34 Глава

    Странность в запахе Туза лиза заметила сразу. То есть, даже не странность:       — данцова?       — Ты права была, Кош.       — Данцова… У тебя неплохой вкус. А она?       — Говорит, только секс. Говорит, ничего серьёзного.       — Неправду говорит, Туз. Верь мне, — принюхивается тщательно, щурит серьёзно кошачьи глаза.

      Он верит. Не только потому, что в это верить хочется ему слишком сильно.       Вероника! Он чувствовал, он верил, что это всё не просто так. После операции по спасению Кошары прибегал к Отделу в надежде хотя бы мельком увидеть. Совсем голову потерял. Стоял, как мальчишка, на ветру, под дождём. Иногда везло: она выходила, с напарником чаще, реже — одна. Сначала игнорировала. Скользила по стройной сильной фигуре равнодушным взглядом, проходила мимо.       Таскал цветы. Не брала:       — На кой мне эти веники?       Выбрасывал. Перестал носить букеты. Просил о встрече, назначал свидания:       — Она не ходит на свидания, брат, — куркумаев давал прикурить, сочувствовал.       Сдалась неожиданно, в особенно непогожий день. Ехала с работы, притормозила:       — Садись, щенок. Поехали на твоё свидание. Только в таком виде тебя никуда не пустят, — подъезжая, окатила из лужи.       Специально? Возможно. Тузу наплевать. Привезла в свою холостяцкую берлогу. Заставила снять грязные вещи, кинула в стирку. Сама, уже обнажённая, пришла к нему в душ:       — На многое не рассчитывай, щенок. Это просто физиологическая потребность.       На этих заданиях Полкана светились теплом глаза, он чувствовал желание. Вдвоём работали удивительно слаженно — понимали друг друга без слов. Дополняли друг друга.       После захватов, после арестов приходила к нему — сама приходила, — отдавалась внезапно, шептала:       — Это просто секс, слышишь, щенок? — и вводила его в себя, принимала. Сводила с ума. Отдавалась прямо в Отделе. В раздевалке, в душе, чуть не при входе.       Он был готов на всё. И даже на то, чтобы быть просто живым фаллоимитатором. Но Кошара смотрела пронзительным кошачьим взглядом и говорила:       — Не просто секс. Доказывай, Туз. Добивайся.       И нике говорила с другой стороны, тихо и аккуратно:       — Тузло бывает мудаком иногда. Но своих никогда не бросает.       — Много ты знаешь о жизни, Найдёныш, — говорила грустная Данцова.       — Достаточно.       Чувствовала запах. Эх, веронике бы её тогда встретить, когда в первый раз выходила замуж. А сейчас этот молодой Чингиз-хан сводил её с ума, и так хотелось верить глупой юной девчонке. Да и без веры бы отдавалась — настолько сильным было влечение:       — Ты слишком соплив для меня.       — А, может, это ты старовата?       Он не молчит. Их связь — невозможная, бурная, энергичная, страстная. Они ненавидят друг друга, любя. И любят, друг друга ненавидя. Ругаются, ссорятся, доходят почти до драки.       — Данцова и Туз? Да не может быть! Она даже перед куркумаевым устояла, — ох, хотела бы Ирина Игоревна только такого рода проблемы решать.       И сама убеждается, что может, и не может, но есть. Своими собственными синими глазами видит эту парочку на парковке Отдела. Нос к носу, глаза в глаза, практически столкнувшись лбами, выясняют. Никого и ничего вокруг не видят. Темперамент у Данцовой взрывной, Туз, похоже, тоже не отстаёт. Орут друг на друга, никого вокруг не замечают, размахивают руками. Вероника вытянулась гордо, Туз, наоборот, немного ссутулился — почти одного роста получились. Вот-вот в рукопашную пойдут или, ещё хуже, — за оружие схватятся, — судя по тону и интенсивности криков.       