24 Глава

 В связи с последними событиями, где-то с месяц, наверное… Ну, да. Не меньше точно. Последний месяц — самый тёплый и красивый месяц весны, который гораздо приятнее было бы провести, поедая обещанные лизой потрясающие шашлыки на берегу какого-нибудь отдалённого безлюдного водоёма, — Ирина игоревна провела на работе. Ежедневно, круглосуточно. Она чуть не забыла дорогу домой уже, ей-богу.       Лиза  тоже болталась в Отделе. Так хотела она сама, и так решила Ирина игоревна: во-первых, всегда под присмотром, а, во-вторых, самой лазутчиковой так спокойней. Не говоря уже о том, что видеть девчонку урывками в коридоре Отдела всё же лучше, чем не видеть вообще. Особенно после пережитого.

      К тому же, ночами девчонка бесшумно приходила к Ирине Игоревне в кабинет, сворачивались клубком в своём кресле. Наблюдала, дремала, ждала.       А когда Ирина Игоревна решалась, наконец, вздремнуть, лиза перемещалась к ней на диван. Клала тёмно-русую голову себе на живот, гладила лицо маленькими руками и охраняла беспокойный после отравления сон. Отгоняла кошмары, вытирала слёзы, успокаивала свою очень большую, очень важную, сильную, смелую и такую маленькую девочку.       Поехали на работу сразу же, как Ирину игоревну выписали из больницы. Ольга осуждала — качала головой укоризненно:       — Тебе бы отпуск на пару недель. А лучше на месяц. Не далее, чем неделю назад, ты ещё слонов ловила.       — Ну, если уж в том состоянии я смогла справиться со слонами, то сейчас я, вообще, могу горы свернуть.      — Оставь горы в покое, — испугалась за горы Ольга. — Преступников лучше лови. Но не переутомляйся.       Легко сказать. После лазутчиковских подвигов, без преувеличения, лихорадило весь Город, а с ним — всю страну. Как цунами, пронеслась волна разоблачений по регионам. Управляющий внутренней, что называется, безопасностью штат практически уничтожен. Приходится лихорадочно искать новые кадры.       Самой Ирине Игоревне  с превеликим трудом удалось отбодаться от министерского кресла. У её сотрудников от бесконечного общения с высшими инстанциями, от которых раньше их ограждала лазутчикова, слегка поехала крыша:       — Подведём итоги, хоть и поверхностные, но в аналитическую глубину мы успеем залезть, — вещает на летучке Куркумаев.       — Ты сам-то понял, что сказал?       — Не очень. Но наблюдать за этими перепи́тиями…       — Пепепи́тие, саш— это, видимо, то, что ты делал в последние выходные. Давай ты всю эту заумь оставишь Нео и будешь говорить на привычном тебе языке.       Но всякое терпение не безгранично. Закончилось оно и у лазутчиковой. Правда, это совпало с окончанием мощной лавины дел. Нашла своего Найдёныша, схватила, почти как куркумаев обычно, потащила. Запихала в машину, увезла домой. Спалится, не спалится — вот вообще неважно сейчас.       Распустила весь Отдел, оставив только дежурных:       — Три дня выходных. Всем, кроме дежурных. Меня беспокоить только в случае… Только в самом крайнем случае. А лучше, вообще, не беспокоить. Это приказ.       Первые сутки банально отсыпалась. Проснулась только пару раз — убедиться, на месте ли лиза.       Окончательно проснувшись, обнаружила, что одна в постели. Крикнула жалко:       — лиза! — тишина. Но в панику впасть не успела — на тумбочке увидела стикер: «Ушла за кофе. Кофе кончился у нас.», и смайлик нарисован. Как долго, интересно, её ещё будет лихорадить?       