27 глава от имени Беатрис

«Самое страшное — не узнать правду, а понять, что ты уже давно её чувствовал»

   Я не знаю, сколько времени я провела в ванной. В какой-то момент слёзы просто закончились. Не потому что стало легче, а просто потому что тело выдохлось. Потом они возвращались снова, накрывая короткими, резкими приступами, от которых сводило грудь и перехватывало дыхание. Я сидела на холодном полу, прижимая колени к груди, и чувствовала, как внутри всё ноет, будто боль нашла себе постоянное место и решила не уходить.

   Мои мысли путались. Я снова и снова возвращалась к одному и тому же — как быстро спокойствие может рассыпаться, как легко чужая рука может влезть в самое уязвимое место и надавить на него. Мне было больно не только из-за того, что я увидела. Больнее было от того, что я не знала, что с этим делать. Верить ли своим глазам. Верить ли ему. Верить ли себе. И что самое страшное, это будто сложило мой пазл. Будто дало ответы, на вопросы от которых я так долго ломала голову. Будто мне принесло спокойствие и осознание то, что должно было сломать.

   Стук в дверь прозвучал негромко, осторожно, но я всё равно дёрнулась от неожиданности.

— Беатрис, у тебя всё хорошо? — прозвучал приглушённый голос моего мужа. — Ты сидишь в ванной слишком долго.

   Конечно, мне не стоило даже рассчитывать на то, что он не услышал, как я встала с кровати.

   Его голоса оказалось достаточно, чтобы слёзы снова подступили к глазам. Я прикусила губу, чувствуя, как она начинает дрожать. Если я сейчас отвечу, мой предательский голос сорвётся, и он услышит мои слёзы. А я вдруг резко почувствовала, что не была готова к его вопросам, к необходимости объяснять что-то, что я ещё сама не совсем понимала. Поднявшись на ноги, я включила воду и быстро умылась, как будто могла смыть с лица не только следы слёз, но и всего, что происходило внутри. Холодная вода щипала кожу, приводя в чувство. Я глубоко вдохнула, потом ещё раз, пытаясь выровнять дыхание.

   В зеркале на меня смотрело лицо, которому будет тяжело обмануть. Покрасневшие глаза, припухшие веки, следы слёз на щеках, которые никакая вода не могла стереть полностью. Я выглядела так, как чувствовала себя на самом деле — разбитой и растерянной. Я вытерла лицо полотенцем, но поняла, что ничто не поможет мне выглядеть лучше, чем я уже выглядела.

   Я глубоко вздохнула, и всё-таки открыла дверь.

   ЭрДжей, который не выглядел ни капли сонным, стоял прямо напротив. Его светлые брови нахмурились почти мгновенно при виде меня, голубые глаза внимательно скользнули по моему лицу. От него было невозможно что-то скрыть.

— Ты плакала? — выпалил он, пока в его голосе звучала настороженность.

— Мне приснился кошмар, — ответила я, внезапно осознав, что не могу смотреть ему в глаза и поэтому опустила свои, сконцентрировавшись на его мускулистой груди.

— Кошмар? — повторил он, будто примерял слово на правду.

Я лишь прерывисто кивнула. Лицо ЭрДжея будто бы смягчилось, и он слегка наклонился ко мне. Я уже прекрасно знала этот жест — он собирался либо обнять меня, либо поцеловать в лоб, либо и то, и другое в попытках утешить меня. В моей голове заиграла внезапная тревога, и моё тело отдёрнулось намного раньше, чем я успела дать себе отчёт в этом.

ЭрДжей застыл, явно не ожидая такой реакции. Я так же застыла, словно боясь дышать, чтобы не сорваться.

— Ты уверена, что всё хорошо? — медленно, настороженно спросил он. Его лицо излучало искреннее беспокойство, задаваясь вопросом, что такого, включая наши недавние события, могло мне присниться, чтобы вызвать во мне такую реакцию.

— Да, — ответила я чуть быстрее, чем следовало. — Просто кошмар был очень страшным.

      Я не дала ему возможности задать следующий вопрос. Я прошла мимо него, ощущая его взгляд спиной так отчётливо, будто он касался меня физически. Я легла в кровать, отвернулась и впервые за всю нашу супружескую жизнь не положила голову ему на плечо. Я подтянула одеяло выше, словно оно могло стать границей между нами. Силуэт ЭрДжея застыл над кроватью. Я чувствовала его взгляд кожей, нутром, каждой мыслью. Слёзы снова тихо и беззвучно потекли по вискам.

   Мне всегда нравилось засыпать на нём. Даже не сам факт, что я просыпалась на его груди, ведь иногда этого и не случалось, потому что либо я крутилась ночью, либо он слишком рано уходил на работу. Важно было другое: ощущение, что я могу. Что рядом есть место, где меня держат, где можно быть слабой, тяжёлой, не собранной. Я услышала, как он наконец лёг в кровать. Почувствовала, как матрас слегка прогнулся, но он не приблизился и не коснулся меня. Я продолжала плакать, отвернувшись, стараясь, чтобы дыхание не выдавало меня. В комнате повисла плотная и напряжённая тишина.