Ирина Игоревна уже готова вмешаться, разнимать. Но ситуация вдруг резко меняется. Что послужило толчком — непонятно. Может, дотронулись друг до друга? Взметнулись руки Данцовой, обхватили Тузову шею. Туз в ответ подхватил, прижал данцову к джипу Отдела. Ника процарапала машину чем-то металлическим с отвратительным скрежещущим звуком — то ли оружием, то ли наручниками. Расстройство для Василия Михайловича. Слились в поцелуе таком, что почти уже секс. Лазутчикова даже отвернулась — как будто подглядывала за половым актом, ей-богу.       Ничего себе страсти в её королевстве!       — Майор Данцова! Вы не перепутали парковку Отдела с собственной спальней? Освободитесь — зайдите ко мне в кабинет, — ушла внутрь, прожигаемая Тузовым взглядом. Пацан когда-нибудь её точно убьёт.       Своё королевство Снежная Королева снова отстояла. Работы всё ещё непочатый край: собирать доказательства, разбирать разбирательства, допрашивать, опрашивать, передавать дальше и etc, etc, etc.       Благодаря документам, оставленным андреяненко, накрыли целую наркоторговую сеть, несколько борделей, один из которых состоял целиком из несовершеннолетних, подпольных игорных заведений, целый оружейный трафик — потоковые поставки организовали обнаглевшие от собственной вседозволенности. Финансовым махинациям, коррупции, убийствам, запугиваниям, изнасилованиям просто несть числа. И многое, многое другое — по всему Уголовному кодексу прошлись ребята, что запретили людям просто любить. У видавших виды оперативников волосы дыбом вставали.       Да ещё же неприкосновенность эта, будь она неладна. Но вот здесь пригодилась помощь покровителя. Слетала с указанных Ириной игоревной неприкосновенность, как луковая шелуха.       Моталась Ирина Игоревна по Городу, принимала участие в принятии массы важнейших решений, заседала на каких-то важнейших заседаниях, совещалась на совещаниях — выполняла не любимые ею, но необходимые дела.       Возвращалась в Отдел и вещала, разоблачала, обличала, допрашивала, опрашивала — всё открыто, прозрачно напоказ. Полковничья форма, и правда, словно приросла к коже — официальность на максимум.       И смогла. Вернее, они смогли. Всем Отделом, всей стаей. Справились. Смещены, наказаны виновные. Отменено многое, в том числе и так возмутивший закон. Переизбрания, назначения. Ограничения полномочий. Очень много работы.       Снова весна вступала в свои права. Таял снег, набухали почки. Грязные лужи отражали весеннее синее небо. Деловые собаки, выгуливающие в парках и просто по улицам на поводках своих хозяев, приобрели весенний вид.

      Ирина Игоревна успевала заметить смену времён года только из окна служебной машины. Она уже и забыла, когда на улице просто так была. А девчонка — активная, подвижная, непоседливая лиза, — вообще, в заточении в Отделе уже почти месяц. Как в самом начале, когда появилась. Только живёт сейчас не в КПЗ, а большей частью в кабинете полковника. И тогда её выпускали хотя бы побегать.       Давно миновала угроза для домочадцев, и мистер Ричардс, подняв в небо лизкин самолёт, вернул всех на родину, к огромному неудовольствию детской части аудитории. Конечно, вместо прогулок по Лондону, полных всевозможных развлечений, жизни в отличном отеле, общения друг с другом и очаровательным владом, скучная обыкновенная школьная рутина — кому же такие перемены понравятся? Разве что родителям.       