24 глава от имени ЭрДжея

«Её непорочность облагораживала для него его собственные чувства и возносила их на высоту холодного целомудрия звёзд»

— Джек Лондон

Что-то мягкое коснулось кончика моего носа и защекотало кожу. Я не успел даже моргнуть, как резко чихнул. Мои глаза резко распахнулись с мыслью: не разбудил ли я Беатрис?

Но нет. Беатрис, на первый взгляд, спала так же крепко, как и почти десять часов назад, когда уснула на моей груди в ванной. Её золотистые волосы рассыпались по подушке и частично по моей груди. Чёрт. Она была такой красивой, такой моей даже во сне, что у меня перехватило дыхание. Я осторожно сдвинул прядь её волос со своего лица, сдерживая ещё один порыв резко чихнуть. Она что-то прошептала во сне и прижалась ко мне ещё ближе, прижимаясь к моему телу тонкой тканью шёлковой пижамы, в которую я её переодел, чтобы она не замерзла ночью.

   События вчерашнего дня снова накатались на меня волной. Я рассчитывал отпраздновать своё тридцатилетие, как и каждый день рождения до этого — никак. Но мне стоило знать лучше, когда я женился на Беа. Я говорил ей неоднократно, что мы не будет отмечать мой день рождения, что ей не нужно про него вспоминать и уж тем более делать из этого нечто особенное. Я даже ушёл утром пораньше на работу, чтобы не застать её поздравлений.

Первоначальная волна злости и раздражения от её непослушания и толпы людей на моём заднем дворе, собравшихся отмечать праздник, который я не любил всей душой — смягчилась, когда я увидел, с какой отдачей она устроила его для меня. Как она улыбалась, старалась угадать, что мне понравится, с каким восторгом смотрела на то, как я распаковывал подарки. Тогда я понял, что это не был просто праздник. Это был её способ показать всю её заботу обо мне, продемонстрировать, как сильно ей было важно сделать для меня что-то хорошее, показать насколько важен для неё был мой день.

И ради этого она сознательно ослушалась меня. Беатрис не впервой демонстрировала свой характер, и я не впервой не знал, что делать с этим странным чувством в груди.

— Что же ты со мной делаешь? — пробормотал я тихо, почти сам себе, мягко запутывая руку в её волосах.

   Особенно вчера Беатрис была смелее, чем я когда-либо мог ожидать от неё до нашего брака. Я вырос среди женщин, которые рядом с мужчинами всегда были тихими, услужливыми, удобными. Они молчали, когда нужно молчать. Пытались угадывать желания и прятать свои. Их покорность была фундаментом их воспитания. Долгое время это было тем, что я хотел в своей жене, что я считал должно быть в любой статусной женщине.

   И всё же Беатрис не была такой.

   Скромной? Иногда.

   Нежной? Да.

   Тихой? Порой.

   Но она не была моей тенью. Не когда смотрела мне в глаза с такой уверенностью. Не когда шла против моего запрета, чтобы порадовать меня. Не когда горела от желания так ярко, что я забывал, как дышать. И это сводило меня с ума. Половина меня хотела остановить её, обрезать крылья, вернуть всё в знакомые безопасные и понятные границы. Другая половина — та, которую я старательно хоронил годами — тянулась к её свету, к её свободе, к её смелости.

   Я сам не понимал, чего хочу больше: чтобы она подчинилась или чтобы она никогда этого не делала.

Я почувствовал, как кто-то потёрся носом о мою грудь, словно пытаясь устроиться удобнее. Её тёплое дыхание скользило по моей коже. От этого простого движения у меня сжалась грудь.   — Ты проснулся? — пробормотала она с утренней улыбкой и своим хриплым голосом, открывая глаза лишь наполовину.

Меня всегда поражало, как часто она могла улыбаться и как сильно ей шла эта улыбка в мире, где люди привыкли скрывать свои эмоции.

— Да, — моя рука мягко скользнула по её спине, ощущая тепло и хрупкость под пальцами.

— Ты чихнул? — её губы снова дрогнули в лёгком смешке.

