо не усмехнулся. Он не бросил ни одной из своих привычных колких реплик, не сказал, что я наконец-то решил жить «как настоящий мужчина». Он не раз намекал мне на то, что мне не стоит ждать Беатрис. Что мир шире, ночи разнообразнее, а искушения — естественны. И теперь, когда я ожидал от него шуток, за которые мне захочется дать ему подзатыльник — он был на удивление необычайно серьёзен.

— А ты...? — осторожно начал он, будто боялся ответа.

Я бы обязательно задумался о его странностях и несоответствиях, если бы злость в груди не переливалась через край, не выжигая всё остальное дотла.

— Нет, чёрт возьми! — голос сорвался. — Это фейк. Я никогда не изменял Беатрис.

— Значит, — медленно сказал Рикардо, будто мысленно отстраняясь. — Кто-то захотел уничтожить твой брак.

— И он, блять, за это поплатится, — сжал я кулаки до белых костяшек. — Но сначала я верну жену домой.

Грудь наполнилась решительностью. Я не мог позволить ходячему мертвецу, который был одной ногой на том свете, разрушить мою семью.

Беатрис должна быть со мной. Я должен был всё исправить. У меня были доказательства, правда была на моей стороне. Я изменюсь — настолько, насколько вообще способен измениться. Но я просто не мог позволить ей уйти из-за чужой подлости, из-за фальшивой фотографии. Впервые в моей жизни со мной действительно происходило что-то хорошее, и я не мог просто взять и отпустить её. Она может ненавидеть меня, но не за то, что я даже не совершал.

— Выдохни, Ромео, — спокойно сказал Рикардо. Его голос был неожиданно ровным. — Если ты заявишься в дом Кавалларо в таком состоянии, она не захочет с тобой говорить. И это не худший исход, учитывая, что Данте и Валентина могут аккуратно завернуть тебя в чёрный мешок и закопать без лишних вопросов.

Я провёл рукой по лицу, будто пытался стереть с себя эту пульсирующую злость.

— Как мне вернуть её, Рикки? — сорвалось с губ почти отчаянно. — Она нужна мне, как воздух, чёрт возьми. Я не хочу, чтобы она страдала. И я не хочу, чтобы она уходила.

Тяжёлая тишина повисла между нами. Рикардо смотрел на меня так, будто собирал воедино давно очевидную картину.

— Ты любишь её, — наконец, произнёс он, не звуча удивлённым.

Я молчал.

Перед глазами вспыхивали обрывки: её смех за завтраком, привычка трогать мою руку, когда волновалась, то, как дом наполнялся смыслом, когда она была рядом. Это не случилось внезапно. Это происходило медленно, пока однажды я не проснулся и не понял, что всё важное в моей жизни давно было завязано на ней.

— Скажи ей, если не говорил, — предложил Рикардо. — Это поможет.

— Она, наверняка, подумает, что я это сказал только, чтобы вернуть её, — я невесело усмехнулся, опуская взгляд. — Сегодня утром она просила даже не произносить таких слов. И она имела на это право.

— Будто тебе есть, что терять, — хмыкнул он, но уже без насмешки. — Я серьёзно. До Беатрис ты сидел один на работе с утра до поздней ночи. А теперь ты берёшь выходные. Ты остаёшься завтракать с семьёй, приходишь на ужин, ты стал улыбаться — и всё благодаря ей. Ты, наконец, стал жить, а не просто существовать. И судя по тому, что ты больше не ведёшь себя, как сумасшедший, ваши ночи тоже стали более разнообразными.

Я удивлённо посмотрел на него. Я не ожидал такой речи и внимательности от своего вечно легкомысленного младшего брата.

— Так не теряй её, — закончил он тихо. — Потому что если она ушла, то тебе действительно больше нечего терять.

Он выдержал паузу, а потом добавил с привычной усмешкой:

— Ну, кроме умного, философского брата, естественно.

   Я не сдержался и прыснул смехом.

   Рикардо был прав. Мне нечего было терять, когда её не было рядом. Я должен был вернуть её, чего бы мне это не стоило.

————————————————————————Вот и двадцать восьмая глава🎻

Делитесь своими оценками и комментариями  🩵