Ольга удивительным образом в Англии как будто ожила. Снова активно занималась Найдёнышем — благо, та почти всё время торчала в Отделе. Болтала с девчонкой весело, помогала Романовичу, если была необходимость. Нашла общий язык с Екатериной Андреевной. Лиза облегчённо вздохнула. Вылечила Англия Ольгу от затянувшегося сплина.       Лиза сидит в своём уже кресле в кабинете Ирины игоревны. Читает, изучает, что положено по программе. Лазутчикова официально уведомила руководство академии, что присутствие студентки андреяненко в Отделе — государственная необходимость. Обезопасила своё чудовище от неприятностей в связи с непосещаемостью. Девчонка ужасно довольна, но знаний ей эта бумага не прибавляет, поэтому она занимается сама.       Есть у лизы ещё одно свойство: становиться незаметной. Приходят в кабинет без конца какие-то люди, влетают сотрудники — никто девчонку как будто не видит. Словно стала частью кресла или привычным предметом интерьера. Только синие огромные глаза время от времени отмечают присутствие. Каждый взгляд на Лизу придаёт Ирине игоревне сил.       Когда Ирина Игоревна  уезжает из Отдела, девчонка бежит в тренажёрку. Избивает болтливый манекен, растягивается, прыгает, несётся по беговой дорожке. А после бежит к Романовичу в морг.       Вообще, думает Ирина Игоревна, затянулись все эти собрания-заседания-совещания. У неё своей работы по горло. Ни убивать, ни похищать людей в этот период меньше не стали. Её преданная команда работает на износ. Львиная доля работы уже проделана. Дальше вполне могут обойтись без Особого Отдела.       Пора возвращаться к обычной жизни, пожалуй. И лизе хватит болтаться в Отделе. У неё куча дел — корпорация, учёба. Когда лазутчикова разрешила вернуть родных в страну, разрешила и девчонке пользоваться телефоном. Лиза повесилась на нём тут же, прочно, на несколько часов. Созванивалась с сокурсниками (и с сокурсницами, лазутчикова. Да и чёрт с ними — девчонка всё равно вся её). Потом звонила ещё и ещё, говорила:       — У нас в контракте прописан форс-мажор? Так вот, это был он. Теперь я снова на связи, и продолжаем работы.       Маленькая деловая леди. Крошка бизнесвумен, смотри на неё.       День рождения лизы остался позади неотпразднованным. За это Ирину игоревну терзало ужасное чувство вины. Девчонка устроила ей праздник, который забудется нескоро. А она? Со своими важными делами оставила девчонку без праздника.       Опять совещание. Какое-то нездоровое пристрастие у всех начальников к совещаниям. У лазутчиковой, в Особом Отделе, бывают короткие летучки по существу. Бывают мозговые штурмы по особо сложным делам. Ни собраний, ни совещаний она не устраивает. Общий сбор она и трубила-то всего пару раз — и оба раза это было связано с андреяненко. Ну, куда? Куда ещё совещания переполненному делами Отделу?       А этим, сверху, как будто заняться больше нечем. Бесконечные, без конца и без края. Хватит. Надоело. Пора переключаться в обычный режим. Вот только отдохнёт пару дней с девчонкой в обнимку. Ох, не вылезать из постели! С этой маленькой невыносимой нахалкой. От этой мысли заныло в сладком предвкушении длинное тело. Ирина игоревна улыбнулась загадочно. Решено: последняя поездка наверх и домой, в койку, с лизой.       Попасть в постель с девчонкой у лазутчиковой не получилось. Вернее, получилось, но не сразу и уж точно совсем не так, как она планировала. Переключение на обычную для Отдела работу произошло внезапно. Ирину игоревну с осточертевшего совещания вырвал телефонный звонок:       — Группа снайперов у Торгового центра. Уже семь погибших, среди них — дети. Общий сбор.       