— Беатрис, — тихо подал голос он. — Что тебе приснилось?

   Между нами повисла пауза, в которой я пыталась притвориться спящей. Особенно сейчас мне не хватало фантазии на то, чтобы самой выдумать сюжет моего несуществующего сна. Хотя уверена, что ЭрДжей бы всё равно быстро раскусил ложь.

— Я вижу, что ты не спишь, — спустя время снова сказал он в темноту, всё ещё не касаясь меня.

— ЭрДжей, — прошептала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я хочу спать. Не дави на меня.

   Я нарочно выбрала именно эти слова, и постаралась проигнорировать резкий укол вины в груди за это. Я знала куда именно бью, потому что знала его слишком хорошо.

   ЭрДжей всегда заслуженно воспринимал себя как главу семьи. Того, кто устанавливает правила и порядки. Кто может требовать и привык, что его слышат и выполняют. Но рядом со мной всё это менялось. Потому что он всегда боялся переступить границу. Стать тем, кто давит. Тем, кто использует свою власть и силу против меня, а не ради меня. Он боялся быть плохим мужем, боялся стать для меня тем, кем его отец был для его матери. И сейчас он не имел ни малейшего понятия, что именно произошло. Должен ли он надавить — как муж, который защищает, даже если это неприятно. Или отступить — как муж, который тоже защищает, но в то же время даёт пространство. Он не знал, какой из этих выборов будет правильным.

   В итоге, он замолчал.

   И в этой тишине, с солёным вкусом собственных слёз на губах, я всё же уснула.

***   Утро наступило медленно.

   Я проснулась не резко, не от кошмара, а просто будто была под водой и всплыла на поверхность. Первым ощущением была пустота в груди. Даже не боль, не паника и не страх. Именно холодная, вязкая пустота, будто внутри меня что-то выжгли и забыли заполнить обратно.

   Я протянула руку в сторону ЭрДжея больше машинально, почувствовав пустую постель. Я лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как это утро отличается от всех предыдущих. Тем, что между нами появилось что-то невысказанное, и я знала, что этот день не даст мне притвориться, что ничего не произошло. Мой взгляд упал на телефон. Хотелось зайти туда снова, чтобы убедиться, что это всё был лишь дурной сон, лишь больное воображение. Но пустота в груди не оставляла сомнений о реальности. Я не хотела смотреть на это снова, я не была мазохисткой.

   Не знаю, сколько времени я пролежала на кровати, но достаточно, чтобы тело затекло. И достаточно, чтобы внутри появилась надежда, что ЭрДжей уехал, и я смогу отложить этот разговор ещё на несколько часов. Соблазн оставить всё, как есть и просто исчезнуть без объяснений был велик. Но я не была ребенком, сбегающим от проблем. Я была взрослой, сильной девушкой.

   А быть взрослой означало оставаться на месте, даже когда хотелось бежать. Не прятаться за молчанием, когда больно. Это означало признавать свои чувства, даже если они неудобны, и понимать, что правда — всегда лучше отсрочки, какой бы заманчивой она ни казалась. Сильной — значило не отсутствие слёз и слабостей, а умение делать шаг вперёд, даже дрожащими ногами. Не ломаться, когда внутри всё рассыпается, а собирать себя заново по кусочкам. Это то, что я повторяла себе в зеркале, пока осторожно наклеивала патчи под глаза, пытаясь спрятать опухшие веки.

   Как ни странно, эта внутренняя аффирмация прибавила моему телу сил. Сил показать, наконец, свой характер, даже если это означало и показать свою боль, которую я не собиралась больше скрывать за понимающими улыбками.

   Я спустилась вниз и заметила ЭрДжея в спортивных штанах и с обнаженным торсом. Вероятно, он был на утренней пробежке или тренировке. Обычно, я бы не сдержалась и задержала бы взгляд на его рельефах, но в этот раз я смотрела лишь на тарелку с едой, которая вызвала новое урчание моего желудка.

— Доброе утро, — сказал он, подняв на меня взгляд.

— Доброе, — ответила я чуть тише, чем собиралась.

   Он молча пододвинул ко мне тарелку со всей ему присущей молчаливой заботой — омлет, поджаренный хлеб с авокадо и кусочками красной рыбы. С лёгкой заминкой я приняла тарелку. Я села напротив, стараясь не встречаться с ним взглядом слишком долго. В голове прокручивались десятки вариантов начала разговора, и каждый казался либо слишком резким, либо слишком слабым.

   Он смотрел на меня внимательно, видимо, замечая, как шестеренки крутились в моей голове, но так же, судя по всему, не выдержав этого молчаливого напряжения.

— Ты собираешься рассказать, что тебе приснилось вчера? — достаточно спокойно спросил он.

   Я медленно взяла чашку с предложенным чаем, делая глоток дольше, чем нужно.

— Мне ничего не снилось, — тихо сказала я, опуская взгляд в чашку.