— Твои волосы повсюду, — пробормотал я, пытаясь звучать раздражённо. Это было проще, чем говорить ей о том, как сильно на меня влияло её умение радоваться каждому дню.

   Но она снова ответила лишь мягким смешком. Моя рука скользнула ниже, дотрагиваясь к низу её живота.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я тихо, прерывая собственные мысли. — Болит?

Она несколько секунд прислушивалась к телу, а потом слегка покачала головой, заставив меня выдохнуть.

— Нет, — её губы опустились на мою щёку. — Ты был очень нежным. Спасибо тебе. Я представляла всё именно так.

— Тебе не за что меня благодарить, — я покачал головой, испытывая странную гордость внутри. — Но я рад, что это было именно так.

— А я думаю, есть за что, — игриво протянула моя жена, когда одна её нога неожиданно скользнула по простыне и перекинулась через моё бедро.

Она оказалась сверху, её колени были по бокам и мой член мгновенно среагировал. Она перекинула свои мягкие, светлые волосы через плечо, её зелёные глаза светились несвойственной ей дерзостью, пока щёки полыхали от смущения. Я успел только протяжно выдохнуть, когда она наклонилась и коротко поцеловала меня. Мне хотелось сразу же углубить этот поцелуй, но она отстранилась, прикусив губу.

— Ты уверена, что хочешь сидеть так? — хрипло спросил я, проводя ладоной вдоль её бедра. Больше всего мне хотелось раздеть её, чтобы она оседлала мой член, но я не был уверен, что тело Беатрис было к этому готово. Я читал, что лучше дать девушке пару дней перерыва после первого раза.

— Уверена, — она кивнула и буквально скатилась своим телом на мой торс, прижимаясь так плотно, будто хотела стать частью меня.

   Эта девушка...

   Беатрис была удивительной: невинной и смелой одновременно, ангельской и грешно привлекательной, чистой настолько, что мне порой хотелось отвести взгляд, чтобы не осквернить её собственным желанием.

   В традиционном мире жена — это дом, тепло, молчаливая поддержка и послушание. Она должна хранить традиции, честь и семью. Страсть, которой обладала Беатрис, никогда не была в этом списке. Она была для других женщин — для тех, с кем спишь и на утро не помнишь имени, а семья — для правильных, скромных и спокойных. Страсть для многих мужчин считалась чем-то, что было постыдным даже для женщины в браке.

Они неосознанно ставили знак равенства между желанием и распущенностью. Будто если их жена желала их, то они не были счастливыми ублюдками, которым стоило это принять и быть благодарными, а это значило, что она могла желать кого-угодно. В их глазах страсть лишала женщину достоинства и способности быть матерью. Возможно, так они оправдывали, почему их жены на самом деле не хотели их. И это было мировоззрение на котором я вырос, которое было удобно для многих мужчин. Всегда было проще делить мир на чёрное и белое, делить женщин на шлюх и жён, чем искать проблему в себе.

— Хочу просто так уснуть и лежать до вечера, — пробормотала она, утыкаясь носом мне в шею.

Каждый мускул во мне дрогнул от этого контакта. Её лёгкое, горячее тело прижималось ко мне так естественно, будто оно всегда принадлежало моей коже. Когда она лежала вот так на моей груди, моё сердце наполняло сильное чувство собственничества. Я скользнул взглядом по простыне. Мы ещё не успели заменить её, и розовое пятно всё ещё было там.

Её первый раз.

Её доверие и её выбор. И что-то тёмное, первобытное поднялось во мне, как инстинкт. Я испытывал собственничество ещё в предвкушении нашей первой брачной ночи, но только сейчас осознал его в полной мере. Потому что Беатрис отдала мне себя не в первую брачную ночь из-за долга и ожиданий, а потому что действительно хотела. Она пустила меня туда, куда до меня не касался никто. Она дрожала от боли, но всё равно тянулась ко мне. А теперь лежала на моей груди так, будто это место было создано под её дыхание.