Да уж, избавилась от совещаний. Как была — в форме, на каблуках, рванула на место происшествия, по дороге обзванивая, созывая своих подданых. Сейчас только своих — стаю давно распустила с благодарностью. Батон уехал во Францию тут же. Грязли вернулся к своему мужичку — нанимателю-предпринимателю. Брал отпуск на время заварухи. Клоны рванули под крыло Геннадия Петровича. У Отдела ошивался один Туз, да и тот по личным причинам.       Оцеплена территория крупнейшего в Городе торгового центра. Неподалёку — недострои, недавно сданные и ещё незаселённые новостройки:       — Там засели, гады, — оперативная сводка.       Стрельба началась недавно — просто стреляли по выходящим людям. Собственно, первые жертвы:       — Вон, лежат. Убрать невозможно — начинают стрелять, — разглядывают синие глаза в бинокль. Видят страшное: трупы. Мирные люди. Мужчины, женщины, молодые парни. Видимо, отец с двумя детьми — съездили выбрать маме подарок на восьмое марта.       — В одного — вон, в того, видите, госпожа полковник? Дважды стреляли. Ранен был, пытался отползти. Добили.       — Сейчас ажиотаж. Предпразничная суета, распродажи. Центр под завязку набит людьми.       — Люди спрятались в помещении, не выходят. На связи охрана — еле сдерживают панику внутри. Стали стрелять по витринам. В тех, кто слишком близко подходит. Там, к счастью, пока без трупов. Но раненые есть.       Не к этому лазутчикова хотела вернуться. Но выбирать не приходится. Пытается вести переговоры — её машина (водителя выгнала, подогнала сама) стоит между центром и местом, откуда стреляют.       Приказала выстроить колонну из имеющихся машин:       — Грузовые, автобусы — перекрыть обзор. Усложнить снайперу задачу. Сколько их?

      — Предположительно, не меньше пяти. Стреляют и меняют позиции. Опытные, суки! Военные, не иначе.       — Видимо, ПТСР.       — Да просто слетели с катушек, мрази!       Вышел один на связь. Поймал их волну:       — Прослушивает. Эту оставить, остальные перевести в код.       Пообещал лазутчиковой не открывать стрельбу по тем пятерым, кого выведут сейчас. Обманул. Выждали, когда выведут всех и расстреляли. Смеялся в рацию, кричал:       — Зажрались! Пусть на своей шкуре испытают, что такое война!       Есть среди вызванных важный генерал — завсегдатай как раз совещаний. Забился в свой бронированный джип и вещает оттуда: я, мол, не уполномочен. Надо, мол, на высшем уровне решать. Заледенели синие глаза. Вызвала Цветкова:       — лиза сказала, ты — снайпер?       — Было дело.       — Давай, Серёга. Работай по целям. Сколько их — сосчитал?       — Двоих засёк.       — Выполнять.       Как выманивать? Выжидать. Затем подставить кого-то. Иначе никак. Непростое решение.       В торговом центре началась паника. Стали выскакивать люди, обезумевшие от страха. Охрана, видимо, не смогла справиться. Всех положили. Но и Серёга оказался не промах. Работал по выстрелам. Снял троих.       — Сука! — орала рация со стороны новостроек.       Этим лазутчикову не пробить:       — На войне, как на войне, мальчики. Вы расстреливаете мирное население. Вы думали, я просто буду стоять и позволять вам это делать?       — Сводку. Сколько на данный момент жертв?       — Двадцать семь погибших, включая тех наших, что пытались штурмовать здание.       — Твою мать. Серёга?       — Здесь, полковник.       — Доложи обстановку.       — Вижу блеск оптики. Могу снять.       — Делай.       Останется один. Остался один. Серёга хорош не только в вождении.       — Серёга?       — Полковник?       — Один выстрел у тебя. На себя выманивать буду. Как понял?       — Понял. Разрешите выполнять?       — Только это и разрешаю.       Лиза. Откуда взялась? Метнулась молнией, когда Ирина Игоревна  вышла из-за машины, подставляясь. В резком, невероятной силы, рвущем жилы прыжке сбила с ног, подкинула длинное стройное тело, уронила, протащила, прикрыла собой. Умудрилась сунуть руку под голову, смягчая удар об асфальт. «Форме пиздец», — почему-то подумала лазутчикова.       Выстрел всё-таки прогремел. Два выстрела. Одним Серёга снял последнего снайпера. Но и тот успел. Однако, не так удачно, как со всеми предыдущими жертвами ранее: дикий лизкин прыжок выбил лазутчикову из-под пули. Вместо смертельного ранения — рана, тоже неприятная, но всего лишь в бедро. Шла на жертву Ирина игоревна. Оказалась жива. Вот ведь несносная девчонка! Как оказалась здесь? Шепчет тихо:       — Я тебя дома выпорю, — и теряет сознание.       В машину скорой, а следом — в палату в больнице девчонка проникает, как струйка воды. Удивительно, что удалось поймать у двери в операционную. Поймал сам Лев Соломонович — светило, талантливейший хирург.       — А вам, моя дорогая, придётся подождать здесь. Вы же не хотите мне помешать?       Мешать хирургу лиза не хотела, поэтому послушно ждала, где сказали.       Зато после операции оказалось, что её невозможно остановить. Ирина Игоревна ещё не пришла в себя от наркоза, а лиза сидела рядом, гладила длинные пальцы, нетерпеливо ждала. Вывели — вышла покорно и тут же вернулась:       — Вам здесь сейчас нельзя, — уговаривала медсестра. Какое там!       Так и ходили бы по кругу. Положение спас Лев Соломонович:       — Оставьте её в палате. Хватит уже этой суеты. Обработайте лучше ссадины ей. И отдайте пулю, которую я извлёк.       Отстояла право быть первой, кого увидят синие глаза.       Лиза вьётся ужом вокруг Ирины игоревны. Ухаживает, помогает. Меняет повязки сама, таскает на себе по квартире. Ирина игоревна переживает: это ранение ей совсем ни к чему. У неё куча работы, а приходится дома сидеть. Лизу это не очень интересует. Её другое интересует: её женщина впервые за долгое время дома. К ней можно подойти, её можно потрогать руками. Можно сказать тихо, радостно:       — ира! — обнять и признаться. — Я скучала ужасно. Безумно!       Ирина Игоревна и радуется, и злится: радуется, что дома — сама ведь хотела. С девчонкой, с её лёгким и тёплым океанским бризом. Злится, потому что беспомощна сейчас совсем. Дурацкая эта рана! К тому же, девчонкой насладиться с дыркой в бедре довольно проблематично.       Лиза и здесь находит решение: один звонок, и через пару часов у двери стоят Клоны с красивым чехлом. Нашли гениальное: трость. Ирина игоревна пробует. Встаёт, опирается, проходит:       — Ах, ира! — с тростью она хороша невероятно. — Тебе очень идёт!       — Идёт быть калекой? — ну, можно же иногда подразнить девчонку? Не только же ей?       — Нет. Тебе идёт с тростью. Красиво.       Ирина Игоревна смотрит в зеркало: изысканная трость. Клоны расстарались. Она сама по себе украшение. И, действительно, делает гордую длинную фигуру ещё благородней. Невероятно подходит к почти военной выправке, как-то даже стройнит силуэт.       Девчонка тащит подушки, укладывает под раненую красивую ногу. Фиксирует аккуратно — не чувствуется боли. Даже дискомфорта нет. Мягко трогает тонкими пальцами, медленно нежно гладит. Целует внутреннюю сторону раненого, затем — здорового бедра. Ласковая девочка. Так долго, так сильно хотели. Так ждали.