   Слова повисли в воздухе. Кухня вдруг стала слишком тихой, будто даже холодильник перестал гудеть. Я чувствовала его прямой, внимательный и тяжёлый взгляд. Ладони вспотели, мои плечи напряглись, и я поймала себя на том, что сидела слишком ровно, словно на допросе. Я не поднимала глаз, боясь, что если посмотрю на него, то не выдержу и всё рассыплется.

— Значит, ты соврала мне? — протянул он медленно спустя паузу. Я знала, что в его мире жена не могла врать своему мужу.

— Я соврала тебе? — выпалила я, даже не подумав, а слишком сильно возмутившись постановкой его вопроса.

   Я всё-таки подняла взгляд. Он смотрел на меня с явным непониманием, нахмурившись. «Красивый» — резко пронеслось в моей голове, наблюдая за его резкой челюстью и холодными, голубыми глазами. Я вдруг поймала себя на мысли, что всё ещё вижу в нём того же человека, что и раньше. И это, пожалуй, было самым больным — осознание, что да, вижу, вижу даже после всего, что между нами произошло.

— Я не понимаю, — продолжил он, всё так же нахмуренно. — Беатрис, на что ты намекаешь?

В его глазах не было злости, только растерянность и ожидание, будто он стоял перед закрытой дверью и не знал, что за ней. Я набрала в лёгкие побольше воздуха, ощущая, как он царапает горло. Прокручивать это в голове всю ночь было больно, но сказать вслух — почти невозможно.

— Я намекаю на то... — начала я медленно, тяжело подбирав слова, — как ты проводишь своё свободное время.

Теперь брови ЭрДжея слегка приподнялись.

— Моё свободное время последние два месяца я провожу только с тобой, — его фраза прозвучала спокойно и уверенно, и от его невозмутимости моё сердце сжалось, потому что в ней не было даже процента понимания того, как больно мне на самом деле было.

— Неужели проститутки в клубах лишились твоего внимания? — неожиданно для нас обоих вырвалось с меня.

— Проститутки? — переспросил он, пока его глаза округлились в удивлении. Кажется, я впервые увидела такие яркие эмоции на лице мужа. — С момента нашей помолвки я не провёл ни секунды в компании проституток. Пользуясь их услугами, по крайней мере.

Я резко усмехнулась больше от боли, чем от иронии. Потому что в этом уточнении — «пользуясь их услугами, по крайней мере» — проскользнуло признание, которое он сам, возможно, не до конца осознал. Он провёл границу не там, где мне было нужно.

Будто важным было уточнить способ, а не саму близость. Будто взгляды, разговоры, другие взаимодействия не считались. И ощущение, что для него существуют зоны допустимого, о которых я даже не знала, что должна с ними мириться — ударило сильнее всего. По своей натуре я не была ревнива. Не была ревнива, даже зная о месте, в котором обычно работал мой муж и что это место всегда было наполнено красивыми девушками, которые никогда не отказали бы ему. Но я всё равно не ревновала, потому что доверяла его чести, порядочности, тому, что его тело настолько же моё, как и моё — его.

Доверие оказалось слишком хрупкой вещью, чтобы отдавать его кому-то так легко. К горлу подступала тошнота от ярких картинок в голове, которые беспощадно подкидывал мой мозг.

— По-твоему это должно было прозвучать лучше?

Он поморщился, признавая промах, и чуть наклонился вперёд, опираясь локтями о стол.

— Беатрис, — сказал он уже тише. — Я работаю в клубах. Это часть моей жизни, которую я никогда от тебя не скрывал. Там есть стриптизёрши, есть проститутки — да. И я всегда считал, что ты это понимаешь и знаешь.

Он сделал паузу, внимательно следя за моей реакцией, словно боялся сказать лишнее. Я не подтверждала и не отрицала этого, просто смотрела на него, на его попытки найти оправдания информацией, которая мне действительно была давно известна.

— Но я не подходил ни к одной из них уже очень давно. Не флиртовал. Не искал. Не пользовался. Мне не нужно это, — добавил он твёрже. — Если бы это было не так, я бы не смотрел тебе сейчас в глаза и не говорил всё это.

В его голосе действительно будто не было лжи — только упрямое желание быть услышанным. И от этого мне стало не легче, а страшнее. Страшнее от того, что это звучало, как правда. Что его взгляд вынуждал меня поверить ему. Мне стало страшно не от его слов, а от того, как сильно мне хотелось им довериться. Потому что тогда всё, что я проживала последние недели — его холод, его отдалённость, эту тянущую пустоту между нами — пришлось бы перечеркнуть. А я больше не была уверена, что смогу снова сказать себе, что мне просто показалось.

— Я не хочу вести этот разговор, — сказала я глухо и поднялась из-за стола.

   Это уже было немного трусливо и не совсем по-взрослому — не так, как я хотела бы поступить в идеале. Но в тот момент мне отчаянно нужно было оказаться в своём пространстве. Подальше от него. Подальше от его взгляда, который умел делать опасную вещь — заставлять меня сомневаться в собственных ощущениях, в том, что я видела, чувствовала и проживала.

   Мне казалось, что если я останусь ещё хоть минуту, этот пазл, который наконец начал складываться в моей голове, снова рассыплется. И не потому, что он был ложным, а потому что его уверенность и спокойствие грозили стереть мои сомнения, будто они не имели права на существование.

