26 Глава

Языковой барьер. Ха! Против лизы и влада у языкового барьера ни малейшего шанса.       Ирина Игоревна тихо вышла из гостиной. Ни Лиза, ни влад, кажется, не заметили её ухода. Им надо очень о многом друг другу рассказать.       Прошла в соседнюю комнату — отцовский ещё кабинет и библиотека. Она здесь почти ничего не переделывала, когда переезжала. Использовала по назначению.       Теперь пришлось потесниться: убрать старый письменный стол, переместить в спальню её рабочий компьютер — современный, мощный, законнекченный на Отдел. Очень часто приходится работать из дома. Переставили книжные шкафы в гостиную.

      На их место пришли удобный раскладной диван, пара кресел, комод и небольшой шкаф для одежды. Компактный рабочий столик и новенький ноутбук. Здесь будет жить влад.       Проверила: всё в порядке. Вспомнила, как ездили с девчонкой выбирать мебель для комнаты брата. Неугомонное это создание трижды пронеслось по периметру магазина, пока Ирина Игоревна успела войти. Выбирали вдумчиво. К облюбованной вещице тащила за длинные пальцы:       — Смотри, ира! Красиво.       Пытались представить, что владу будет удобно. Какой ему нравится цвет. Каждое принятое решение:       — Ах, ира! — смешная.       Улыбались синие глаза:       — Как думаешь, понравится?       — Дыа. Мне бы понравилось.       Сумка влада стоит у двери — не разбирал ещё, некогда. Маловато у мальчишки вещей на два-то месяца. Надо будет отправить их с лизой на грандиозный шоппинг.       Да Лизе и самой не мешало бы обновить гардероб — её сумка при переезде к лазутчиковой была не больше сумки брата. И это с тёплой одеждой. Летних вещей у девчонки почти не было.       Ирина игоревна почувствовала себя виноватой — что ж она за человек-то такой? Опять забыла про потребности девчонки. Куркумаев , правда, всё время таскает девчонке какие-то шмотки — жутко модные, очень лизе нравятся обычно. Но пора бы это пресечь. Когда лиза была ничейной бродяжкой — это было понятно и даже похвально. Сейчас — странно. Получается, она девушку «танцует», а Куркумаев — содержит. Нехорошо это. Только о себе всё время думает. Ладно, исправим.       Правда, не очень понятно, как Куркумаев у этот запрет объяснить, не вдаваясь в детали. Да и нравится майору девчонку наряжать — как в куклу в неё играет. Размеры выучил наизусть, даже с обувью ни разу не ошибся.       Вышла из комнаты. Заглянула в гостиную. Поздно уже. Может, разогнать спать? Как поступают с двенадцатилетними мальчишками, когда время за полночь, которые больше шести лет считали старшую сестру умершей, а теперь болтают с ней без умолку?       Решила дать вволю наговориться. Не мешать. В конце концов, это ей завтра на работу. Ей рано вставать — вот она спать и пойдёт. А котята пускай болтают.       Котята… Даже не возмутилась сама себе, назвав их так. Идёт им это — «котята» — удивительно. С девчонкой-то всё понятно, но и во владе есть что-то неуловимо кошачье. Подтянутый, грациозный, спортивный. Директор школы говорила, что много занимается спортом. Фигурой, очевидно, в мать пошёл. Ростом, видимо, тоже. И всё же, кем может быть брат девочки с кошачьими глазами и повадками? Только котёнком.       Вызывает вид двух этих существ в Ирине Игоревне непривычную, режущую какую-то нежность. Хочется подойти, погладить кудрявые головы, прижать к себе обоих, защитить.       Вот тебе и материнские чувства, лазутчикова. И ещё одна новость от невыносимой девчонки — никогда Ирина Игоревна этих чувств не испытывала.       Куркумаевская страсть к Пичуге стала как-то сразу понятней. Вот ведь, пожалуйста: приехал из Англии незнакомый мальчишка, улыбнулся очаровательно, промурлыкал на английском, что очень рад знакомству, что она очень красивая, и что он благодарен за помощь и гостеприимство. И всё. И растопил окончательно лёд в сердце Снежной Королевы. Последний крошечный кусочек, который как раз отвечал, видимо, за эти самые чувства.       Говорят: любишь женщину — полюбишь и её детей. Может быть, дело в этом? Влад не ребёнок Лизы  — брат, но, видимо, так это тоже работает. Иначе как объяснить это тёплое, нежное чувство к незнакомому почти пацану?       