Пока повалялась, пока размялась, пока сходила в душ — девчонка вернулась, сварила кофе и завалилась читать Уголовный кодекс. Нашла себе развлечение.       — По тебе можно анатомию и физиологию скелетных мышц изучать, — узкая ладонь ласково проводит по круглой, крепкой, по-мальчишечьи узкой попе.       — Дыа, — разрешает девчонка. Можно. Ирине Игоревне  всё можно.       Ирина игоревна только вышла из душа. Она пахнет свежестью, негой, расслабленным спокойствием, радостью — увидела девчонку. В махровом халате — под такими после душа никогда ничего не бывает.       Девчонка валяется на диване — читает. Лежит на животе, болтает в воздухе ногами. Реагирует на ласку — прогибается в пояснице, подставляется, прижимается к ласковой ладони.       Ладонь, плотно прижимаясь, гладит нежную кожу. Ныряет под майку, сдвигает, направляясь в место прогиба, поднимается выше по спине — и каждая мышца отзывается, двигается навстречу узкой прохладной ладони, радуется ласке.       Вправду, каждая мышца ощущается, можно увидеть, почувствовать сокращение-расслабление.       — Эх, тебя бы мне как наглядное пособие, когда я в мед ходила, — склоняется, садится, целует круглую ягодицу.       Девчонка улыбается, переворачивается — разглядывай. Ирина Игоревна  села на диван, где валялась, читая, лиза. Возвращает девчонке улыбку, сдвигает майку ещё выше — одна из любимых лизкиных чёрных маек, — наклоняется, целует освобождённый ряд кубиков. Второй сверху.       Безумие какое-то. Дались ей эти кубики! Но Ирина игоревна ими буквально бредит. Пожалуй, если бы кому-то взбрело в голову спросить, что ей больше всего нравится в девчонке, кубики на животе — прямые мышцы девчонкиного живота, красивые, упорядоченные, прокаченные, чётко очерченные, притягательные для длинных пальцев до наваждения — она назвала бы в числе первых. Наряду с невозможными кошачьими глазищами, изломанными, немного напоминающими улыбку Чеширского кота, губами, чёрными с красными проблесками жёсткими волосами, сильными и быстрыми ногами, крошечными, но такими чувствительными грудками, тонкими, маленькими и такими умелыми пальцами и тем самым, что девчонка так всегда бессовестно предлагает, куда стремятся всё время нетерпеливые длинные пальцы с безупречным маникюром.       Лиза абсолютно бесстыдна, совершенно раскована. Для Ирины игоревны в девчонке нет запретных мест. Нет стеснения, сомнений, недоверия — девочка вся раскрыта для неё.       Осознание этого факта для Ирины игоревны каждый раз, как откровение. Ощущение полной принадлежности ей, абсолютной над девчонкой власти захлёстывает с головой, пьянит, возбуждает невероятно.       Лазутчикова, так уж сложилось, практически сразу после академии заняла кресло начальника. Полжизни она руководит людьми, командует взрослыми, серьёзными, умными, крепкими мужчинами и женщинами.       Но что такое абсолютная, безграничная власть, поняла только с этим невозможным существом. Когда тело полностью в длинных руках, когда душа девчонки только ей безраздельно принадлежит — это читается в кошачьих глазах, да и не только в них, — когда вся жизнь этого существа сосредоточена в ней, Ирине Игоревне. Неописуемо.

