23 Глава

Ушла. Ушла, пропала, нет её нигде.       — лиза, — грустно шепчут строгие губы, — ну, как же так?       Обещала, обещала, клялась, что ни за что не бросит. И вот, пожалуйста. Пусто в постели, пусто в квартире, пусто в Городе. Опустел весь мир, опустела вся лазутчикова.       Бросила. Как Ирина игоревна и предполагала, ей просто надоело. Бесконечная лазутчиковская занятость, вечные проблемы, головные боли, кошмары, необходимость прятаться без конца. Бросила в лицо что-то про скуку смертную, возраст, «осточертело» и ушла.

      Поселила тоску и отчаяние в синих огромных глазах. Смеялась над лазутчиковой, жестокая в своём:       — Разлюбила? Да не любила никогда. Просто по приколу такую важную тёлку трахнуть.       О, боги, за что она так?       Куда ушла? Неизвестно. Найти её невозможно. Пропала и стая — как сон, исчезла бесследно. Да были ли они вообще? Может, ей это всё привиделось? Ну, в самом деле, ну, кто в здравом уме поверит в реальность химеры?       Но тело помнит руки и изломанные губы, невозможный у человека, чуть шершавый язык. От воспоминаний тело ломит, бросает в лихорадочный жар.       Слегка заострённые, удлинённые, плотно прижатые к голове, уши помнят слишком низкий и хриплый для такого размера девчонки прокуренный голос. Помнят настолько хорошо, что он до сих пор нет-нет, да и прозвучит, заставляя буквально корчится от невыносимой боли:       — ира!       И бриз этот морской, будь он неладен! Привыкла к нему, а ведь, если разобраться, это слуховая, обонятельная и иногда тактильная галлюцинация. Не восхищаться надо было и не привыкать, а обратиться к специалисту.       Как жить-то теперь? Без лизы невыносимо оказалось настолько, что она стала мерещиться. Вот тянет маленькие руки у двери в квартиру — встречает. Вот грустно сидит рядом, перебирает русые волосы, шепчет:       — ира, я всегда рядом. Я рядом, я здесь, слышишь?       Но это обман. Пусто вокруг и холодно. Ирина игоревна всё время мёрзнет, и нечеловечески болит голова.       Она хорошо держит удар. Она приходит на работу и исправно выполняет все свои обязанности. Человек-функция. Женщина-робот.       На работе тоже невыносимо — девчонка отметила собой каждый уголок и здесь. И воспоминания так живы, что маленькая фигурка иногда мерещится — такая живая, такая настоящая, что хочется плакать, упасть на колени и умолять, умолять вернуться.       Лишь многолетняя привычка держать лицо на работе помогает держать себя в руках, не раскисать. Но с каждым часом всё хуже и хуже. И под конец рабочего дня уже совсем невыносимо.       Выть и кататься.       Ирина игоревна старалась изо всех сил: держаться, забыть, выкинуть из головы, из сердца. Специально не шла домой, оставалась ночевать на работе. Ночи без сна. Укутавшись в стандартный плед Отдела, стояла у окна. И даже тут мерещилась маленькая фигурка: как будто торчала за изгородью, под фонарём, смотрела в окна лазутчиковского кабинета безотрывно.       Знала ведь, что так будет. Знала, с самого начала знала, что ей надоест, и она уйдёт.       Но, когда это произошло, оказалась совершенно не готова. Беззащитна. Выкинуть из головы? Но как, если лиза проросла в неё, стала частью длинного лазутчиковского организма? Тогда придётся выкидывать её из каждой клетки всего существа Ирины игоревны. Вместе с каждой клеткой. Сразу на помойку.       — лиза…       Смеялась бездушная девчонка, когда уходила. Когда уходила? Как? Ирина Игоревна  не помнит. Помнит злой смех, помнит свои мольбы, помнит странно неуместный голос почему-то Аналитика:       — Хуясе её торкнуло! Отойдёт к чертям. В Отдел, Романовичу? Не, нельзя… Подруге её звони.       Сколько времени прошло? Ирина игоревна не знала. Знала только, что без девчонки ей совсем никак. Не получается у неё без девчонки жить.       Звонила, звонила — без ответа. Не берёт трубку. Да и трубку не взяла — вон она, лежит на тумбочке. Оборвала все связи, замела все следы, пропала из жизни Ирины игоревны, как будто и не было никогда.       