22 Глава

  Ирина Игоревна снова удивлена. Квартира, как обычно, встречает её открытой дверью с девчонкой на пороге — это привычная, радующая глаз, картина.       Непривычны девчонкин внешний вид и звуки. Резкие, тревожные, усиливающиеся, дерущие слух и удивительно совпадающие с лазутчиковским  настроением сейчас.       — Приватный танец, ира, — чувственно шепчет в заострённое ухо лиза и начинает двигаться.

      На ней совсем ничего нет. Только трусы — кажется, они называются боксеры.       Не даёт себя обвить длинным рукам, не даёт целовать — ловит обе руки, заводит в квартиру, тянет в гостиную.       — Давай не сегодня, ладно? — сама же просила. Но сегодня ни сил, ни настроения.       Она сейчас вымотана, выжата, ещё музыка эта… Донельзя странный музыкальный вкус у девчонки — ну как это может нравиться? И как под это можно, вообще, танцевать, не говоря уж про стриптиз?       — И выключи это, пожалуйста.       — I put a spell on you, — отвечают колонки. Голос неприятный, музыка дёргает за каждый нерв. Девчонка молчит.       Опять лазутчикову допрашивали — именно допрашивали, по-другому не назовёшь, это именно допрос. На этот раз задели самое живое — вопросы о Лизу андреяненко.       Врала. Врала отчаянно, вдохновенно, внешне невозмутимо. Обманула бы и детектор лжи, если бы понадобилось.       Девчонка танцует. Толкает Ирину игоревну в кресло, заставляет смотреть и слушать.       — No, I don’t care if you don’t want me.       Мягкие, плавные изгибы сильного тела вступают в диссонанс с рваной нервной музыкой. Странное дело: этот диссонанс завораживает, привлекает, гипнотизирует, возбуждает, заводит невероятно…       — Yeah, I’m yours, yours, yours       I love you, I love you,       I love you, I love you,       I love you, I love you,       I love you, I love you,       yeah-yeah-yeah, — то шепчет, то орёт мужик из колонок истерично, вызывая мысль о необходимости психиатра, санитаров и смирительной рубашки.       Девчонка танцует. Ноги кажутся бесконечными. Резко выбрасывает одну вверх, плавно возвращает.       Дикие викинги — неподходящая музыка для стриптиза? Мэрилин Мэнсон — вспомнила Ирина игоревна.       — I put a spell on you.       Господи, и это звучит в квартире лазутчиковой! Тут же поняла, что и песню эту она знает, в исполнении Джо Коккера. Узнала только по словам, больше ничего общего. Вот это лучше подошло бы для приватного танца.       Но девчонка так не считает. Она танцует. Двигается маленькое тело, притягивает к себе синий взгляд — уже не оторваться. Вызывает дикое, неконтролируемое желание.       Так вот, что испытывали женщины в том клубе?       Немудрено, что выручка в баре взлетала вдвое — от безумного этого зрелища, от дикого сочетания резкой музыки, истеричного голоса и плавных, мягких, женственных движений возникает нечеловеческая жажда.       Безумная, дикая, страстная, всепоглощающая жажда, утолить которую можно только девчонкой. Ну, а если она недоступна, остаётся алкоголь в неограниченных количествах, чтобы хоть как-то заглушить эту жажду. Жажду обладания.       Это помутнение рассудка, это будоражащая кровь эйфория, это опьянение в чистом виде — то, что вызывает лиза своим танцем.       Девчонку хочется схватить, повалить, придавить тяжестью собственного тела, ощутить её под собой — каждую мышцу, каждый сантиметр, каждую клеточку этого невероятного тела.       Взять её прямо здесь и сейчас! Властно, грубо, неистово, жадно! Даже не любить — под такую музыку можно захотеть только трахать. Ведь девчонка очевидно просит этого, хочет этого. Провоцирует, маленькая дрянь!       Маленькая дрянь ускользает и снова танцует. Двигается так, что уже вылетел из головы допрос и вообще все и всё — там остаётся только девчонкино влажное уже от пота тело и его невероятные движения.       Сердце колотится с бешеной музыкой в унисон. Пересыхает во рту, потому что вся влага концентрируется совсем в другом месте.       — Ooh, I can’t stand your foolin’ around, — ох, как она понимает истерику мужика в колонках.       — If I can’t have you, no one will.       Сколько это всё длится? Эта сладкая, невероятная пытка. Девчонка танцует. Движения чувственны, страстны. Обжигают взгляд, заставляют участиться дыхание.       Трётся о бедро Ирины игоревны, о руку, что нервно выстукивает дикий ритм дрожащими от желания длинными пальцами по подлокотнику. Наклоняется низко, близко, сверкает кошачьими глазами, кладёт руки на плечи.       Поворачивается. Даёт оценить изгибы спины, завораживающе двигает бёдрами. Демонстрирует возможности каждой мышцы с этого ракурса. Дожидается ответного движения и ускользает. Не даёт себя трогать. Можно только смотреть.       Плавно перетекает на четвереньки, изгибается, ложится. Раздвигает ноги, показывает всю себя. Сдвигает ноги, выгибается.       Своими движениями обещает бесконечное блаженство. Она может доставить наслаждение так. И вот так можно ею насладиться. Обещает всё. Тело кричит, что можно всё.       Боги, она прекрасна! Чем истеричнее музыка, тем чувственней, эротичней движения маленького гибкого тела.       Ирина Игоревна пожирает глазами извивающуюся лизу. В ней просыпается дикий зверь. Что она творит? Боги, что эта маленькая дрянная девчонка с ней творит?       Теперь смирительная рубашка и бригада санитаров необходима уже Ирине Игоревне. Затихает музыка, оглушает тишина.       Девчонка поднимается с пола, подползает — движения плавные, кошачьи. Гладит ноги Ирины игоревны. От щиколоток и выше, выше, к внутренней стороне бедра. Стоит на коленях меж длинных ног, облизывает шершавым языком изогнутые губы. Смотрит невозможными своими горящими глазами в синие, полыхающие безумием:       — Теперь можешь взять меня. Если хочешь.       — «Если»?! Боги, «если»?!