      Ирина игоревна закрывает глаза и отдаётся приятным ощущениям. Не устаёт удивляться — как это резкое, дерзкое, грубое, даже злобное со всеми существо может быть таким нежным с ней?       Выгибается навстречу столь долгожданным ласкам. Нежится в мягком зелёном свете невероятных кошачьих глаз:       — Господи, лиза! Что же ты делаешь со мной?       Девчонка улыбается. Она очень давно не слышала этого вопроса. Раскидывает длинные руки. Ведёт тонкие пальцы от длинных по узким ладоням, запястьям, предплечьям, плечам. Нежно трогает изящную длинную шею. Склоняется. Проводит губами. От межключичной ямки выше, вот, слегка лизнула шершавым языком. Добралась до ямочки на подбородке. Задержалась на ней влажным поцелуем, отклонилась в сторону — прошлась по нижней челюсти цепочкой коротких поцелуев. Довела цепочку до острого уха. Тронула губами мочку, шепнула щекотно:       — Люблю, — рванула к губам.       Ирина Игоревна потянулась сладко. Вытянула ещё дальше за голову длинные руки, напрягла, выпрямила здоровое бедро. Выгнулась всем телом — соблазняла, зазывала. Бесстыдство заразно. Научилась у девчонки. Получается хорошо — способная ученица. Вон, как вспыхнули зелёные глаза. А Ирины игоревны приоткрыла губы, впустила шершавый язык.       Нечестно, конечно — девчонка в темноте каждое движение Ирины игоревны видит, тогда как ей самой приходится угадывать. Но именно сейчас хорошо — пусть видит, маленькая зараза. Пусть восхищается. Пусть хочет ещё сильнее.       Лиза садится на здоровое бедро, слегка протягивается по нему — ого, какая горячая, уже даже не влажная — мокрая. Водит нижней частью тела — трогает самое чувственное, возбуждает. Ирина игоревна стонет в голос — как же хорошо! Как же она соскучилась!       Отстраняется, освобождает строгие губы. Требует, приказывает:       — Гладь меня!       — Дыа, госпожа полковник!       Ах, маленькая дрянь!       Длинные пальцы проникают в девчонку внезапно. Она этого совсем не ждёт, вскрикивает от неожиданности, поводит бёдрами, впуская глубже. Склоняется, целует большую грудь, а маленькие пальцы проникают в Ирину игоревну в ответ:       — Боги! Как хорошо!       — Дыа, ира! Ах!       Блаженство и невыносимое счастье — брать и отдаваться. Девчонка шепчет на ухо про любовь и «ужасно скучала». От этого почему-то её хочется ещё сильнее, ещё глубже.       Лиза выгибается, двигает бёдрами чуть быстрее. Маленькие пальцы внутри Ирины игоревны  ловят ритм длинных внутри её самой. Теперь они полностью синхронны.       Свободные руки уже не свободны — ласкают тела друг друга, непроизвольно повторяя движения.       Девчонка склоняется, извивается, даёт целовать крошечные грудки, стонет низко и жарко:       — ира! — склоняется сильнее. Теперь сама целует большие груди, по очереди облизывает шершавым своим языком.       Кончают внезапно, синхронно, кинжально. Девчонка вся выгибается и обрушивается на Ирину игоревну. Маленькие пальцы от удовольствия сжимаются, изгибаются словно крючками у Ирины игоревны внутри, вызывая такое, чему и слова-то подобрать нельзя.       Расслабившееся было, длинное тело всё напрягается снова. Искромётное, нечеловеческое наслаждение пронзает снова и снова, заставляя биться, кричать, мотать головой, вцепиться ногтями в девчонкину спину и, наконец, совершенно обессилено, абсолютно опустошённо замереть.       — Ого! — восхищённо изумляется девчонка. И гордится, ты посмотри, гордится, довольна собой, что смогла вызвать такую бурю. Запомнит последовательность действий и будет вытворять такое снова и снова.       «Боги, угробит, к чертям!» — Ирина игоревна такой интенсивности больше просто не переживёт. Сейчас-то сердце чуть не остановилось. Слабо шевельнула длинной рукой, поудобнее пристраивая девчонку, и не уснула — отрубилась. Не почувствовала уже, как лиза вскочила, проверила повязку, поправила, устроила поудобнее раненую ногу и нырнула обратно в длинные руки, свесилась с Ирины игоревны со всех сторон и тоже сладко уснула.       