Она пыталась забыть. Честно пыталась. Пыталась даже заменить. Шла в тот самый злосчастный клуб, смотрела на сцену, по залу искала глазами. Находила похожую фигуру, подходила, знакомилась. Красивая, видная — гордая осанка, хищное лицо. Знакомились с удовольствием. Болтали, лезли целоваться, предлагали ехать домой, в гостиницу — куда угодно.       — Или даже не ехать — можно же прямо здесь…       Но не то, не то, не то! Суррогат, подделка. Шарахалась, убегала. Отравила кровь собою ей девчонка, никто ей теперь не нужен. Странные Ольгины слова слышатся в голове:       — Я не могу определить вещество. Возможно, потребуется переливание. Я заберу её сейчас.       И ведь, главное, только всё наладилось. Операция прошла без сучка, без задоринки. Повязали всех, кого надо было повязать. Арестовали, допросили, припёрли к стенке неопровержимым.       Ирину игоревну полностью восстановили — и в должности, и в звании. Сотрудники жали руку, улыбались счастливо, поздравляли.       Вернула из ссылки куркумаева с Данцову. Ника смотрела на неё тёплыми своими глазами и говорила странное:       — Пробу воды из её кулера возьми. Из него, кроме неё, никто в Отделе не пьёт.       Это очень странно. Да, у Ирины игоревны в кабинете по противоположной от окна стене рядом с удобным шведским диваном стоит кулер. И, действительно, пьёт из него только она — так повелось. Она сотрудникам не запрещала, но почему-то так сложилось. Для её кулера даже бутыль заказывали меньшего размера. Маленькую, на 12 литров. Куда ей одной больше?       Одной… Одна, снова одна. Дрянная девчонка! Обещала, что не уйдёт, что никогда не бросит. И что же? Где она? Лиза, лиза… Как же жить-то теперь? Да и стоит ли вообще? Сколько ещё её будет терзать эта дикая боль? Может, одним махом прекратить эти страдания?       Снова этот невыносимый бриз, будь он неладен! Он появлялся только тогда, когда Лиза называла её по имени. Не Ирина игоревна— нет, так ничего. А вот:       — ира! — тогда налетал и виделось синее море, шуршащее иркой.       — Пистолет разряди.       — А если дослала патрон? Лучше забрать. Тихо, тихо, ирина. Я унесу пока пукалку твою. На проверку, знаешь? Положена проверка.       Да, бесконечные проверки. Всё время какие-то проверки. Ладно, пусть проверяют и оружие. Тем лучше. Проверенным пистолетом надёжней будет.

      Первая, кого увидела, когда пришла в себя. Сидит по-турецки на неудобном стуле. Глаз своих невозможных кошачьих не сводит.       — Ты?       — Дыа, — тянет изломанные губы в счастливой улыбке. — Ты теперь снова видишь меня?       Ирина игоревна морщит лоб, вскидывает бровь. Голова болит невыносимо. Во рту пересохло, пересохли и глаза. Она, вообще, вся какая-то сухая. Высохшая. Иссохшая.       А девчонка вскочила со стула, шагнула было к кровати и тут же шарахнулась:       — Я Олю позову.       Господи, что происходит? Язык как наждачная бумага и не помещается во рту. В глазах не просто песок — пустыня Сахара. Или Гоби — в которой из них песка больше? Вот она. Проморгаться невозможно — больно.       Но всё же удалось. Появилась слеза, чуть полегчало.       Где она? Окно, тумбочка, странной конструкции кровать. Система для капельного вливания. Больница? Что происходит?       Ольга в халате, сейчас врач — не подруга. Ворвалась, как обычно врывается куркумаев, — с грохотом:       — Ох, и напугала же ты нас, подруга! Если бы не Найдёныш… — и кладёт девчонке руку на плечо, обнимает.       В голове взрывается: да ну не может быть! Чтобы Ольга и лиза? Нет, ну, Ольга замужем же, и вообще. Аркаша её не подарок, конечно, но ведь…       Лиза мягко отстраняется, выскальзывает из-под Ольгиной руки. Как будто пропадает куда-то, истаивает.       Ольга смотрит на лицо Ирины игоревны внимательно, хмурится:       — Остаточные явления, ир. Теперь всё будет хорошо. Постарайся успокоиться.       Девчонка стоит тут же — живая, явная. Чуть прячется за Ольгу, улыбается робко. Откуда она взялась? Погоди-ка… Или не пропадала никуда? Голова! Голова раскалывается, боги!       — Ты, и вправду, стальная, ир. Почти неделю продержалась. Там доза была — слона завалить.       Какого слона, да что же это? Но пока не до слона. Слон какой-то? Африканские бывают и индийские. Нет, не то. К чёрту слона!       Важно другое: уходят из больной, разрывающейся головы обрывки кошмара. И не до Ольги даже сейчас, хотя всегда рада видеть подругу.       Глаза! Глаза кошачьи смотрят с радостью и обожанием. Нет в них ни холода, ни безразличия, ни злорадства. Как прежде, согревают восхищённой восторженностью. Как, вообще, могла предположить, что девчонка может куда-то уйти?       Оглядывает палату — да, это, очевидно, одноместная больничная палата. Кроме неё, Ольги и лизы в палате никого. Ольгу она сама в курс дела ввела, так что её присутствие не страшно.       Страшно другое: а ну, как не откликнется? Вдруг засмеётся злобно? А, может, её вообще нет? Но Ольга же упоминала Найдёныша, значит, она её тоже видит.       Решилась. Когда лазутчикова принимает решение, она больше никогда не колеблется. Хотя страшно ужасно. Сердце заходится, падает куда-то. Невыносимый панический страх. Но преодолела, решилась ведь:       — Иди ко мне, — и протянула ослабевшую, истончившуюся длинную руку.       Девчонка рванула, как будто полжизни этой команды ждала. Одним прыжком оказалась в кровати, нырнула в длинные руки, обвила себя ими, клюнула раз, другой. Плечо, предплечье, кисти, снова плечо:       — ира! — подул морской бриз, шевельнул локон. Девчонка засуетилась, завертелась — ну, чисто соскучившаяся кошка.       Вздохнула судорожно. Ещё. Всё. Успокоилась. Замерла в длинных руках. К Ирине Игоревне  спиной прижалась, ткнула затылок под подбородок привычно. Затихла. Огромные кошачьи глазища уставились на Ольгу. Длинные пальцы для надёжности со своими тонкими переплела.       Да! Такая лиза, её лиза. Маленькая, уютная, тёплая и вся её. Вся, без остатка.    К   Ольга что-то говорит. Видимо, объясняет. Её слова сливаются в сплошной гул — ни одного не разобрать. Огромные синие глаза ужасно устали, тяжелеют веки. Строгие губы ткнулись в жесткошёрстную  макушку — так спокойней. Так, как будто дома. Девчонка в ответ прижимается ещё сильнее, хотя, казалось бы — куда уже.       — Ладно, спи. Потом поговорим. Пришла в себя — и слава богу! — Ольга замечает, наконец, что подруга её не слушает — спит уже почти.

***

      Странное поведение и настроение снова уже полковника сотрудники Отдела поначалу списывали на стресс и усталость. Ещё бы: такое пережить, а потом ТАКОЕ провернуть!       Операция Отдела — тайная, никем не санкционированная, чистый произвол, практически переворот — по разоблачению коррупционных и прочих противозаконных действий потянула за собой такое — мама не горюй! Столько народу оказалось замазано в этом… шоколаде, что практически обезглавили ведомство.       Полетели головы — заработало, как французская гильотина, не остановишь. Лазутчикова рубила с плеча, закусив удила. Остановить её — невозможно и страшно. Посадила генерала, посадила пару его заместителей, всю цепочку по нисходящей. Добралась ещё до одного — туда же всю пирамиду.       Снежная Королева на охоте. Сверкают яростным холодом синие глаза, раздуваются ноздри хищного носа — обо всю лазутчикову можно порезаться, настолько остра.       Приказ о разжаловании и смещении с должности признан неправомочным. Аннулирован. Выговор в личном деле — туда же. Представлена к правительственной награде. Ну, ничего себе, дела.       Тут же, чтобы два раза не вставать, обелила и имя лизы. Сыпала доказательствами, приводила факты, факты, факты — улики, материалы, кому выгодно. Ох, не стоит стоять на пути у Снежной Королевы.       Бывший уже, временный начальник тоже попал под ледяной каток. Но не сразу. Успел получить приказ с неопределившегося номера:       — Устранить.       Ходил по Отделу, вынюхивал. Оставили пока — нет на него ничего. Да и покрупнее сейчас рыбу ловили.