      Впрочем, вероятнее всего, лиза тоже испытывает нечто подобное. Вон, смотрит зазывающе, развязывает тонкими пальцами узел на поясе халата Ирины игоревны. Чуть приподнимается, отрывает от дивана оглаженную мальчишескую попку, предлагая снять с себя боксёры со смешными рожицами на чёрном фоне и продолжить изучение или повторение анатомии и физиологии. Ни капли сомнения в том, что Ирине Игоревне хочется продолжить.       Книга по Уголовному праву падает на пол — это лиза тоже изучала Ирину игоревну. Всю.       Предложение девочки слишком заманчиво, чтобы от него отказываться. Длинные пальцы проникают под широкую резинку, чуть стягивают трусы. Значительно ниже подвздошных костей, открывая живот полностью, но оставляя самое сокровенное скрытым. Предвкушение. На потом.       Синие глаза разглядывают, как впервые. Пальцы очерчивают каждый кубик. Снизу вверх. Слева направо. Девчонка улыбается, двигает телом, оживляет кубики под пальцами — так больше нравится, она знает.       Улыбка обнажает крупноватые длинноватые клыки девчонки. Ирина игоревна как-то из любопытства трогала их подушечкой безупречного указательного пальца — острые. Лиза запросто может разорвать ими кожу, если захочет.       Сейчас пальцы второй руки чуть прикасаются к клыкам, затем проводят по изломанным губам. Девчонка ловит пальцы, втягивает в себя, ласкает шершавым своим языком.       Про шершавый девчонкин язык Ирина игоревна не стала бы рассказывать, если бы её спросили, что ей нравится в девчонке больше всего. Не потому, что он не нравится или нравится меньше, чем что-либо другое. Просто это слишком интимно. Это совсем строго между ними. Между ней и лизой.       Ирина игоревна наклоняется к девчонке, целует изломанные губы. Сначала по очереди, потом вместе. Теперь её язык проникает в девочку. За клыки, к шершавому, длинному, манящему.       Это будет длиться долго. Сегодня выходной, Ирине игоревне совершенно некуда спешить. Она будет изучать лизу подробно, тщательно. Смаковать маленькими глоточками, как юное, пьянящее, согретое солнцем вино. Дегустировать. Обладать. Девчонке понравится:       — Ах, ира!       А потом они поменяются ролями. И лиза, как всегда, абсолютно точно угадает, как именно сегодня Ирина игоревна хочет ей отдаться. Принадлежать:       — О, боги! Что ты делаешь со мной?       Всегда угадывает. Всегда знает.       — Ты сегодня к Серёге собиралась?       — Я же думала, что ты будешь на работе. Но сейчас я никуда не собираюсь.       — Нет, ты поедешь сегодня к своему Серёге. Мы поедем. Знакомиться буду с кандидатом твоим.       — Кандидатом?       — Ты же предложила мне взять его на работу?       — Ой, ира!       Пока Ирина игоревна паркует машину, девчонка уже успевает удрать на полигон, найти Серёгу и даже заняться тем, за чем приехала.       Ирине игоревне не нужен пропуск, не нужно личное знакомство с охраной — Королева. Она всегда выглядит так, как будто имеет право пройти именно здесь именно сейчас. Мало находится смельчаков из охранников на проходных, которые рискуют спросить у неё пропуск.       Проходит. Любуется своей девочкой. Да, в столь короткие сроки научить такой степени владения машиной может только грамотный профессионал. Но и девчонка, безусловно, хороша. Работает рулём грамотно, стартует, как опытный пилот, выходит на скользкую дорогу — работает на заносах, — объезжает препятствия, делает полицейский разворот, экстренные торможения. Такое вытворяет, что хоть сейчас на Формулу-1 посылай девчонку.       — Ещё мотоцикл, Ирина игоревна!       Какой, к чёрту, мотоцикл? Ирина Игоревна  трёт длинными пальцами лоб. Господи, эта здоровая, как Куркумаев, голубоглазая сволочь зачем-то научила девчонку ездить на транспорте смертников! Теперь она точно его на работу возьмёт. Чтобы угробить втихаря и следов не оставить.       — Ирина игоревна! Рад знакомству! Здравия желаю, госпожа полковник!       — Взаимно.       Несмотря на мотоцикл, Серёга скорее нравится Ирине игоревне, чем нет. Она в очередной раз восхищается лизой — это же надо, так тонко чувствовать людей.       Лиза мчится к ней — разгоряченная, как всегда после занятий с Серёгой:       — Он сейчас мотоцикл пригонит — смотри, как я могу!       У Серёги никаких предохранительных «невозможно представить лазутчикову  с женщиной» нет, поэтому степень и масштаб отношений ему очевиден так же, как если бы Найдёныш представила ему лазутчикову, как свою жену, например. Особенно, когда Ирина игоревна видит Лизу на мотоцикле, закладывающую рисковый вираж.       — Она хорошо чувствует и машину, и трассу, госпожа полковник. Вам не о чем волноваться.       Ирина Игоревна  тоже не промах. Она поняла, что он понял. И всё же:       — Когда вы сможете приступить к выполнению обязанностей, капитан?       — А вот выпущу всех, кого взял — и к вам. С увольнения из армии мечтал, — и широко улыбается.       Невозможно не ответить на эту улыбку.       — Серёга, ира?       — Да, я предложила ему работу. И он согласился.       У неё теперь на одного очень хорошего оперативника больше. Чуть подрос Особый Отдел.       Они в Области. У Ирины игоревны выходной. Здесь их никто не знает. Лиза! Сколько она сделала для лазутчиковой, ничего вообще не требуя взамен.       Они же могут заехать в большой торговый комплекс. Посидеть в так любимом девчонкой Макдональдсе. Поискать и купить ей красивые вещи:       — Знаешь, что мне до сих пор не даёт покоя?       — Нет пока.       — Откуда ты взяла стрипы своего размера? Их сейчас продают в «Детском мире»?       Девчонка тихо смеётся. Она сегодня счастлива, как никогда. У её иры выходной и они целый день вместе. Не просто дома, под замком, а как настоящая пара.

      Ирина Игоревна  сама предложила отвезти её к Серёге — это счастье для девочки. Сама предложила поехать в Макдональдс — это тоже счастье. Прогуляться в торговом центре вдвоём — ах!       Сегодня лиза очень счастлива.       Ирина Игоревна  в кроссовках, простых, чуть зауженных, джинсах и лёгком весеннем свитере. Волосы распущены, ниспадают мягкими волнами чуть ниже плеч. Минимум косметики — расслабленная, любимая, красивая совсем по-другому. Губы не строгие, не ледяные глаза. Не Снежная Королева. Просто ужасно любимая ира. Ах!       Болтались, болтали. Ходили в любимый девчонкин Макдональдс. Длинные пальцы стирали соус из бургера с уголка изломанных губ.       Ходили в кино — ни одна не запомнила фильм. Билеты в ряду для поцелуев — целовались страстно, ласкали друг друга тихо, как только возможно. Возбуждение щекочет нервы. На экран не смотрели   — Ах, Галя!       — Дурочка, тише! Что же ты делаешь со мной, боги?       Бродили по магазинам. Длинные пальцы переплетали тонкие, маленькие. Тихо, на ушко:       — Пожалуй, я не против сходить в кино ещё разок.       — ира! И ты говоришь мне, что я — маньяк?       — Ты знаешь, что моё имя, когда ты его произносишь, пахнет морем?       — Океаном. Не морем. И тем самым островом в нём. Всегда.       Сидели в уютной кофейне с видом на центральный вход. У лизы — огромная креманка со вкуснейшим мороженым — единственный вид сладостей, который девчонка признаёт. Обычный ванильный пломбир. Сверкают зелёные глаза:       — Ужасно вкусно, ира!       У Ирины игоревны — тирамису и чашка кофе. Тирамису прекрасен, а кофе:       — Нет кофе на свете вкуснее того, что ты варишь.       — Дыа?       — Чего ты радуешься, дурочка? Я теперь никакой другой кофе пить не могу.       — А не надо другой. Мой пей. Меня люби.       — Тиран.       — Дыа.       — И деспот.       — Дыа. А мороженка вкусная.       Внезапно замирает, принюхивается. Бросает мороженое. Привстаёт. Опять жадно, тревожно нюхает воздух.       — Что? Что случилось, лиза?       