Внутри срывалась тёмная, животная уверенность: я её первый и последний. И теперь, когда она лежала на моей груди, мне хотелось обнять её так, чтобы мир забыл её имя. Чтобы никто не видел её такой — расслабленной, тёплой, беззащитной. Чтобы никто не знал, как она стонет, как краснеет, как шепчет моё имя. Её первый стон, её первая боль, её первое удовольствие — всё принадлежало мне.

— Как ты себя чувствуешь? — тихо спросила она, лениво рисуя круги на моей груди.

— Я?

Она кивнула, слегка улыбнувшись мне.

   Её вопрос выбил меня из колеи. Мало, кто спрашивал, как я себя чувствовал. И помимо этого, после нашей ночи не думал, что именно меня нужно спрашивать.

— Ну да. Вчера всё было довольно насыщенно.

— Было, — признал я, проводя пальцами по её спине.

— Так вот, — продолжила она. — Тебе бы хотелось ещё устраивать такие вечеринки?

Я медленно выдохнул, погружая пальцы в её волосы. Они мягко скользили между моих пальцев, будто я наконец мог расслабиться после всего хаоса вчерашнего вечера. Я действительно устал тогда. Хотел, чтобы гости разошлись быстрее. Хотел запереть двери. Хотел её одну без чужих голосов, без поздравлений, без взглядов.

— Мне главное, чтобы на них была ты, — сказал я честно.

Беатрис улыбнулась и спрятала нос у меня под ключицей.

— Но не мой торт, да? — услышал я её приглушённый смешок.

Я не сдержал ответной усмешки.

— Ты действительно сама его готовила? — она фыркнула на мой вопрос.

— Я думала, вчера было слишком очевидно.

Я невольно задержал дыхание. Её торт был самым неидеальным, какой я только видел. Бисквит был сухим, его было трудно переживать, крем липнул к дёснам и зубам, он стекал по коржам, торт сам по себе был горьким.

Но она всё равно постаралась повторить торт, который мама готовила мне в детстве каждый год, пока могла. Тот, который я ел последний раз больше десяти лет назад, потому что в какой-то момент я решил, что мне не нужны такие мелочи, ведь настоящие мужчины не должны отличаться сентиментальностью и любовью к сладкому. И вот Беатрис — девушка, не умеющая готовить вовсе — попыталась вернуть мне то, от чего я сам отказался много лет назад.

   Я провёл пальцами по её затылку медленно, почти задумчиво. Внутри груди заиграло столько чувств и эмоций, что мне было легче молчать. Хотелось выбежать из собственного тела, потому что терять контроль над ним и разумом было опасно. До брака я готовил себя к тому, что эти чувства могут возникнуть. Я даже убеждал себя в том, что мне стоило сделать всё, чтобы они появились, ведь так будет лучше для сказки Беатрис.

   Но в реальности? В реальности неизвестность и непредсказуемость пугали. Это было чем-то, что не только выбивало из собственных границ, но и чем-то, что требовало позволить себе быть слабым, чего мой рассудок никак не мог себе представить. Хотелось спрятать это поглубже в себе, не говоря уже о том, чтобы никогда не произносить вслух. Я сам не понимал, что это было и как назвать.

— Вчерашний день был одним из лучших дней в моей жизни, — сказала Беатрис, сместившись ко мне ещё ближе, даже если это казалось невозможным. — Но моя социальная батарейка разрядилась. Может, снова попробуем уехать загород, чтобы провести время только вдвоём?

Она подняла на меня всё ещё чуть сонные глаза. Беатрис снова хотела спрятаться вместе со мной подальше от моей работы, обязательств семьи и шума города.

— Сейчас у нас с твоим братом много работы, — я медленно протянул, хоть больше всего мне просто хотелось согласится на её предложение. — Надеюсь, мы решим всё до выходных.

Мы с Леонасом так и не нашли ни Себастьяна, ни малейших зацепок. Как бы мне не было плевать, мы всё равно должны были продолжать наши поиски.

Беатрис подняла на меня свои изумрудные, мягкие глаза. Она мягко коснулась моих губ своими. Поцелуй был коротким, почти ленивым, но от него внутри меня вспыхнула вспышка теплоты, словно маленький огонь, разгорающийся снова. Картинка, где она была сверху, но без одежды — снова появилась в моей голове.