— Ты не уйдёшь, пока не выкинешь эту бредовую идею со своей головы, — он потянулся ко мне, чтобы взять за руку. Я отдёрнулась резко, будто от ожога.

— Не прикасайся, — выпалила я сквозь зубы.

   ЭрДжей замер.

   Я увидела, как у него напряглась челюсть, как пальцы сжались в кулак, будто ему физически тяжело было держать руки при себе. В его взгляде мелькнула злость, но не направленная на меня напрямую, а скорее на само ощущение ускользающего контроля, которое он ненавидел больше всего. Я оттолкнула его, будто подтверждая его главный страх, что я начну бояться его силы и его власти. Он боялся стать тем, от кого нужно защищать, а не кто защищает. И в моём требовании было слишком много того, что заставляло его всегда задавать десяток вопросов перед тем, как коснуться меня.

— С чего ты взяла, что я тебе изменяю? — спросил он уже тише, но опаснее.

   Я набрала побольше воздуха в лёгкие, сдерживая подступающие слёзы. Мне не хотелось выглядеть слабой перед ним — не потому, что я стыдилась своей боли, а потому что слишком часто в его мире эмоции считались тем, что нужно подавлять. Но я не была своим мужем. Для меня чувства никогда не были признаком слабости, а даже наоборот. Слабостью было молчать, делать вид, что ничего не происходит, позволять сомнениям разъедать меня изнутри и боятся изменить свою жизнь, когда она больше не оставляла выбора.

   Именно это обозначение слабости толкало меня на то, чтобы ставить свои условия в браке, говорить ЭрДжею прямо о своих желаниях и подталкивать его на те поступки, которые я хотела от него. Мне казалось, что так поступают сильные люди. Не ждут знаков от судьбы или первых шагов от кого-то другого — они сами берут ответственность за свои желания и начинают действовать, не стесняясь завлекать других. Но возможно, именно эта стратегия причинила мне столько боли.

— Я видела фотографии, — мой голос дрогнул, а ЭрДжей снова нахмурился.

— Какие фотографии? — медленно протянул он.

   Я сглотнула, и первая слеза покатилась по моей щеке. Я совершала усилия, чтобы не отвернуться и продолжать смотреть в его глаза, даже когда еле заметные эмоции в них заставляли мои коленки подкашиваться. Его кулаки сжались сильнее, когда он увидел мою первую слезу.

— Тебя с другой девушкой, — прошептала я, не сдержав вторую слезу.

   Между нами повисла тягучая тишина, в который было слышно только гудение холодильника. ЭрДжей медленно покачал головой. Его голос оставался уверенным и спокойным, пока моё сердце разбивалось изнутри. И эта разница между нашими реакциями ещё сильнее сдавливала мою грудь.

— Что за девушка? — медленно спросил он.

   Перед глазами снова всплыло это изображение — резкое, снятое издалека. Он сидел в кожаном кресле. У него на коленях была почти раздетая девушка в блёстках и тонких полосках ткани, которые едва можно назвать одеждой. Её губы были у его шеи. Его рука уверенно лежала у неё на талии, вторая — ниже, слишком привычно. Это был не секс. Но это было хуже отсутствием сомнений, что он позволил этому случиться.

   И когда я увидела эти фото, слёзы сами потекли по щекам. Горло сдавило, дыхание стало прерывистым, и я почувствовала, как внутри разливается холодная, тяжёлая боль. Страшно осознавать, что человек, которого я люблю, может быть так близок к другой женщине. Больно понимать, что доверие, которое я строила, оказалось таким шатким. Мне было физически невыносимо от мысли, что, возможно, пока я училась доверять ему, он даже не задумывался, где проходит та грань, за которой мне станет больно.

   И я хотела найти оправдание. Подумать, что это было давно, если бы не дата внизу, не рубашка, которую я узнавала и в которой он ходил на работу последние пару недель, идентичная стрижка, длина волос, даже щетина, которую он сбрил перед выездом загород — всё говорило о том, что фото свежее. И даже если бы я захотела подумать, что дата — тоже выдумка, я никак не смогла стереть ощущение, что это фото... будто расставило всё по своим местам. Стало чем-то, что, наконец, показало мне, почему всё то, чего я жду, так и не наступает, почему все мои потребности, которые я старалась игнорировать — не заполняются его словами о любви.

— Это был клуб, — продолжила я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Она сидела у тебя на коленях. Вы почти целовались и ты держал её так, будто... будто это нормально.

— Это невозможно, — отрезал он. — Даже до брака с тобой я ни разу не попадал ни на какие таблоиды ни с одной девушкой. Если я видел, что кто-то меня фотографирует — я заставлял удалить снимки. Не может быть никаких фотографий меня с другой женщиной.

   Я невесело усмехнулась от его очередной оговорки. Я будто попала в кошмар, из которого не выбраться. Будто меня окутала огромная волна и держала под водой. Я хотела бы, чтобы те фотографии были ложью, даже если верила в неё больше, чем в другое любое проявление правды. Но слышать, как он сам неосознанно признавался? Это было мучительно.