      Приходил к Ирине Игоревне в кабинет, извинялся странно:       — Ну, вы же понимаете, служба такая. Дан приказ… — мешал работать.       Терпела его, выбегала из кабинета время от времени, кто-то заходил всё время и всегда с чем-то срочным, безотлагательным. Не было у Ирины игоревны ни сил, ни желания, ни времени отношения с бывшим начальником выяснять.       А потом началось. Лиза никак не могла понять, что происходит. Ирина игоревна приходила с работы, проходила мимо неё. Не обнимала, не целовала, ничего не говорила. Два вечера. Потом вообще не пришла домой.       Два вечера лиза принюхивалась: от Ирины игоревны пахло отчаянием и безысходностью. Но больше никаких подозрительных запахов. Девчонка не понимала, искала свою вину: может, она опять сделала что-то такое, от чего её Ира на неё рассердилась и знать её теперь не хочет?       Спрашивала, ластилась. Тишина в ответ и холод, но не свежий морозный, а какой-то… замогильный. Ирина игоревна вела себя странно: не ела, много пила воды, ходила, трогала вещи. Как сломавшийся робот. А потом, и вовсе, не пришла.       Ночевала на работе? Это не редкость. К тому же, с этим их «переворотом» дел у неё было невпроворот. Но девчонке не сидится. Опасность! Опасность для иры!       То металась из угла в угол, то замирала неподвижно. Ни читать, ни тренироваться. Не выдержала: понеслась в Отдел.       Простояла всю ночь под окном. Видела силуэт Ирины игоревны в окне кабинета. Ну, по крайней мере, жива и здорова. Хотя здорова ли? «Беда!» — колотилось в круглой голове.       Утром пришла в Отдел, встретила в коридоре:       — Здравствуйте, Ирина игоревна!       Тишина. Прошла мимо, обдала холодом. Как будто девчонки и не существует вообще.       Побежала в комнату отдыха. Там куркумаев — вернулся, обругал, что сбежала, затискал немного — Песцов и Альтист Данилов. Посидела, поболтала ногой — вроде, всё в порядке. Спросила небрежно:       — А с Ириной игоревной что? Что-то она неприветливая…       — Ха! А ты всё своё начальство свергни в одночасье — я на тебя посмотрю.       — Да, Пичуга. У неё забот — полон рот. Не до тебя ей сейчас.       Ну, это, вроде, понятно. И даже правдоподобно. Это, если не знать, что между ними. Но и так: не до такой же степени? Ирина игоревна, её ира, её как будто не видит. Как будто лиза — карандашный набросок, и её ластиком стёрли.       Три дня и две ночи лазутчикова прожила на работе. Лиза — то в Отделе, то болталась поблизости. Учуяла — вот ведь чуткая девчонка, — что, хоть Ирина игоревна её и не видит как будто, но её, лизкино, присутствие причиняет Ирине Игоревне боль.       Старалась рядом, но не попадаться на глаза. Забросила всё: и Серёгу, и стаю, не общалась ни с кем из Отдела. Тревожно блестели кошачьи глаза: беда с ирой! Понять бы, какая.       Ирина игоревна вышла из Отдела, села в машину. Но поехала не домой. Снова за машиной рванула маленькая торпеда. Бежать пришлось долго, чуть не потеряла — Ирина игоревна ездит быстро.       Ох, и удивилась же она, когда машина Ирины игоревны остановилась у клуба, в котором лиза когда-то танцевала.       Ирина игоревна вышла из машины и решительно направилась в клуб. Лиза помчалась следом.       В неверном мерцающем свете прожекторов, в грохоте музыки, в клубной душной атмосфере Ирина игоревна внезапно как будто увидела, наконец, девчонку. Подошла к ней, улыбнулась, представилась:       — ира.       — ира… — впервые за всё это время лизе удалось, наконец, заглянуть в синие глаза. В обычно синие — сейчас они были чёрные, заполненные зрачками почти до краев.       Пыталась разговаривать, старалась увести домой — ничего не получилось. Внезапно Ирина Игоревна  вскочила, оттолкнула девчонку:       — Не смей ходить за мной! Ты — не она!       