— Обещай быть осторожным, — прошептала она мне в губы. В моей груди снова укололо что-то тёплое от её заботы и беспокойства. Я знал, что были люди, которые всегда меня ждали, но с Беатрис это было совершенно другое чувство, будто я испытывал его впервые.

— Обещаю.

Мы лежали, переплетённые так тесно, будто границ между нами больше не существовало. Она водила пальцами по моей ключице, будто изучала меня заново. Я медленно скользил ладонью по её спине — от лопаток к талии, к тонкой ткани её шёлковой пижамы, чувствуя тепло её кожи под ней.

— Думаешь, твоя мама будет в порядке с тем, что мы снова попробуем уехать? — её голос был мягким, почти неуверенным.

Прошлый раз всплыл в памяти.

   У мамы всю жизнь были проблемы с давлением, но ещё больше её беспокоили собственные страхи, которые усугублялись под влиянием её самочувствия. Ей было настолько плохо, что она боялась умереть. Боялась не встать с кровати и никогда больше не увидеть нас.

Эти страхи доводили её до истерики, панических атак и серьёзной потребности быть в окружении кого-то, кто был ей дорог — меня и моего брата. Иногда она справлялась чуть лучше, иногда чуть хуже. Она никогда не звонила, когда я работал, но если я был с друзьями — страх мог взять верх сильнее обычного. Тогда, когда мы с Беатрис прервали наши выходные загородом, ей стало легче, как только мы приехали. Ей нужно было только справиться с страхом, а сделать самостоятельно это она не могла.

— Надеюсь, всё будет хорошо, — я провёл рукой по её волосам. — Я снова попрошу Рикардо остаться с ней.

   Мы остались так лежать ещё несколько минут без движения, просто слушая дыхание друг друга. Потом она мягко соскользнула с кровати, сказав, что примет душ и потом спуститься на завтрак. Я остался смотреть на закрытую дверь пару секунд, потом поднялся, натянул на себя спортивные штаны и спустился вниз. На кухне пахло тёплым хлебом, свежим кофе и разными специями.

   Мама стояла возле плиты, как обычно, готовя завтрак. На ней были домашние штаны и футболка. Она обернулась, заметив меня. 

— Доброе утро, — она мягко улыбнулась мне, как и всегда будучи поглощённой заботой о семье.

— Доброе, — ответил я, принимая из её рук кружку кофе. Горячий, тёрпкий вкус обжёг горло.

   На столе уже стояла тарелка с фриттатой для неё, для меня и для Беатрис. Я поблагодарил её, когда она подвинула мою порцию ближе ко мне. Тёплый пар поднялся к ноздрям. Фриттата была яичницей с сыром, нарезанным перцем, помидорами и зеленью. Посреди стола лежали свежий багет, нарезанная ветчина, сыр и листья салата для бутербродов. Мама всегда любила готовить и с двумя сыновьями ей пришлось научиться ставить на стол большие порции. 

— Беатрис скоро спуститься? — спросила она, присев возле меня.

   В её руках была чашка зелёного чая, который она пила каждый день. Она подвинула свою порцию с едой ближе, но ещё не притрагиваясь к ней.

— Да. Она в душе, — кивнул я, закидывая первый кусочек фритатты в рот.

   На вкус это было, как всегда, божественно. Мои руки потянулись к нарезке и я начал накладывать ветчину, сыр и листья салата на багет, почему-то автоматически делая это сразу для себя и для Беатрис.

   Мама в это время сидела осторожно, тихо, будто присутствовала здесь только на половину. Привычка быть незаметной, которую она взяла после жизни в своей семье и с моим отцом. Несмотря на то, что она менялась, начала работать и помогать девушкам обретать голос на сцене, её натура сама по себе оставалась покорной. Она кидала свои взгляды на меня, будто рассчитывала, что я первый начну говорить. Я заметил одну недостающую тарелку на столе и уже прекрасно понимал о чём мама хотела поговорить. Я постарался подавить собственный вздох.

— Рикардо снова ночью куда-то уехал, — будто невзначай сказала она.