— Просто потому что ты не позволяешь себя фоткать?

   ЭрДжей громко вздохнул, снова поняв, как себя подставил.

— До тебя я не позволял. С момента нашей помолвки даже не было причин фотографировать.

— Ты действительно думаешь, что я поверю твоим оправданиям? — выпалила я.

Он нахмурился, сделал шаг вперёд, будто хотел сократить дистанцию не телом, а правом. Он источал силу и власть. Это не вызывало во мне страх, но признаюсь, что тяжело было расправить плечи и гордо держать свой дрожащий подбородок, когда уверенность и мощь шли от него просто ударными волнами. Просто потому что он не только имел эти качества, он был их олицетворением.

— Я твой муж. Ты должна мне верить, — сказал он просто. Во мне вспыхнуло возмущение, будто в его мире не было места для моих чувств. Будто он напоминал: я здесь главный. И будто в его мире этого должно быть достаточно, чтобы я вытерла слёзы и снова улыбнулась.

Я уступала, но не подчинялась. Никогда не подчинялась.

— Мне верить тебе только потому, что ты мой муж? — мой голос предательски повысился, хотя я не планировала кричать. — Я не настолько наивна, как тебе кажется. Кольцо на пальце не останавливает мужчин от страсти с другими. Ты это знаешь не хуже меня.

Он сжал губы, будто удерживая раздражение.

— Если ты будешь просто отрицать мои слова, это превратится в бессмысленный разговор.

В этот момент во мне что-то сорвалось.

— А как мне не отрицать их? — слова полились быстрее, чем я успевала их обдумывать. — Как мне верить тебе, если ты ни разу — ни разу, ЭрДжей — не сказал, что любишь меня?

Он резко поднял взгляд.

— Беатрис...

— Нет, дай мне договорить, — голос дрогнул, но я не остановилась. — Ты переспал со мной. Ты взял мою девственность — то, что я берегла, потому что верила в смысл, в близость, в чувства. Ты знал, что я жду слов. Ты знал, насколько это для меня важно. И ты всё равно молчал.

В комнате стало слишком тихо, ЭрДжей смотрел на меня внимательнее, чем обычно и в его глазах играла тревога.

— С чего мне верить, что я для тебя хоть что-то значу, если всё, что ты делаешь — это исполняешь мои просьбы, заботишься по расписанию, а потом просто укладываешь меня в постель? — слёзы обжигали глаза, но я уже не могла остановиться. — Как будто я — награда. Или удобство.

— Я всегда искренне заботился о тебе, — возразил он твёрдо, почти упрямо.

— Тогда почему мне так одиноко рядом с тобой? — выдохнула я. — Почему я всё время чувствую, что жду чего-то, что так и не приходит? Почему тогда для меня настолько логично звучит мысль, что вся твоя забота была только для того, чтобы получить что-то от меня взамен или хотя бы потешить своё эго и доказать себе, что ты хороший муж?

Я сделала шаг назад, будто мне нужно было пространство, чтобы дышать.

— Может быть, я бы пыталась поверить тебе. Правда пыталась бы. Если бы не почувствовала, будто мне наконец открыли глаза, когда я увидела эти фото. Будто кто-то убрал пелену и показал, почему всё это время я жила в этом холоде. Твоё сердце... — я запнулась, но всё равно сказала, даже если его лицо стало жёстче. — Оно не принадлежит мне. Оно закрыто, холодное. Я так долго искала оправдания. Говорила себе, что ты просто не умеешь иначе. Что ты показываешь любовь поступками. Что слова — не главное. И что даже если твои поступки всегда совершались с моими намёками — это тоже не главное.

Я горько усмехнулась.

— Но теперь это всё вдруг сложилось. И мне стало слишком ясно. С чего бы тебе открывать чувства, которые ты не испытываешь ко мне?

— Ты так не думаешь, — сказал он глухо. — Ты просто злишься.

— Да, я злюсь, — признала я, чувствуя, как голос срывается. — Я злюсь, потому что всё это время именно я верила в тебя. В лучшее в тебе. Даже тогда, когда ты сам в себя не верил. Я оправдывала тебя, защищала тебя, ждала, — очередной всхлип вырвался с моего горла. — И теперь мне кажется, будто с меня сняли розовые очки. Будто я наконец увидела причины. Почему ты так и не сделал шаг навстречу. Почему ты каждый раз останавливал меня, когда я пыталась открыть тебе сердце.

Я покачала головой, почти устало.

— Возможно, если бы ты относился ко мне иначе... если бы ты слушал меня, а не затыкал поцелуями... я бы верила твоим словам, — я сделала короткую паузу, будто проверяя, хватит ли у меня воздуха договорить это вслух. — Но сейчас? — я подняла на него взгляд, и в нём действительно было сразу всё — боль, усталость и странная, пугающая ясность. — Сейчас у меня просто нет ни одной причины верить тебе. Если бы я была тебе важна, ты бы не вёл себя так с другими. И если бы я была тебе важна, ты бы ценил мои чувства к тебе.

Я невесело усмехнулась.