Головная боль настигла через пару дней после выписки из больницы. Как и планировала, Ирина игоревна собралась на работу. Лиза отчаянно протестовала:       — ира, нет! Пожалуйста, ира! — трогала маленькими руками, упрашивала — бесполезно.       — Слишком много дел, лиза. Да и рана-то пустяковая — ни кость, ни магистральные сосуды не задеты, — успокаивала, гладила волосы.       Совсем обросла девчонка — до плеч уже почти доросли. Смотрят кошачьи глаза тревожно:       — ира, рано ещё. Рана ещё… Больно же…       Больно. Ирина игоревна так, как лиза, регенерировать не умеет. Восстанавливается, заживает, но болит ещё, ноет:       — Зато я могу пойти на работу с этой прекрасной тростью. Представляешь, как я буду смотреться?       А вот это девчонке нравится. Улыбается, гладит любовно трость. Ирина игоревна с ней ещё более красива.       Нашли компромисс. Лиза отвезёт лазутчикову на работу и после занятий сразу за ней приедет:       — Укороченный день, ира?       — Хорошо. Укороченный день.       Работа приносит ту самую головную боль. Трогают длинные пальцы высокий лоб. Ох, и тяжёлое дело. Серёгу отправила на реабилитацию. Сразу, как только увидела. Непросто это, на самом деле, — прицельно убить пятерых человек. Даже тех, кто сам убивал. Даже по чужому приказу. Серёга храбрится, говорит, что он в норме.       — Позволь, в этом кабинете я буду решать, в норме ты или нет. А позже — врачи. Выполнять приказ.       — Слушаюсь.       Ей бы самой реабилитация не помешала. Она отдавала приказ. И она же затянула с ним, дав погибнуть людям. Это её руки по локоть в крови. Серёга был просто орудием. Как в его руках — снайперская винтовка. Пальцем был — длинным, красивым, — которым она, лазутчикова, жала на этот злосчастный курок. Как же голова болит, боги!

      Девчонка примчалась, как договаривались, но укорочённого дня, конечно же, не получилось. Это в сказках победителей не судят. А в жизни — инициатива наказуема.       Наказаний извне, к счастью, не последовало. Достаточно было того, что лазутчикова сама себя изнутри грызла. Зато последовали разбирательства, бесконечные отчёты, доклады. Как девочка на побегушках, носилась из кабинета в кабинет, производя неизгладимое своим благородным видом, лёгкой хромотой и тростью.       А ночью пришли кошмары. Изученные подробно материалы дела — фотографии, много фотографий. Отчёты патологоанатомов, как будто мало фотографий, как будто мало того, что видела на месте своими собственными синими глазами.       Уже дома сидела — изучала, систематизировала, анализировала. Копалась, прикидывала так и эдак. Можно ли было избежать? До глубокой ночи. Пока не почувствовала на плече маленькую ладонь, а на шее, под самым ухом — изломанные губы. Улыбнулась, прикрыла глаза — удовольствие. Почувствовала тёплый воздух и хриплый шёпот в самое ухо:       — Спать, ира. Ты устала, тебе надо спать.       Ну, не объяснять же девчонке, что спать она банально боится?       А девчонке и не надо ничего объяснять: длинные пальцы всё время трогают лоб, нехорошо приглушённый блеск усталых синих глаз — она эти признаки знает. Она сразу укладывает красивую голову себе на живот. Гладит скулы, впалые щеки, хищный нос и строгие губы. Успокаивает, утешает. Убаюкивает.       Чтобы сразу, когда синие глаза, наконец, плотно сомкнутся, чёрным котёнком нырнуть в ужасный кошмар и бить, разгонять мучительные тени. Освобождать от боли и чувства вины ту, кто, на самом деле, главная героиня, настоящий защитник в тех событиях. Но она оплакивает погибших, а не пересчитывает живых.