Ирина Игоревна  — умная женщина. Умеет учиться на своих ошибках. Она уже проходила нечто подобное. С лизой. Сколько сопротивлялась, сколько крови и нервов попортила и себе, и девчонке. Времени драгоценного сколько упущено. Лазутчикова хорошо усвоила урок — в чувствах сопротивление бесполезно. Крепко усвоила. Значит, будет любить и мальчишку. К тому же, в этой любви уж точно ничего запретного нет.       Понаблюдала тихо от двери: удивительно. Лиза молчаливая обычно. Ограничивается рубленными короткими фразами. С Ириной игоревной наедине только много болтает, и то не всегда. Речь использует исключительно для передачи конкретной информации.       Сейчас рот у девчонки не закрывается — трещит без остановки. Вся сосредоточена на брате. Трогает тонкими сильными пальцами рукав, плечо, волосы над ухом. И смотрит, смотрит, смотрит.       Влад от сестры не отстаёт: тоже болтает, что-то рассказывает, размахивает эмоционально руками время от времени — когда забывает о сдержанной вежливости.       Забавно: лиза говорит по-русски, брат отвечает на английском. Оба тараторят быстро, по-птичьи, спешат поделиться прожитым. Глотают окончания, кое-где и по половине слова. У девчонки прорываются жаргонные словечки, мат. Влад тоже наверняка не на литературном английском говорит. И ведь понимают друг друга. Где непонятны слова — объясняются жестами, мимикой. Вспоминают подзабытые языки: девчонка тычет куда попало изломанные, исковерканные, неправильные английские слова, мальчишка так же бесцеремонен с русскими. Проскальзывают и ещё какие-то. «Польский, наверное. Папа — поляк». Совсем непонятное переводят лизкиным смартфоном — хохочут над формулировками, произносят правильное.       Началось ещё в Аэропорту. Для лизы пропали все вокруг — остался только братишка. Казалось, даже Ирину игоревну перестала замечать. Представила брату — и забыла напрочь. Поначалу лазутчикову кольнула непроизвольно детская какая-то обида, но быстро прошла. Ну, взрослая же тётка, ну. Должна же понимать. Поняла. Сумела.       Лиза глаз с мальчишки не сводила. В Аэропорту, в машине, в Отделе. Не отходила ни на шаг. Трогала, как будто глазам не совсем доверяла. Следила внимательно — боялась выпустить из виду.       В машине забралась на сидение с ногами, развернулась всем корпусом к брату — чтоб наверняка. Спиной к Ирине игоревне прижалась и — вот ведь удивительное существо, и вправду, на лазутчикову как будто настроенное, — всё-таки как-то умудрилась дать понять, что про неё не забыла. Успокоила.       Длинная рука скользнула невидимо по сильной спине, по узкому мальчишечьему заду. Почувствовала отзыв. Лиза запрокинула голову, опалила зелёным кошачьим:

      — Братишка, живой!       В Отделе влада встретили как героя и как родного. Жали руку, хлопали по плечам, спине, обнимали. Растрепали аккуратную стрижку, прибавив сходства с сестрой. Радовались этому самому сходству, блистали разной степенью знания английского, говорили, что в полку Найдёнышей прибыло.       Лиза гордилась ужасно, была довольна. Влад вежливо улыбался, был сдержан и несколько чопорен. Спрашивал у сестры, недоумевая, по-английски:       — Они меня любят. За что?       — Потому что ты нашёлся живой.       Сафронова немедленно потащила:       — Детей надо накормить. Парень только с самолёта — голодный же! А Найдёныш всегда голодная, — и это правда.       Катя умудрилась сообразить настоящий праздничный стол в буфете. С переменой блюд и десертом. Рассказала маме, что Найдёнышу брата нашли — расстарались обе, наготовили, как на праздник. Да что там — это же праздник и есть.       Влад пытался вежливо отказаться. Сообщал, что у него был хороший билет, и его накормили на борту. Куда там!       — Даже не пытайся отказаться, — тихо, на ухо мальчишек, куркумаев. — Да и бессмысленно. Ты забудешь, как тебя зовут, когда попробуешь Катюхиной мамы блинчики.       Ольга влетела в буфет, перехватила уже над тарелкой:       — Ты же не откажешься? — схватила мальчишку, потащила к экспертам.       