— Видишь взаимосвязь? Так с чего же я вообще решила, что имею для тебя значение?Когда я увидела эти фотографии... они не открыли мне что-то новое, понимаешь? Они просто дали этому причину. То, что я так упрямо убеждала себя, что важна для тебя... было неправдой, и эти фото подтвердили это. Но мне понадобилось слишком долго, чтобы наконец понять это.

Когда последние слова сорвались с губ, внутри стало странно пусто. Не облегчение, а скорее тишина после крика. Как будто я, наконец, перестала врать самой себе. Это не делало боль меньше, но лишало её иллюзий. Я чувствовала себя преданной и одновременно больше не наивной. Будто что-то во мне переломилось и уже не собиралось обратно.

— Покажи мне фото, — неожиданно сказал он с пустым взглядом, словно отгораживаясь от меня.

— Хочешь найти всех, кто был в клубе в этот день, чтобы пытать и убить их? — выпалила я немного саркастичным тоном, но взгляд ЭрДжея оставался всё таким же бесстрастным.

— Покажи фото.

Я достала телефон дрожащими пальцами. Мне пришлось взять его двумя руками, чтобы не выронить. Я не хотела смотреть на экран, но всё равно смотрела. Какая-то мазохистическая часть меня цеплялась за изображение, будто проверяя, что оно всё ещё существует, и я всё ещё не сошла с ума.

— Здесь не видно лицо этой девушки, — холодно заявил он, заставив моё лицо покраснеть.

— Зато хорошо видно твою руку на её пятой точке, — резко ответила я и почти вырвала телефон обратно, раздражённо убирая его в сторону.

ЭрДжей выпрямился.

— Я о том, что я даже не помню, чтобы когда-то виделся с такой. И уж тем более не позволил бы никому сесть ко мне на колени. Я работаю в клубе, Беатрис. Если я выхожу в зал — значит, я еду домой. Я там не развлекаюсь.

Я слушала его и ловила себя на том, что слова больше не успокаивали. Они просто проходили мимо.

— Правда? — тихо спросила я. — Тогда как быть с твоими очень срочными делами на работе? — я подняла на него глаза. — С тем, что ты задерживался последнюю неделю. С тем, как я чувствовала, что между нами появляется дистанция, которую ты даже не пытался объяснить.

— Потому что я был уставшим после работы, — он немного помедлил перед тем, как продолжить. — И потому что я старался дать тебе время после нашего первого раза.

Уголок моей губы невесело дёрнулся.

Первый раз. Ещё пару дней назад это словосочетание отзывалось во мне теплом. Неловкими улыбками, дрожью в пальцах, тем, как я тогда смотрела на него — с доверием, почти с благоговением. Я правда верила, что это был наш момент. Что в нём было больше, чем просто тело. Что я отдала себя человеку, который видел во мне ценность, а не просто близость, к которой долго шёл. Я берегла эти воспоминания. Думала о них, когда он был холоден. Когда молчал. Когда не говорил того, чего я ждала.

Теперь же они тускнели, словно старая фотография, на которую смотришь и больше не чувствуешь прежнего.

— Понимаешь... — добавила я уже тише, почти без сил. — Мне даже не нужны были эти фотографии, чтобы почувствовать, что что-то не так. Но они стали последней точкой. Той самой, после которой я больше не могу делать вид, что не вижу.

Тишина между нами растянулась. Он явно хотел что-то сказать — я видела это по его напряжённой позе, по тому, как он вдохнул, как мышцы на его скулах дёрнулись.

— Беатрис, я...

— Не надо, — резко перебила я.

Слова вырвались быстрее, чем я успела подумать.

— Если ты хочешь сказать, что любишь меня — не говори этого сейчас. Пожалуйста. Это надо было сделать намного раньше. Не сейчас, когда это звучит как способ меня успокоить. Единственное, о чём я жалею... — мои слёзы снова выступили, потому что эта тема колола в самое уязвимое место. — Так это о том, что позволила тебе быть моим первым до этих слов. Хотя, если быть честной, это именно то, что я планировала с самого начала.

Я вытерла щёку ладонью и усмехнулась сквозь боль.

Я почувствовала, как внутри что-то окончательно выпрямляется. Было больно, но впервые будто ясно. Родители всегда боялись, что я буду слишком доброй и наивной для этого мира. Но я никогда не ощущала такого мгновенного прилива сил, как сейчас — когда наконец выговорилась. И если я хотела сохранить хоть что-то от себя — мне нужно было наконец подумать о себе. Я развернулась и пошла к лестнице. Ноги дрожали, но я не остановилась. Он пошёл следом. Я слышала его, чувствовала за спиной.

— Что ты делаешь? — спросил он напряжённо.

Я даже не обернулась, когда открыла дверцы шкафа. Я потянулась к плечикам, сняв то самое платье, в котором была в наш первый поход в ресторан. Эмоции нахлынули на меня, и я аккуратно, почти педантично положила его на кровать, будто боялась испортить те ещё свежие воспоминания, которые оно хранило. Как я была немного пьяна, намного более дерзкая, чем обычно, и как ЭрДжей старался держать маску контроля.