— Он взрослый, мам, — я протяжно вздохнул, подавляя раздражение. — Он уезжает куда-то почти каждую ночь последние двенадцать лет.

   Мама машинально кивнула, но я видел, что мои слова не успокоили её ни на грамм.

Мы с братом были разными с детства. Я был старше, чаще видел мамины слёзы, отец больше возлагал на меня ожиданий. Я быстрее понял, что в нашем доме приходится расти раньше времени, пытался защитить тех, кто был слабее. Поэтому на мне с детства лежала ответственность, которую я сам возложил на себя, стараясь быть мужчиной, которым не мог быть мой отец. А мама была в том состоянии, что не могла сопротивляться ни отцу, ни мне, позволяя мне заботиться о младшем брате и защищать её от ударов, беря их на себя.

Рикардо пришлось пройти тоже через много дерьма в детстве. Но всё же, он был другим. Возможно, потому что я с детства пытался защитить его хотя бы от ответственности, которая не должна лежать на ребёнке. Мой младший брат был меньше, поэтому и более плаксивым, чувствительным, больше нуждался в объятиях и близости с мамой. Отец позволял, потому что вся его сосредоточенность была на мне, как на главном наследнике. И как только он начинал «воспитывать» Рикардо, я всегда переключал его внимание на себя, чтобы спасти младшего.

— Но он ещё не вернулся, поэтому я всё равно волнуюсь, — она начала делать бутерброд себе. — Ты не мог бы ему позвонить и спросить всё ли у него хорошо?

Она обращалась ко мне так, будто я до сих пор отвечал за него. Я знал, что мама чувствовала себя виноватой за то, что у меня не было полноценного детства. Но в то же время она так же привыкла к моей роли в семье, как и я. Привыкла полагаться на меня, как на что-то устойчивое, единственное стабильное в нашем доме. И эта привычка в ней оказалась сильнее её же вины — она держалась за неё, сама того не замечая.

— Хорошо, я позвоню после завтрака.

   Между нами снова повисла тишина. Мама осторожно поправила салфетку возле моей тарелки. Я снова чувствовал, что она хотела что-то сказать, но молча ел, давая ей время собраться с мыслями.

— Мне жаль, что у тебя не было таких праздников раньше, — почти шёпотом произнесла она, говоря о вчерашнем. — Это моя вина.

Я моментально перевёл взгляд на неё. Её глаза были стеклянными, будто наполнены непролитыми слезами. Этот вид моментально уколол мою грудь. И снова — как всегда — эта тень отца легла между нами. Я вздохнул, ощущая, как внутри поднимается привычная усталость. Усталость от того, что она несёт чужую вину на своих плечах все мои тридцать лет.

— Перестань, — сказал я настолько мягко, насколько мог. — Я не виню тебя. Ты делала всё, что могла в тех условиях, в которых мы были. Я сам не хотел праздновать.

Это была правда. Тогда праздники казались чем-то ненужным. Лишним и опасным, даже. Отец мог испортить любой день, просто появившись. Радость была роскошью, которую мы не имели права себе позволить. Мама опустила глаза, сжимая пальцы в замок. Но тень сожаления так и не ушла.

— Но Беатрис это не остановило, — тихо сказала она с печальной улыбкой. Словно кто-то чужой смог дать мне то, чего она, как ей кажется, не смогла. — Я рада, что она есть у тебя.

Я наклонился и поцеловал её в лоб — так, как она когда-то целовала меня, когда я был маленьким. Это было единственным способом сказать ей всё сразу: хватит. Она не была виновата в решении своего отца продать её старому, жестокому ублюдку. Так же не была виновата в том, что ей не дали другого выбора, кроме как рожать. Я был взрослым, и уже давно должен был отвечать сам за своё детство, детские обиды и отношение к прошлому. Если я не хотел отмечать день рождения — это была только моя ответственность, но уж точно не мамы. Она выдохнула, будто этот жест её немного успокоил.

   Но стоило мне выпрямиться, как мысли сами потянулись к Беатрис — к тому, как мне действительно повезло с ней, как она шла против моего упрямства. И как сильно мне хотелось провести с ней пару дней только для себя.

