Глава 42

Зал пахнет резиной и мячом для кроссфита, потом там появляется запах пота, который каким-то образом всегда кажется базовым ароматом жизни — честным, не приукрашенным. Свет здесь надёжный и жёсткий: лампы бьют прямо вниз, очерчивая светлые квадраты на матах. В углу висит ржавая груша, у зеркала — стойка с гантелями, на полках — полотенца и бутылки с водой. Это не интерьер для фотографий, это место, где вещи проверяют тебя, а не ты — их.

Я держу для Билли её бутылку и чувствую, как дрожит лёгкая смесь нервов и азарта внизу живота. Она уговаривала три дня — мягко, хитро, с тем взглядом, который начинает при мне все разговоры с пожалуйста. Я уступила не потому что не устояла, а потому что сама хотела видеть, как она берёт новое. И да, чтобы пощипать её немного за ухо за наглость — это тоже.

Она появляется в зале в её привычном стиле — чёрные лёггинсы, короткий спортивный топ, кепка. Волосы собраны в невнятный хвост, парфюм едва слышим, но его ноты — цитрус и что-то древесное — проскальзывают даже сквозь заловую резину.

— Ну что, — говорю я и тут же замечаю, что голос надёжен, но чуть суше обычного. Это не нарочно — просто я в режиме тренера.

— Я готова, — отвечает она с таким видом, будто действительно готова на всё.

Сначала простая разминка: бег на месте, махи руками, круги плечами. Я показываю, Билли повторяет — неловко, но с интересом. Её тело слушается быстро: гибкость и ритм сразу видно. Она кидает кивок и пытается поднять колено выше — почти теряет равновесие, я ловлю её за талию. Пальцы её неожиданно тёплые, ладонь мягкая, и на секунду мир сужается: слышу только собственное дыхание и лёгкий скрип её кроссовок по мату.

— Всё в порядке? — спрашиваю, лицо прямо над её плечом.

— Да, — шепчет она и хитро улыбается.

Переходим к базовым элементам — уклон, шаг в сторону, перехват руки. Я объясняю теорию: «смещай центр, не корпус; ступни — как корни». Показываю на себе, медленно, чтобы она видела каждое движение. Затем просим её повторить с мягкой атакой — не силой, а намерением. Билли делает это по-крупному: ярко, на эмоции. С первым её замахом я делаю демонстрацию парирования, аккуратно направляю её руку так, чтобы она чувствовала траекторию.

— Ты слишком много визуализируешь рок-концерт в голове, — говорю ей, поправляя её локоть.

— А ты слишком вычурно объясняешь, — отшучивается она, но в голосе слышна концентрация.

Она неловко и одновременно грациозно корригирует стойку, повторяя, пока не выправит колени. Это выглядит как маленькая победа: у неё то, что у людей есть редко — упорство, замаскированное под лёгкий флер.

Когда приходит время взять перчатки, Билли делает театральный взмах и надевает их с видом человека, который играет чей-то персонаж. Я ставлю ей задачу: три раунда по минуте, только легкие касания, работа на скорость.

Первый раунд — исследовательский. Мы оба двигаемся, как кошки: проверяем дистанцию, ищем место для удара. Её дыхание чуточку ускоряется, волосы начинают приклеиваться к шее; на лбу блестит капля пота, которую она вытирает, не отводя взгляда. В зеркале она выглядит сосредоточенной.

Второй раунд — интенсивнее. Я иду навстречу, делаю имитацию удара с углом. Билли отвечает уклоном и встречным движением — у неё хорошо выходит, она ловит ритм. В какой-то момент она делает слишком резкий шаг и замахивается так, что локоть с угрозой идёт в мою боковую. Я ловлю её руку, но не жёстко — мягко и предельно точно, чтобы она почувствовала корректную силу.

Она стоит на секунду, удивлённая, а потом смотрит на меня снизу вверх с лицом, от которого даже зал становится теплее:

— Ты не пожалеешь меня? — спрашивает, голос чуть сбит.

— Я не обязана жалеть, — отвечаю сухо, и это правило. Но в глазу — немного иного: я не хочу, чтобы ей было больно.

Она делает паузу, и в ней — масса невысказанного.

После одного из раундов, когда дыхание уже смешивается со свистом вентиляции, Билли внезапно замедляется, приближает лицо ко мне и тихо так, что слышно только ей:

— Ты знаешь, я думала, что боюсь упасть. Но я боюсь прямо другого.

— Чего? — спрашиваю я, подтягивая перчатки.

— Бояться, что ты не поймаешь.

Она глядит прямо в мои серые глаза, и в этот момент почти видно, как замедляется время: её губы чуть приоткрыты, дыхание — тёплое, прикосновение ладоней на моём плече — настоящее. Я чувствую, как что-то в груди отвечает.

Я не говорю «я поймаю», не потому что не хочу, а потому что иногда лучшая защита — это действие. Вместо слов я провожу ладонью ей по волосам, убираю прядь, которой она мешалась.

Она смеётся — тихо, немного неуверенно, и тут же делает фальшивый выпад. Я парирую, она уходит в сторону, и мы оба смеёмся.

Под конец даю ей простое задание: пять попаданий в мишень на скорости. Она сначала не верит, но потом сосредотачивается. У неё получается: три попадания из пяти — отличный результат для начинающей. Я делаю попытку и попадаю в тот же центр второй серией — не ради соперничества, а потому что хочу показать: у нас пара нормальных попаданий.

Мы садимся на край мата, уставшие и мокрые, дышим в такт. В бутылке воды у неё — лед, в моём горле — сухость, а внутри — странное, почти обезоруживающее чувство удовлетворения. То, что её взгляд на меня мягче, чем до тренировки, видно невооружённым глазом.

— Спасибо, — говорит она внезапно, и в слове столько просто человеческой признательности, что я почти забываю ответить.

— Ты отлично справилась, — говорю и понимаю, что эти слова не только про технику. Она улыбается, качая головой:

— Спасибо, что не смеялась.

— Я не смеюсь над попыткой быть лучше, — отвечаю честно.

Она делает шаг ближе и целует меня — коротко, как проверку реальности: ты здесь?. Поцелуй лёгкий, но с ясной дугой — в нём есть и благодарность, и вызов, и обещание. Когда она отстраняется, в уголках её губ играют улыбки.

— Поехали? — спрашивает она, хватая свою сумку.

— Поехали, — отвечаю я. Иду к выходу первой, потому что тренер должен вести. Но на ходу бросаю: — В следующий раз ты приводишь Зои. Пусть посмотрит, как ты стала «снайпером».

— Только если ты позволишь мне выиграть один раунд, — отвечает она и подмигивает. — По-справедливости.