Не отвечает. Прыгает в сторону. И вдруг, через ограждение вниз, в центральный вестибюль. Ах, ты ж! Со второго высоченного этажа! На керамическую плитку! Разбилась, наверняка! Что заставило?       Ирина игоревна выглядывает вниз. Видит: лиза сидит на спине какого-то истошно орущего мужчины уже почти рядом с выходом. Рядом стоит удивительно индифферентный мальчик. К этой группе несётся охранник комплекса с шокером наперевес — пистолеты, к счастью, нельзя. Но и шокера мало не покажется. Пизданёт же девчонку!       Ох, она её дома убьёт! Но орёт сверху (а что делать?):       — Спецоперация! Особый Отдел! — и корочки тычет. Со второго этажа не видно, что в них написано, но сам факт наличия должен притормозить. Помогает.       Странно, почему мальчишка, что с поверженным Лизой  мужчиной, так спокойно стоит? Как будто… Ладно, об этом подумаем позже.       Ирина игоревна несётся по эскалатору вниз, слышит странное, но ей уже знакомое:       — Ирина игоревна, он пахнет их страхом! — помнит, смотри-ка, что при посторонних никакой «иры».       Подбежала, ткнула охраннику корочки в нос. Лиза держит мужчину, не даёт встать:       — Ирина Игоревна, мальчик пахнет лекарством. Я не знаю названия…       Ах ты ж чёрт! Твою же мать! Похититель ТЦ? Охраннику, резко:       — Вызывай наряд! Звони в Особый Отдел! Пальцы откатай этому, под девчонкой! Спецоперация!       Терроризирует Город уже не первый месяц неизвестный. Прозвище дали — «Похититель ТЦ». Непонятым образом уводит из торговых центров детей семи-девяти лет, вне зависимости от пола, насилует и убивает. С ног сбились уже, ещё до всех событий.       «Он пахнет их страхом»?       Господи, опять? Как она это делает? Что с ней делать?       Мужик под лизой орёт о неправомочности действий. Зовёт адвоката. Заявляет, что мальчик не с ним. А вот это уже интересно.       Приехал Альтист Данилов. У него есть скрипичный альт и преклонение перед Шерлоком Холмсом:       — Спасибо, что ты не решил использовать наркотическую часть его опыта.       — Ирина игоревна!       У кого есть любовь к одноимённой книге — никто уже не помнит. Но прозвище настолько удачно, что имя Альтиста Данилова не помнит даже лазутчикова.       Данилов — детдомовский. Сам и с огромным трудом поднялся. Учился, дослужился до капитана. Ирина игоревна заметила его на одном из дел Особого Отдела в области, что вели с местной полицией. Альтист Данилов был в местной полиции. Лазутчикова взяла его к себе.       Сразу и навсегда полюбил Кошариных Клонов. Потому что детдомовские. Они как дети родные ему теперь.       Найдёнышу Альтист Данилов верит безоговорочно — не может врать девчонка, взявшая детдомовцев под крыло. Поэтому тщательно и внимательно ищет.       Есть пальцы мужчины в базе. Есть потожировые. Есть биологический материал. В нераскрытых делах по изнасилованиям и убийствам детей. От семи до девяти где-то лет. Есть в крови у не очень живого мальчишки «наркотик насильников». Вот, почему он настолько инертен.       Вдруг кричит Торговый Центр человеческим голосом:       — Потерялся мальчик!..       Дома Ирина игоревна трогает шрамы:       — Расскажешь?       — А нечего рассказывать, ира. Куркумаев всё рассказал.

      Сбивается, смущается, пугается:       — Откуда ты знаешь?       — куркумаев так вонял болью и состраданием, что сразу стало понятно. Я залезла к тебе в кабинет в тот день, прости. Сашиной болью пахло из верхнего ящика. Я с самого начала знала, что ты знаешь.       — Прости…       — Странные всё-таки существа — люди. Жалость не унижает без высокомерия. Когда любишь — жалеешь всегда, даже по мелочи. А тут — не мелочь. Ты так жалела и так пахла любовью — сводила с ума.       — Тебя не обманешь…       — В таких делах — нет.       — Ты не хочешь об этом поговорить?       — Нет. Мне это уже неважно.       — А что важно?       — Ты.