                               ***

      Лазутчикова завалена работой по уши. Да, новый начальник прекрасно знает, как сделать жизнь оперативника невыносимой.       Выезды — самые дальние. Желательно ещё дёрнуть с полдороги пару-тройку раз. Требовать заведомо невозможного — немедленных результатов. Давать самые мозголомные и самые занудные дела. Сгрузить все висяки.

      Докапываться до каждой запятой в отчётах. Завалить бумажной работой. Придирки, объяснительные на каждый шаг, на каждый чих.       Лазутчикова приходит на работу раньше всех. Уходит позже всех. Часто вообще не уходит. Нечеловеческими усилиями держит себя в руках и выполняет неукоснительно все требования начальства. Ни споров, ни пререканий — робот, а не человек.       Новый начальник не знает, что все сотрудники Отдела помогают своей Королеве там, где могут помочь.       Не знает, что уличная стая днём переносит базу под ограду Отдела и выполняет поручения Ирины игоревны молниеносно и неукоснительно. Лизе нельзя появляться на улице днём, особенно у Особого Отдела, поэтому сейчас Полкан — вожак стаи.       Не знает так же, что, когда сил у лазутчиковой совсем не остаётся, она бросает всё и идёт домой, где маленькие руки, изломанные губы, огромные зелёные кошачьи глаза вдыхают в неё новые силы.       Доверчивое маленькое тело закутывается в длинные руки. Плетут тонкие пальцы из длинных замысловатые фигуры. Низкий, хриплый, прокуренный голос рассказывает истории про самый красивый остров в самом красивом синем океане:       — Они красивые, как ты, ира.       И другие истории рассказывает: про Батонову Зайку, про то, что Батон мечтает о собственной кондитерской или булочной. А у Туза — золотые руки, и он может починить:       — Всё, что надо починить, ира. От кипятильника до ракеты.       — Прямо уж и до ракеты?       — Дыа.       Ирина Игоревна смотрит на нахальную пацанскую ухмылку, слушает это «Дыа», в которое девчонка, когда довольна, умудряется запихать все известные ей гласные и, кажется, даже парочку неизвестных, и понимает, что всё не зря, что ей есть, за что бороться.