— Собираю вещи, — спокойно ответила я, потянувшись к своему другому платью. — Я переезжаю к родителям. А завтра я подаю на развод.

Сказав это вслух, я впервые за всё утро почувствовала опору под ногами. Будто я впервые не балансировала на краю, а была чётко уверена в своих действиях. Моментально после моих слов я почувствовала, как настроение в комнате изменилось. Он стал не просто напряжённый, плохо скрываемая злость исходила от него ударными волнами. Он медленно втянул воздух, явно сдерживая вспышку.

— Мы не разведёмся, Беатрис, — уверенно, твёрдо заявил он таким голосом, каким привык закрывать вопросы.

Я выдвинула ящик с бельём, достала несколько вещей, сложила их поверх платьев, пытаясь подавить раздражение от его приказного, самоуверенного тона.

— Это не тебе решать, а суду, — я помедлила, но так и не подняла взгляд на него. — Но ты можешь не переживать, я не расскажу родителям о причинах. Я не хочу, чтобы мой отец или брат убили тебя.

Он сделал шаг вперёд и встал прямо передо мной, перекрывая путь к шкафчику своим высоким, массивным телом. Слишком близко. Я почувствовала тепло его кожи, тяжёлое и знакомое, и меня разозлило, что даже сейчас, в этот момент, моё тело реагировало на него быстрее разума. Будто оно всё ещё помнило, кому привыкло принадлежать.

— Ты никуда не пойдёшь, — повторил он ниже, наклоняясь ко мне. Взгляд его был тяжёлым, потемневшим. — Ты — моя жена. Ты принадлежишь мне и этому дому.

В этих словах было слишком много власти и слишком мало понимания. Я медленно выдохнула, заставляя себя не отступать, не отводить взгляд, хотя внутри всё дрожало, но не от страха, а от комбинации злости и бессилия перед ним.

— ЭрДжей, — хотела сказать я ровно, но голос дрогнул предательски. — Давай не вести себя, как дети. Мне больно. И несмотря на это, я смогла не просто собрать вещи и уехать, пока ты на работе. И не просто надеть свой самый открытый наряд и пойти в клуб, чтобы отомстить. Я решила поговорить с тобой.

В голове на секунду вспыхнули яркие, почти клишированные картинки, как в фильмах. Я могла бы собрать чемодан в тишине и уехать, не оставив записки. Или наоборот — одолжить самое короткое платье у Лучии, накраситься, пойти в клуб, позволить чужим взглядам скользить по мне, флиртовать назло, доказывать, что мне всё равно. В этих сценариях женщины выглядят сильными. Непробиваемыми. Эффектными. Иногда мне даже хотелось быть такой же холодной и резкой, как они. Той, кто уходит, хлопнув дверью, и больше не оборачивается.

Но это была не я.

Я слишком ценила саму идею брака. Слишком серьёзно относилась к словам «мы» и «навсегда», чтобы превращать боль в спектакль. Я не хотела мстить. Не хотела делать вид, что мне не важно. Мне было важно и именно поэтому я осталась и заговорила.

— Толку с этого разговора, если ты не веришь мне? — жёстко спросил он. Мне показалось, что его голос был даже на грани отчаяния.

Я честно кивнула, без попытки смягчить.

— Ты прав. Я не доверяю тебе, — слова дались тяжело, но в них была правда, и она странным образом придавала мне устойчивости. ЭрДжей дёрнулся так, будто я дала ему пощёчину. — Но я хотя бы сказала тебе почему и рассказала причины. Я не устроила сцену, не исчезла, не стала играть в догадки. Я предупредила тебя, что съезжаю. Давай хотя бы здесь будем вести себя адекватно. Даже если этот разговор странный. Даже если он ни к чему не приведёт. Я поступаю так, как считаю правильным. Для себя.

Я попыталась пройти мимо него, чтобы потянуться за следующей вещью из шкафчика, но мои слова никак не повлияли на непоколебимого ЭрДжея. Вряд ли, танк или предупреждение о апокалипсисе смогли бы его сдвинуть с места. Впервые меня разозлило собственное телосложение и рост. Я точно не могла бороться с кем-то, вроде моего мужа. Признаться честно, мне не хотелось устраивать из этого цирк и пробовать использовать на нём несколько приёмов, которым он меня научил. Я прекрасно знала о том, что он часто поддавался мне в спортзале.

— Я не выпущу тебя из комнаты, — сказал он низко и твёрдо. — Ты останешься здесь.

— Ты не будешь удерживать меня в комнате, — отчётливо произнесла я, стараясь придать своему голосу столько силы, чтобы заставить его отступить. Хотя сомневалась, что его решения базировались на твёрдости моего голоса. — Это насилие.

В этот момент лицо ЭрДжея приобрело нечитаемый вид. Я знала, что снова ударила туда, где ему было особенно больно. И учитывая то, как сильно напряглась каждая мышца его тела, как он отступил шаг в сторону, больше не загораживая для меня шкаф — мне стало страшно, что я разбудила настоящего зверя глубоко внутри него.