Крутила его, разглядывала со всех сторон. Заглядывала в глаза, заставила показать зубы и язык.       Он бы, может, и отказался, но не успел. Вышел, растерянный, из кабинета. Один рукав пиджака снят, рукав рубашки закатан, в сгибе локтя — спиртовая салфетка. Спросил у сестры, обалдевший:       — Это такая русская традиция?       — Ага, — лиза хмыкнула. — Ты, на первых порах, к ире поближе держись, когда Ольгу увидишь. А то она тебя всего иголками истыкает. По традиции.       Сама лиза показала владу все свои любимые места в Отделе.       Показала тренажёрку:       — Тут круто заниматься. Смотри, какой манекен! — ударила манекен пару раз.       Манекен сказал:       — Летальн… Летальный исход.       Протащила по кабинетам оперов, привела в комнату отдыха:       — Ну, буфет ты уже видел. Там всегда можно чего-нибудь найти пожрать. С голоду помереть не дадут, в общем.       Завела к экспертам. Жала руки Нео, Аналитику, знакомила с братом. Теперь и стая узнает, что к Кошаре брат живой вернулся:       — Тут дико интересно. Потом увидишь. Они такие штуки вытворяют.       Приволокла брата в морг, познакомила с Романовичем — тот как раз занимался вскрытием, не смог встретить влада вместе со всеми:       — О, рад! Страшно рад приветствовать, молодой человек! Извините, руки подать не могу… Найдёныш, а ты спросила у брата, как он относится к трупам?       — Ой…       Найдёныш не спросила, но влад испытание прошёл с честью. Лишь позеленел слегка и поблагодарил про себя провидение в лице Ольги, что не дало ему поесть перед визитом в это… гм… место.       — Извини, я не подумала, — и утащила брата из морга сначала на улицу. Покурила, дождалась, пока владик станет нормального цвета. Вот, теперь можно обратно в буфет.       В общем, Отдел на мальчика произвёл неизгладимое, скорее, приятное впечатление. Кажется, даже уходить не хотел, когда Ирина Игоревна пришла за ними в комнату отдыха.       И по дороге домой девчонка не отрывалась от брата — села сзади и болтала, болтала. И слушала, слушала.       Один раз только разговор прервала, когда перехватила взгляд брата на Ирину игоревну через зеркало заднего вида:       — Ты на неё так не смотри. Она — моя.       — София, ты с ума сошла? — взметнув бровь, возмутилась лазутчикова, до этого молча ведшая машину. — Ему двенадцать лет!       И брат:       — Твоя? Я думал, у вас в стране это невозможно, — и тут же, широко улыбнувшись, — Рад, тем более рад.       — То-то же. У нас в стране всё возможно, как и в любой другой. Но не приветствуется. Ты только не трепись. Мне похуй, а у неё неприятности будут. Trouble, сечёшь? Никто не должен знать, — потыкала в кнопки смартфона, ткнула экран брату. — No one should know, понял?       Влад понял. И всё? Ирина игоревна, готовившаяся к серьёзному разговору, сильно удивилась. Потом, подумав, пришла к выводу: мальчик вырос в цивилизационной стране, для него, скорее, запрет — дикость.       К тому же:       — Мне в школе очень помогают летом и вообще. Супружеская пара, преподаватели. Ллойд ведёт английскую литературу, а Алан — наш тренер по крикету.       Что там про нравственность, мораль и человечность? Всё, что нужно об этом знать, мальчишка пережил и узнал. Истинно человеческие качества от ориентации не зависят.       Дома лиза, скинув привычно кроссовки — пятка за пятку — понеслась в спальню. Примчалась обратно, сунула владу в руки рюкзак и толстовку, застыла.       — Папа, — сказал мальчик тихо, по-русски. И заплакал.       Успокаивали вдвоём: усадили на диван в гостиной, Ирина игоревна принесла воды, обхватила длинными руками — сразу двоих, потому что девчонка обнимала брата с другой стороны.       Прижимала к себе обоих крепко: защитить! Не дать больше никогда в жизни испытать подобную боль! Никакой не дать испытать!       Целовала  макушки, гладила, чуть покачивала. Не строгая совсем: встревоженная, ласковая, заботливая.       Влад рассказывал, успокоившись слегка: после первого выстрела проснулся, но сообразить ничего не успел. Разбилось окно в комнате. Ему на голову навертели какую-то тряпку, схватили и потащили. Кто, куда — он не знал. Отрубился.