Ой. А кто же тогда? Растерялась и упустила из виду. Когда выскочила из клуба, машины уже и след простыл.       Тревога не нарастала — некуда совсем уже нарастать. Думала, думала — ничего не придумывается. Застыла, постояла и вдруг рванула на базу.       Повезло: Аналитик и Клоны. Теперь бы ещё раз повезло. Хорошо бы Ирина игоревна поехала домой или на работу, иначе где её искать?       Ткнула Аналитика в плечо:       — Погнали. Такси вызывай — ты медленный слишком. Да и сдохнешь, пока добежишь.       Дома! К счастью, Ирина игоревнаоказалась дома. Свернулась на кровати в позе зародыша. Прямо в одежде и в обуви. Аналитик приподнял веко, оценил зрачки, степень отруба — даже не шевельнулась, вообще никак не отреагировала. Пригодился наркоманский опыт. Покачал головой:       — Хуясе её торкнуло! Отойдёт к чертям. В Отдел, Романовичу?       — Не, нельзя. Запалят тогда.       — Не скажешь — помрёт. Выбирай. Или думай: кто о вас знает, кроме стаи?       — Подруга её, Ольга. Ты её видел. Она — врач.       — Вот. Подруге её звони.       Набирала Ольгин номер трясущимися руками. Три раза ошиблась, пока Аналитик не плюнул, не вытащил из кармана лазутчиковой её телефон. Ткнул Кошаре — эк её разобрало. Психует, не соображает ни хрена — на себя не похожа:       — Тут забит её номер наверняка. Ищи.       Справилась. Набрала. Ночь уже глубокая, Ольга спит, наверное. Точно, голос сонный:       — Что-то случилось, ир?       — Беда с ирой, — Кошара вякнула в трубку тихонько и, честное слово, всхлипнула. Аналитик в жизни такого не видал — чтобы Кошара ревела.       — Еду.       Ольга приехала рекордно быстро. Щупала пульс лазутчиковой, смотрела зрачки, слушала лизкин рассказ про странности в поведении:

      — Похоже на отравление психотропами. Я не могу определить вещество. Возможно, потребуется переливание. Я заберу её сейчас.       — Я с тобой! — кошачьи глаза смотрят жалобно. Слёзы, и впрямь, как перламутровые — крупные, идеально правильной формы капли. Чёрт с ним, Ольга объяснит как-нибудь необходимость её присутствия.       Вовремя заметалась девчонка: ещё бы денёк, и кончилась бы Ирина игоревна. Ольга набрала номер дежурного Отдела.       Отдел как раз засуетился: лазутчикова пропала. Пока везли до больницы, пока прокапывали, проливали, чистили лазутчиковскую кровь, определяли вещество, искали антидот — начался рабочий день в Отделе. А начальство не пришло. И не отзвонилось. Никогда такого не было. Телефон молчит. Квартира молчит. Тут и Ольгин звонок.       Приехали Куркумаев и Данцова. Осматривали, забирали образцы  крови лазутчиковой, отсылали в Отдел, Романовичу.       Ирина игоревна, вроде бы, приходила в себя, но как-то странно: Найдёныша игнорировала совсем, как будто её в природе не существует. На нику смотрела странно. Ужасно удивилась, когда Данцова сказала куркумаеву:       — Приедем в Отдел, пробу воды из её кулера возьми. Из него, кроме неё, никто в Отделе не пьёт. Где её ещё могли отравить? Думай, куркумаев, думай!       — Дома?       — Заедем — возьмём образцы. Но сначала в Отдел.       Ирина Игоревна  оглядывалась, оперативники увлеклись версиями, потеряли бдительность. Неожиданно — вот ведь реакция — дотянулась до своих вещей, аккуратно сложенных лизой на стуле рядом с кроватью. Схватили кобуру длинные пальцы, потянули из неё пистолет. Данцова дёрнулась:       — Пистолет разряди.       — А если дослала патрон? Лучше забрать. Тихо, тихо, ир. Я унесу пока пукалку твою. На проверку, знаешь? Положена проверка, — куркумаев среагировал грамотно.       Спит спокойно Снежная Королева. Просыпается иногда, проверяет: на месте девчонка. Свернулась клубком в длинных руках. Лицом к лицу повернулась и, как только видит безбрежную синь — снова синь, сузилось чёрное, стало нормальным — шепчет успокаивающе:       — ира, — и гладит тёмно-русые волосы.       