                               ***

      С Геннадием Петровичем встретились в кафе Шорены. Хозяйка радушно улыбнулась, скользнула по их омрачённым серьёзным лицам проницательным взглядом и увела их из основного зала в отделённый тяжёлой портьерой закуток.       Ох, мудрая женщина Шорена!       Чуть позже к совещанию присоединились Нео и Аналитик.       Обсуждали имеющуюся у них информацию, строили предположения о «кроте» в отделе экономических преступлений. Подозрения Ирины игоревны  подтверждались наблюдениями стаи и компьютерными разведками Аналитика. Геннадий Петрович, со своей стороны, тоже выдвигал неопровержимые аргументы.       Сходилось. Складывалась картинка. Всё указывало на одного человека — одного из высшего руководства отдела экономических преступлений.       Выкладки Геннадия Петровича бесстрастно подтверждали документы — невыразительные листы бумаги с цифрами, скучными фразами, неинтересными совершенно. За этой скукотищей стояли человеческие жизни, смерти, изломанные судьбы, жажда наживы и деньги, деньги, много, очень много денег.       По поводу достойных доверия людей взгляды Ирины игоревны и Геннадия Петровича так же удивительным образом совпадали. И здесь наблюдения стаи и Нео подтверждали умозрительные выкладки теперь пока ещё майора лазутчиковой не и экономиста.       Перепроверяли, взвешивали, просчитывали всё снова и снова — уж слишком высоки ставки. Геннадий Петрович подставляется — это очевидно. Ирина Игоревна  рискует уже не только погонами и работой — свободой, а, может быть, жизнью. Рискует ещё и своими преданными сотрудниками, что ждут сейчас её приказа и не будут колебаться ни секунды. От их успеха зависит и жизнь маленькой невозможной девчонки.       Они могут рискнуть только один раз.      Ирину игоревну ужасно удивляет готовность совершенно обычного с виду, ничем не отличающегося от других успешных представителей своей отрасли, Геннадия Петровича идти на этот самый риск. Тем более, что как раз его финансовой заинтересованности в этом деле никакой. Он вообще ничего не выигрывает. А вот проиграть может немало.       Геннадий Петрович объясняет это просто:       — Я, видите ли, в душе — неисправимый романтик и авантюрист. К тому же, мистер андреяненко, было дело, помог мне в трудную минуту. Так что я, в некотором роде, обязан. А я очень не люблю быть обязанным — издержки профессии. Кроме того, маленькая леди, как выяснилось, по-прежнему мне глубоко симпатична.       Это самое большое собрание Отдела в кафе Шорены, не считая первого, всеобщего. Обычно приходят по двое-трое, тщательно отсекая даже воображаемые хвосты.       Все уже чётко знают, где у кого висит, лежит или ещё как-нибудь закреплено подслушивающее устройство. Складывают телефоны и другие вещи, отмеченные чужим присутствием, в кабинете Шорены.       Мудрая женщина Шорена — много понимает, вопросов не задаёт. Включает в кабинете музыку, общается в кабинете с работниками кафе — создаёт необходимую иллюзию присутствия. Даже тарелки и бокалы перетирает, постукивая, создавая идеальную звуковую атмосферу.       Ирина игоревна замечает эти действия. «Ох, и мудрая женщина Шорена!» — думает она благодарно.       Разрабатывают операцию тщательно. Продумывают каждый шаг. Всё должно быть идеально спланировано. Она не имеет права на ошибку.

                                ***

      Покровитель появляется, когда тщательно разработанная операция уже полностью продумана, каждому отведена своя, чётко оговорённая роль. Все ставки сделаны, до начала остаётся один шаг — её приказ.       Покровитель, кажется, несколько даже… Расстроен?       — Что же вы не сообщили мне, Ирина Игоревна, какие дела у вас тут творятся? Особый Отдел на грани расформирования — это недопустимо, — в этот раз он сидит на месте отсутствующего Песцова, грустно смотрит в пустой монитор Песцовского компьютера.       — Возможно, потому, что эти дела начались аккурат после вашего совета обратиться в отдел экономических преступлений? — выгнута бровь, взгляд ледяной. Не доверяет больше.       Но откуда он узнал? Кто? Неужели, и в их рядах есть утечка? Кто же это может быть? И у кого, вообще, кроме неё, есть на него выход? Может быть, хотя бы теоретически?

      Покровитель отмахивается от обвинений запросто:       — Никогда не угадаешь, кому из людей и в какой момент придёт в голову пакостить. Люди — удивительный вид. Пожалуй, единственный вид разумных существ, в котором сочетается и бескорыстное благородство, и такая же бескорыстная подлость. Человек, которого вы абсолютно правильно вычислили, как «крота», от своей деятельности больше проигрывает, чем наоборот. Но всё равно продолжает гадить. Из любви к искусству, — на красивое лицо покровителя возвращается привычное выражение легкой презрительной брезгливости.       Единственный вид разумных существ? Кого ещё он имеет в виду? Дельфинов? Или слонов?       Покровитель смотрит прямо в ледяные глаза:       — Действуйте, Ирина Игоревна. Ваша операция продумана безупречно. И поверьте, у меня как раз есть очень корыстная заинтересованность в том, чтобы именно вы возглавляли Особый Отдел. И именно в том виде и с теми людьми, которых вы считаете необходимым видеть у себя в Отделе. Что с выжившей?       — В надёжном месте.       — Не сомневаюсь. И вы не сомневайтесь. Я подстрахую, если понадобится. Но уверен, что не понадобится.       Опять исчезает внезапно и бесследно. Удивляться у Ирины игоревны уже нет сил. Да и не до удивления сейчас.       Уже не скрываясь, выдирает надоевшую прослушку везде — теперь нет необходимости скрывать свою информированность. Первый звонок — компьютерным гениям:       — Начинаем, — звучит долгожданный приказ.