      В себя пришёл в детском доме, пробыл там недолго. Почти сразу забрали какие-то люди. Были с ним добры, плохого ничего не делали. Потом пропали. Его опять отправили в детский дом.       Появился человек, который раньше приходил к ним домой, к папе, говорил про сестру гадкое: что, мол, она с ума сошла, на родителей напала, убила — пистолет в лесу нашла и убила. И дом сожгла. А он, человек, его, влада, спас. Из горящего дома вынес. И теперь влад ему жизнью обязан. А сестру его человеку пришлось застрелить.       Влад слушал и не спорил. Он всегда был воспитанным, сдержанным мальчиком. Но твёрдо знал: человек всё врёт. Начиная с пистолета — ни папа, ни сестра огнестрельное оружие не любили. Ножи — это да. Метание, приемы рукопашной. А к пистолету бы влад близко не подошла.       Ирина игоревна это уже знала. Лиза даже запах ружейной смазки переносила с трудом. Изучила вдоль и поперёк Куркумаевский  нож — горела на него кошачьим влюблённым взглядом. А пистолеты даже руками не трогала — морщила нос презрительно и делала шаг назад.       Пожара влад вообще не помнил и не потому, что забыл. Позже начался пожар. Не пахло дымом, когда его из дома тащили. У него нюх и память не такие, как у сестры и как были у папы, но получше, чем у многих.       Про сестру вообще не поверил, сразу. И даже не в пистолете дело. Не могла лиза такого сделать, даже в приступе безумия.       Проявлял протест, как мог: в руки к человеку не шёл, не разговаривал с ним, не смотрел, не играл, отходил как можно дальше. На уговоры и рассказы никак не реагировал. Ни по имени, ни, тем более, папой, как тот требовал, не называл. Человек разозлился:       — У, зверёныш! Ну, я тебе устрою!       И устроил. Ещё детский дом, ещё семья, опять детский дом — бесконечная карусель. Влад сбился со счёта. Время от времени человек появлялся опять и требовал от влада признания заслуг, благодарности. Обещал дом, полный игрушек, спокойную жизнь. Бесполезно. Снова выходил из себя, и карусель «детдом-приёмная семья-детдом» вертелась по-новой.       Поэтому ссылку в Англию влад воспринял поначалу как курорт. По крайней мере, его туда-сюда больше не дёргали.       Ирина игоревна слушала и поражалась: какую силу воли надо иметь пятилетнему ребёнку, чтобы вот так твёрдо противостоять взрослому человеку? Удивительные существа — андреяненко.       Посмотрела ещё немного: сидят плечом к плечу, перебирают содержимое рюкзака — то ничтожно малое, что осталось им на память о родителях.       Разглядывают фотографии:       — Вот эту ты делал, помнишь? И ту.       — Помнишь, — соглашается влад. Повторяет за сестрой русские слова, пока не всегда к месту, но это пройдёт со временем.       Толстовку отдала мальчишке в руки:       — Я тебе дам поносить, хочешь?       — Хочешь, yes, — принял бережно, как сокровище. Выговорил, — Спасибо.       