Моя рука потянулась за вещами, но его взгляд не переставал испепелять каждую клеточку моего тела. Я не чувствовала угрозы в виде того, что он ударит меня или накричит. Но испытывала состояние, будто ходила по тонкой верёвке, когда под низом была бурлящая лава.

— Это импульсивно с твоей стороны, — без крика, спокойно и на первый взгляд легко ответил он, глядя прямо на меня. — Ты поступаешь безрассудно.

— Поверь, — я усмехнулась без тени веселья, наконец, набравшись силы ступить шаг назад, чтобы положить всю ту кучу вещей в моих руках на кровать, — я никогда в жизни не чувствовала себя настолько уверенной в своём решении.

На секунду между нами повисла тишина — тяжёлая, натянутая, как струна. Он смотрел на меня так, будто пытался удержать теперь не телом, а взглядом, словом, самой своей уверенностью.

— Но я не изменял тебе, Беатрис, — произнёс он наконец. — И я не позволю, чтобы наш брак закончился из-за одной фотографии.

Он сделал шаг ближе, но остановился, будто сознательно сдерживая себя. По его глубокому вдоху я могла только представить насколько трудно ему это давалось. В его мире я не должна была доставлять столько проблем. Я должна была слушаться его беспрекословно, а вместо этого он терял контроль и не понимал, как вернуть его обратно, не предпринимая привычных методов, которые он вероятно усвоил в камере пыток.

— Дай мне время до вечера, — продолжил он. — Я найду доказательства, что это подделка. Скинь мне фото. И номер отправителя.

— ЭрДжей... — начала я, но он тут же перебил.

— Нет. Выслушай меня, — его голос стал жёстче, но в нём впервые за всё утро прозвучало не давление, а отчаянная потребность быть услышанным. — Если ты действительно уверена в своём решении, если ты считаешь себя правой — тебе ничего не стоит просто подождать несколько часов. Не так ли?

Я сжала пальцы, чувствуя, как внутри борются два чувства — желание уйти немедленно и странное, упрямое ощущение ответственности. Я была его женой. Не пленницей, а женой. И именно поэтому я не хотела превращать это в бегство. Я имела право уйти и сделать свои выводы точно так же, как и он имел право оправдать себя. Я начала сомневаться в своём решении, но в то же время меня не покидал страх, что он найдёт или раскроет что-то, что снова заставит меня оправдывать его и смотреть на него глазами полными надежды.

«Так, ты боишься того, что это правда или того, что ты ошибаешься, Беатрис?» — прозвучал внутренний голос. Видя мои сомнения, ЭрДжей продолжил:

— Я не буду тебя останавливать вечером, — продолжил он, будто давая мне уверенность в том, что он не держит меня. — Если ты захочешь уйти — ты уйдёшь. Я не стану держать тебя силой.

Он сделал паузу, а я уже намного сильнее склонялась к его идее.

— Но дай мне шанс доказать, что я не изменщик. Если ты правда хочешь поступить взвешенно и по-взрослому — не уходи из-за одной непонятной фотографии. Я согласен с тем, что измена — это не то, что прощается. Но я убеждён, что все наши разногласия, которые были до этого можно решить словами. Не стоит собирать вещи или разводиться из-за них. Позволь мне доказать, что у тебя нет причин уходить. Если тебе, конечно, не настолько понравилась эта ложь, что ты боишься перестать в нее верить и увидеть доказательства обратного.

Я отвела взгляд, чувствуя, как внутри всё сжимается. Это не было поражением. Это было решение, принятое с ясной головой — именно так, как я хотела. Но это не отменяет того, что я боялась остаться в этом доме хоть на секунду. Боялась позволить этим стенам снова окутать меня в приятные воспоминания.

Возможно, ЭрДжей был прав. Возможно, мне оказалось слишком удобно поверить в его измену — даже несмотря на боль, которую эта мысль причиняла. Потому что она давала то, чего мне так не хватало последние недели: ясность. Простое, однозначное объяснение. Чёткое зло, на которое можно опереться, чтобы перестать сомневаться, перестать разбирать по кусочкам каждый взгляд, каждую паузу, каждое недосказанное слово между нами. Эта версия спасала меня от бесконечных «а если». От необходимости снова и снова задаваться вопросом, достаточно ли я важна, достаточно ли любима. С разбитым сердцем всё казалось проще — какие могут быть сомнения, когда боль очевидна и имеет форму?

И всё же страх оставался. Не страх правды, а страх подтасовки. Страх того, что он найдёт доказательства, в которые я захочу поверить. Что они будут выглядеть убедительно, логично, почти безупречно и при этом окажутся ложью. Или полуправдой. А я снова соглашусь. Снова сделаю вид, что всё в порядке. Самым сложным оказалось не выбрать между доверием и уходом, а понять, как доверять и при этом не чувствовать себя глупой. Как открыть сердце, не предавая саму себя.

Я медленно выдохнула.

— Хорошо, — сказала я наконец. — До вечера.

————————————————————————Вот и двадцать седьмая глава🎻

Ох, как же больно героям и как же трудно было успеть написать её до Нового года 🥲 Поздравляю вас с наступающими!

Делитесь своими оценками и комментариями 🩵