— Мы с Беатрис снова хотим поехать загород на выходные, — сказал я спокойно, откусывая новый кусочек фритатты.

Мама подняла взгляд от чашки, и я почти услышал, как внутри неё что-то напряглось.

— Снова? Только вдвоём?

Её голос звучал мягко, не обвиняюще. Но в нём слышалась тоска — тихая, усталая, почти стыдливая — и тонкий страх, который она, как всегда, пыталась спрятать.

— Но ты же помнишь, как мне стало плохо в прошлый раз? — продолжила она, скрывая в голосе нерешительность из-за нашего решения.

— Я надеюсь, это не повториться, — сказал я сдержанно, но тепло. — В любом случае, Рикардо снова будет с тобой, чтобы тебе не было так страшно.

Мама выдохнула, но в её вдохе не было облегчения.

— Да, Рикардо... — она натянуто улыбнулась, будто мне следовало знать лучше. — Он, конечно, взрослый, но он ещё мальчик. Ты сам понимаешь.

— Ему двадцать семь лет, мам, — я не удержался от короткого смешка. — Он давно не маленький мальчик.

Но я понимал, почему для неё он навсегда остался маленьким. Всегда тот, кого нужно беречь. Тот, кто плакал по ночам от кошмаров и прятался за её спину, когда отец повышал голос. Тот, кого она накрывала всем своим оставшимся теплом, пока я учился быть щитом для них двоих. Мама вздохнула, словно не споря, но и не соглашаясь.

— Мне просто спокойнее, когда ты рядом, — сказала она тихо, но настойчиво, как факт от которого она сама зависела. — Ты знаешь, как я редко тебя о чём-то прошу.

   Я снова посмотрел на неё. Мы оба знали, что она правда редко просила. Не потому что не нуждалась, а потому что выросла в мире, где просьбы оборачивались против неё. Она не умела требовать, не умела жить ради себя — всё в ней было про выживание, про защиту, про то, чтобы никому не быть обузой. И я слишком хорошо это понимал. Слишком сильно привык быть тем, кто держит дом на плечах.

   Но у меня была Беатрис. Беатрис, которая смотрела на меня так, будто я был нужен ей не как опора, а как мужчина. Жена, которая нуждалась во мне не менее искренно, и с которой мне, наконец, хотелось снова побыть только вдвоём — без работы и без тревог.

— Мне приятно это слышать, мам. Так и должно быть, — сказал я мягко. — Но поверь, Рикки тоже достаточно ответственный. Моё присутствие не всегда обязательное.

   Мама кивнула, но тревога в её глазах не рассеялась. Её брови нахмурились, и я мог сказать, что она не ожидала, что я так твёрдо буду стоять на своём.

— Я просто не хочу портить вам с Беатрис выходные, если внезапно позвоню. Она в прошлый раз была такой милой, но я видела, что она расстроилась.

   Я нахмурил брови.

   Мы оба тогда почувствовали укол разочарования, но мне не показалось, будто Беатрис тогда сильно расстроилась. Она абсолютно вошла в моё положение и убедила меня в том, что всё в порядке и я поступил так, как должен был поступить.

— Не бери в голову. Она всё понимает, — сказал я, стараясь звучать уверенно. — Но мы с Беатрис женаты и хотим провести время вместе.

   На секунду мама застыла. Её взгляд стал хрупким, как стекло, которое боится треснуть.

— Я вам мешаю здесь? — тихо спросила она, будто боялась услышать ответ.

— Что? Нет, — я сразу же покачал головой. — Ты не мешаешь. Мы просто хотим сменить обстановку на пару дней.

   Пауза повисла между нами, почти неловкая.

   Я чувствовал, как две части меня — сын и муж — снова пытаются договориться. И на этот раз я хотел выбрать жену. Хотел выбрать нас, нашу маленькую семейную территорию, где я — не только опора, но и мужчина, который имеет право на желание, на отдых, на спокойствие. Беатрис стала частью нашей семьи. Семьи, в которой я был для неё на первом месте. Поэтому и она должна быть для меня на первом месте. В первую очередь мои интересы должны соприкасаться с её интересами.