Полюбовалась, полюбопытствовала, неслышно ушла в спальню. Просидят котята всю ночь, наверное, вспоминая. Ирина игоревна впервые со дня переезда к ней Найдёныша будет ночевать одна. И без секса.       А вот об этом она не подумала. Ни секунды не задумывалась, как они будут… влад же за стенкой. Это тебе не соседи, лазутчикова. На него рукой не махнёшь.       Читала материалы очередного дела, задумывалась. Прикидывала так и так. Не идёт пока головоломка — слишком мало деталей. Отвлекалась, прислушивалась — болтают. Различаются голоса: низкий, хриплый, прокуренный — родной. У мальчика голос чище, звонче, чем у сестры, совсем другой тембр. Повыше — это, наверное, временно.       Видимо, задремала. Проснулась от копошения под боком — второй час. Пришло её чудовище маленькое, устраивается. Старалась незаметно, но уж очень обрадовалась Ирина Игоревна.       — Что, заболтала братишку?       — Дыа, — и девчонка обрадовалась, что Ирина игоревна сама проснулась. Полезла целовать сразу везде, маленькие руки мазнули по длинному телу настойчиво. — На диване уснул. Я его пледом накрыла, — и продолжает. Руки ласковые, губы целуют самые чувствительные места, пробуждают окончательно, возбуждают.       Хорошо как! Длинные руки обхватывают, ласкают в ответ, но мысль о владе не даёт покоя — а ну, как услышит? Неприлично же:       — Боги, лиза! Подожди, прошу…*

***

      Утром из комнаты выходить стыдно. Как маленькая, прячется в одеяло — а вдруг влад всё слышал?       Лиза тиха во время секса, звуки от неё всё чаще приглушённые, утробные, глухие и очень сексуальные… Редко вскрикивает, скорее, задыхается от блаженного восторга под длинными руками. Так, это не та мысль. Не о том. А вот сама Ирина Игоревна  с девчонкой в постели как иерихонская труба — на всю округу, наверное, слышно… Кто бы мог подумать… Как неудобно-то…       Но в квартире пахнет удивительно вкусно: кофе и чем-то… Съедобным? Пока принюхивается, пока размышляет, в спальню на мягких лапах проскальзывает лиза. Ныряет привычно в длинные руки, целует шею, ластится, ласкает. Тело отзывается привычно и радостно. Ох, главное успеть, пока мозг опять не отключился. Времени мало. Что же эта девчонка невыносимая с ней вытворяет?       Разжигаются кошачьи глаза, шепчет прямо в ухо:       — ира, — шумит океанской волной.       — Ну, сейчас-то точно нельзя, — с сожалением. Вьются длинные руки по маленькому телу, обезвреживают вездесущие тонкие пальцы. Теперь о животрепещущем, отдышаться только.— Он ночью нас слышал?       Смеётся:       — Да нет же, трусишка! Сказала же: его пушкой не разбудишь. Всегда, как родился. А вчера, вообще: перелёт, всё такое. Дрых, как сурок.       — Точно?       — Дыа, — сверкают зелёные глаза счастливо. Выпутывается, перехватывает, целует длинные пальцы. По одному, каждый. Быстро складывает фигуру, аккуратно разбирает. — Пойдём. Владик, оказывается, готовить умеет. Настряпал там эти… Панкейки.