Ирина Игоревна приходит в себя. У неё на кровати в ногах — Ольга:       — Ты пойми, ты, конечно, Железная Леди, но с психотропами шутки плохи. А ну, как рецидив, например? Никакой выписки пока.       — И чем оно грозит?       Ольга показывала Ирине игоревне формулу — длиннющую, на три строчки. Говорила непонятные длиннющие слова, размахивала эмоционально руками. Из этого медицинского бурелома ирине игоревне удалось выбраться с информацией, не свернув по дороге ни шею, ни мозг.       Вкратце ситуация вырисовывалась следующая: вода в кулере в её кабинете отравлена этой самой длиннющей формулой с непроизносимым названием:       — Демона не вызови случайно, — ругается Ирина игоревна  на подругу, выгнув бровь.       Лиза сидит тут же, хихикает — ей смешно про демона.       И не просто отравлена, а с увеличением дозы. Кто-то (теперь-то уже понятно, кто) добавлял кратные дозы ежедневно.       Действие препарата галлюциногенное. Прицельно действует на фобии — увеличивает их, усиливает их действие. Человек оказывается полностью во власти своих самых сокровенных кошмаров, ломается и, как результат, — инфаркт или суицид.       — А в таких лошадиных дозах, как в твоём кулере, — Ольга тычет пальцем в экран планшета, показывает цифры. Нео исследовал воду, прислал информацию. — этот препарат сам по себе яд. Из организма выводится практически бесследно за несколько часов. В кулере бутыль заменили — и всё. Никаких следов. Сама померла.       Лиза вздрагивает. Такое даже представить страшно. Жмётся к ирине игоревне испуганно. Лазутчикова понадёжнее притягивает девчонку к себе. Ольга треплет Найдёныша по волосам:       — Не подняла б тревогу — к утру нашли бы твой хладный труп.       Опера копают. Да тут и копать-то особо нечего. В Отделе был один посторонний. С него и начали подозревать. Не со своих же?       Выяснили интересное: временный начальник — его пожизненное кредо. Он сменил за свою карьеру несколько структур и ведомств. Всюду появлялся на месте первого или второго зама, а затем неугодные, неудобные кому-то, стоявшему за тем самым, неопределяющимся, номером, начальники как-то тихо и незаметно погибали. То инфаркт, то внезапный суицид. Один был скандал: задушил молодую жену, после выбросился из окна.       Допрашивала его уже сама. Отпираться ему бессмысленно — настолько был уверен в успехе предприятия, что даже пальцы на кулере оставил. И шприцы выбрасывал тут же, в Отделе:       — Непростительная небрежность.       — Да кто бы стал искать, если бы у вас, Ирина игоревна, на нервной почве случился инфаркт?       — Тоже верно, — вздёргивает бровь. Не стали бы искать.       — А вы — впрямь Железная Леди. Совсем у вас, что ли, страхов нет? Трёх дней обычно хватало самым стойким. А тут — неделя.       — Мои страхи — уже не ваши проблемы, — и, конвойному, — Уведите.       Нет страхов? Нет страхов… Ирина Игоревна  до сих пор с содроганием вспоминает пережитый ад.       Первое время с криком просыпалась по ночам, цеплялась за девчонку длинными пальцами, умоляла не уходить. Теперь она умоляла, не девчонка.       Лиза , надо отметить, оказалась куда добрее: обхватывали маленькие руки длинное дрожащее тело, прижимали к себе. Девчонка помогала себе ногами — обхватывала и ими. Гладила измученную голову, обещала, обещала, шептала тихо ласковое:       — Моя маленькая девочка.       — Ну, какая я маленькая, — сменяла слёзы улыбка в синих глазах. — Во мне почти два метра роста.       — Как будто двухметровая девочка не может быть маленькой.

      — Я — целый полковник, между прочим.       — От этого девочками быть тоже не перестают.       Укладывала голову себе на живот, обвивалась вокруг и чёрным котёнком входила в кошмары. Разгоняла привычным уже мягким движением маленькой лапки. Охраняла спокойный сон Ирины игоревны.