— Всё в порядке, — сказала мама с лёгкой улыбкой наконец, тихо и принимающе. — Я понимаю.

   И я поблагодарил её взглядом за то, что поняла, даже если это далось ей нелегко.

Мы оба услышали мягкие шаги по лестнице. Беатрис появилась на последней ступеньке, завёрнутая в мой тёмно-синий халат, который на ней всегда выглядел слишком большим. Её волосы были ещё влажные, собранные в небрежный пучёк. Её кожа была красной, вероятно, от горячей воды.

— Доброе утро, — она дружелюбно и тепло улыбнулась моей маме.

Мама сразу, почти рефлекторно выпрямилась, будто пыталась стереть привкус нашего диалога до появления моей жены.

— Беатрис, милая, ты фриттату будешь? Я только что приготовила.

— Да, спасибо, — улыбнулась она, тепло, как умела только она — так, что в комнате будто становилось на пару градусов теплее.

Я придвинул к ней тарелку и положил два бутерброда — те самые, которые собирал автоматически. Она взглянула на еду, потом на меня.

— Спасибо, — прошептала Беатрис и наклонилась, чтобы поцеловать меня в щёку.

   Я задержал дыхание, снова не зная, что делать с такой девушкой, как Беатрис. Я никогда не был фанатом демонстративной нежности перед кем-то. Но моя жена... будто в каждом своём движении она говорила миру, что любит меня. И впервые она не только обняла меня вчера напротив всей семьи, но и поцеловала меня напротив моей мамы.

   Возможно, прошедшая ночь развязала ей руки, дала уверенность в том, что она моя — по настоящему и полностью. И снова укол вины пронзил меня. Я знал, какие слова она хотела бы услышать после своего первого раза. Те, что подтверждают, что всё между нами именно так, как она надеется. Но всякий раз, когда эти слова подбирались к моему горлу, оно будто сжималось сталью. Поэтому я продолжал молчать, но Беатрис, кажется, не собиралась давить на меня.

   Мама в этот момент слегка отвернулась. Скорее, чтобы дать себе секунду спрятаться от чужой близости. Я смотрел на её спину и неожиданно задумался: насколько очевидными были наши чувства со стороны? Да-да, не чувства Беатрис, а именно наши. Если даже мама — человек, который чаще молчал, чем вмешивался — спросила меня перед нашей прошлой поездкой, что я чувствовал к своей жене.

— Кстати, — сказала она осторожно, когда Беатрис уже приступила к своему завтраку, и мама сама снова села за стол. — Вчера Беатрис рассказала, как ваши отношения становятся теплее и гармоничнее с каждый днём.

   Я напрягся, чуть сильнее сжимая вилку от неожиданности. Я привык делать вещи молча, не афишируя, не объясняя. Тем более, не обсуждая их с кем-то из семьи. Я бросил взгляд на свою жену. Она слегка покраснела и опустила глаза в тарелку, как будто надеялась, что то, о чём они говорили вчера вдвоём, останется их маленькой женской тайной.

— Я, как мать, очень рада, что у вас всё так хорошо складывается, — сказала она с искренней теплотой. — Беатрис рассказала, что ты стал внимательнее, заботливее. Поэтому я рада, что у моего сына есть кто-то, кто делает его жизнь ярче и помогает ему быть лучшей версией себя.

Мне стало чуть неловко. Как будто кто-то поймал меня на моменте, который должен быть только между мной и женой. Мы позавтракали, мама собрала тарелки и отнесла их в посудомойку привычным действием. Беатрис приблизилась ко мне, тихо, почти шёпотом спросив:

— Ты поговорил с ней?

— Да, — ответил я так же негромко. — Всё нормально. Она слегка выдохнула, словно сбросила напряжение, и снова коснулась губами моей щеки. Я поймал себя на простой мысли, что должен был увезти её подальше отсюда, от звонков, от обязанностей, от всего, что держит меня на месте.

Просто быть с ней — только с ней — пару дней.

————————————————————————Вот и двадцать четвёртая глава🎻

Делитесь своими оценками и комментариями 🩵