      Наверное, Ирина игоревна всё же очень хороший человек. Ну, потому что плохому человеку не могло так повезти.       На кухне лиза опять вскарабкалась на узкий подоконник. И удобно ей там? Сидит, коленки обняла, подбородок на них уложила. Глазами кошачьими за Ириной игоревной внимательно наблюдает.       Грызёт кусок колбасы — привычный завтрак. Она выпечку не очень. Точнее, совсем не ест мучное. Только бургеры из Макдональдса, и то без верхней булки. Колбаса — другое дело. Отломала кусок и вгрызается. Дикарка. Сигареты пристроила рядом. Доест — покурит. Ирина игоревна запретила курить на голодный желудок.       Влад сидит напротив лазутчиковой, за столом. Культурно. В отличие от сестры, по всем правилам этикета. И стол сервировал, и панкейков этих нажарил. Как в их доме нашёл, из чего готовить? Успел принять душ, причесаться и переодеться в парадное — опять школьная форма, рубашка только другая. Ест аккуратно, ножом и вилкой. И Ирине игоревне приборы положил.       Но смотрит абсолютно так же, как сестра. Только глаза обычные, человеческие. Ждёт реакции.       Ирине игоревне жутко неудобно — она вышла к завтраку в домашнем халате. Как будто на приём к королеве в нём впёрлась. И в тапочках. Чёрт! Но влад невозмутим — то ли не заметил просчёта, то ли сделал вид, что не заметил, то ли, вообще, просчётом не считает.       Ох, как ко многому придётся привыкать! Да ещё английский этот. Нет, Ирина игоревна может, но страшный акцент, и вообще… Она своего английского всегда стеснялась. Но выбора-то нет:       — Очень вкусно, влад. Спасибо, — это правда. Панкейки чудесны, кофе, как всегда, волшебен. — лиза, спасибо за кофе, — обрадовала.       Сушит зубы девчонка, как она сама выражается, довольна:       — ира, ты с ним по-нашему разговаривай — он понимает. Да и привыкать ему надо.       Мальчишка кивает, улыбается:       — По-нашему, yes.       Говорит, что ужасно счастлив, что ире понравилось. Рассказывает, что у них в общежитии есть кухня, и там можно готовить. Он и научился немного. Теперь будет рад готовить:       — Для дома, для семьи, — это выговаривает по-русски, серьёзно.       Вот так. Сутки, даже меньше, и уже семья. Никаких у андреяненко сомнений. Лиза рассказала брату вчера, что ира его под опеку возьмёт. Он обрадовался.       Отозвала аккуратно лизу:       — Почему влад в школьной форме сегодня? Жарко же, да и вообще…       — А у него ничего больше нету. Вырос из старого, новое не успел купить.       Отдала девчонке карточку. Надо будет ещё две оформить. Наказала съездить, брата одеть:       — И себя не забудь.       Хлопает глазами, целоваться лезет. Невыносимое существо. Еле вырывалась, сбежала на работу.       По магазинам с братом побежали бегом:       — Я всегда так делаю. Привыкай. Ну, если много накупим, — возьмём такси. А так — бегом полезней.       — Папа говорил, — опять по-русски.       — Да. Папа говорил.       Куркумаев пришёл в кабинет. Непривычно мялся, смущался, прятал глаза:       — ир, ты же уже отозвала опеку над пацаном? Куда его теперь? В социальную службу?       — Нет, саш. Я его под опеку беру. Сама. У меня жить будет.       — Вот это хорошо! — слова, вроде, радостные, но не обрадовался майор Куркумаев. Попытался улыбнуться. — И правильно. Мы всегда в ответе за того, кого… того… Да, ир?       — Что ты имеешь ввиду? — внешне Ирина игоревна осталась невозмутима. Даже слишком. «Того, кого… того…»? Что он подразумевает? Подозревает? В голове у Ирины игоревны, как пишут в субтитрах, «звучит тревожная музыка».       — Ну, так это… Сами нашли — самим и ответ держать. Я тут подумал просто: может, мне…       Пробил. Удивлённо ползёт вверх изогнутая бровь. Расширяются синие глаза. Ну и дела! До такой степени? Вот это проняла казанову всея Отдела маленькая девчонка со своей большой трагедией.       Многих они находят. Хороших и разных. Если бы они за всех найденных ответ держали, за каждым сотрудником Отдела по нескольку десятков бы бегало.       Ирина Игоревна вздыхает:       — Можно было бы, саш, — «Нет, нельзя. Моё!» — но только… Одинокий мужчина, опасная работа — ты же всё понимаешь.       — Ну, да. Пойду я, ир.