Глава 38

Глубокая ночь.Та самая неподвижная, когда время будто перестаёт течь, а воздух в комнате становится тёплым и плотным, как одеяло.Красная подсветка тихо пульсирует, отражаясь на белых простынях и превращая их в бархатный оттенок заката.

Билли лежит у меня на плече, удобно, привычно, так, будто всегда знала — это её место.Одна её нога согнута и почти касается моей, пальцы на другой руке лениво блуждают по моей коже.Она снова находит контур лилии — чёрной, вытянутой, с тонкими, будто вычерченными тушью лепестками.

— Ты сегодня их рисуешь чаще обычного, — тихо говорю я, перебирая её волосы так аккуратно, будто она может разбиться.

— Ммм... — она чуть улыбается, кончиком пальца касаясь тонкой линии стебля. — Просто люблю их. И всё, что они для тебя значат.

— Ты не грустишь, когда их трогаешь? — спрашивает Билли, мягко поводя пальцем по тату, будто гладит живой цветок.

— Нет, — отвечаю я почти шёпотом. — Раньше — да. Сейчас... нет.

Я слегка наклоняю голову, прижимаясь губами к её виску.

Она замирает — прямо на секунду — будто дыхание сорвалось.Потом ещё сильнее прижимается ко мне, её пальцы задерживаются над лилией, будто хотят запомнить каждую линию.

— Джейд... — она выдыхает моё имя так, словно оно что-то святое.— Что?— Ты делаешь мне больно тем, как сильно я тебя люблю.

Я тихо смеюсь, царапая ногтями её кожу у основания головы — очень легко, чтобы она расслабилась.Билли закрывает глаза, будто растворяясь в прикосновении.

— Ты знаешь, — продолжает она спустя минуту, уже почти шёпотом, — когда я трогаю твою тату... мне кажется, что я касаюсь той части тебя, которую ты никому не показываешь.

Она снова проводит пальцем по краю лепестка.

— Они такие... упрямые. Как ты. Тёмные, как твоя голова иногда. И живые — как то, что ты скрываешь, пока не доверишь.

Я чувствую, как внутренности сжимаются — не больно, а сильно.Приятно сильно.

Билли приподнимает голову, чтобы посмотреть на меня.Её глаза — голубые, которые я так сильно люблю.

Я поднимаю руку и кончиками пальцев касаюсь её губ — еле-еле, будто отмечаю границы тишины между нами.Она не отстраняется. Наоборот — мягко прикусывает мой палец, словно играючи, но взгляд у неё слишком серьёзный для игры.

— Они живые, — повторяю я то, что она сказала о лилиях.— Угу. — Билли кивает, щекой снова ложась мне на плечо. — И колючие. Как будто защищают тебя.

— Немного защищают, — признаю. — Но только от тех, кому не хочу доверять.

— А мне доверяешь?

Она спрашивает так просто, так бесхитростно, но это один из тех вопросов, на которые нельзя ответить не подумав.И я думаю ровно одну секунду.

— Да. — говорю тихо. — Ты — исключение.

Билли улыбается так нежно, что сердце чуть не пропускает удар.

Она двигается ближе, почти забираясь на меня, и снова проводит пальцем по татуировки... но теперь — медленнее, вдумчивее, будто читает строки, написанные моим прошлым.

Утро приходит не золотым светом — а тёплым, почти ленивым серым, которое тихо разливается по комнате, не разрушая ночную тишину.Я просыпаюсь от лёгкого, настойчивого... толчка.

Маленький влажный нос касается моей ноги ещё раз.Потом ещё.Потом — тихое «фррр», почти вопросительное.

Шарк.

Я приоткрываю глаза — сначала чуть-чуть, только чтобы понять, где я.На подушке рядом — волосы Билли, тёплые, мягкие, растрёпанные.Она уткнулась носом мне в шею, укрыла меня собой, будто ночью решила стать одеялом. Её дыхание — ровное, глубокое — касается моей кожи, а кончики волос щекочут подбородок и щёки.

И всё это — так уютно, что первое желание — обнять её сильнее и снова закрыть глаза.

Но Шарк снова толкает меня носом.Теперь уже настойчивее: эй, человек, вставай, дел много.

Я тихо усмехаюсь, чтобы не разбудить Билл.

— Ладно-ладно, — шепчу. — Поняла.

Осторожно, очень медленно, чтобы не сдвинуть её голову и не нарушить это утреннее чудо, приподнимаюсь. Билли чуть морщит нос, будто ей не хватает моего тепла, но не просыпается. Она делает какой-то маленький сонный звук — почти писк — и пытается ухватить мою майку, как котёнок цепляется лапкой.

Это так...честно.Так беззащитно, что я задерживаюсь на секунду — смотрю на неё, на её спокойное лицо, на то, как её губы едва приоткрыты... и чувствую, как грудь наполняется нежностью, которая почти ломает изнутри.

Но Шарк снова тыкает меня носом.

— Иду, — почти беззвучно говорю ему и аккуратно выбираюсь из её рук.

Я поднимаюсь, натягиваю на плечи худи и тихо иду к двери.Шарк идёт рядом — гордый, важный, как будто сопровождает меня на дипломатическую встречу.

Мы выходим во двор. Утренний воздух прохладный, прозрачный, пахнет влажной древесиной и чем-то свежим.Я открываю заднюю дверь, и Шарк тут же, не дождавшись команды, вылетает наружу, делая круг по траве, будто проверяет периметр.

— Давай, герой, — шепчу, — только маму не буди.

Когда он заканчивает своё утреннее «патрулирование», я возвращаюсь на кухню.Свет ещё мягкий, едва-едва касается столешницы.

Я насыпаю Шарку корм — его любимые гранулы, которые он, по мнению Билли, любит чересчур фанатично.

— Завтрак чемпиона, — говорю, высыпая в миску ровно то количество, которое ему положено.

Шарк подбегает, косится на меня благодарным взглядом — хвост хлещет воздух так громко, что я едва не смеюсь.Меняю воду, ставлю миску рядом.

Он ест шумно, смачно, абсолютно без смущения.

— Только не разбуди Билл, ладно? — говорю тихо, присаживаясь рядом, чтобы погладить его за ухом.

Я смотрю в сторону спальни.Где-то там — под мягким пледом, в той самой вмятине от моего плеча — спит моя девушка.Спит спокойно.Спит у меня дома.

Я тихо поднимаюсь на второй этаж, стараясь не скрипнуть ни одной ступенькой.Душ — короткий, почти ритуальный. Тёплая вода смывает остатки ночи, но мысли о том, как Билли свернулась клубочком в моей постели, всё равно остаются на коже.

Через десять минут я уже спускаюсь вниз, волосы ещё слегка влажные, кутаюсь в мягкий худи.Дом тихий.Шарк перестал хрустеть кормом и теперь лежит у входа в спальню, будто охраняет дом, но на самом деле — просто дежурит у своей любимой хозяйки.

Я улыбаюсь и иду на кухню.

Зелёный чай. Две дольки апельсина.Чайник тихо свистит.Пар поднимается, пряный и цитрусовый.

С кружкой в руках иду в свой кабинет.Светлый.Воздушный.Настолько привычный, что каждый раз, как вхожу, будто выдыхаю глубже, чем до этого.

Мягкое кресло обнимает меня.Кружка тихо ставится на стол.Окно чуть приоткрыто, утренний воздух прохладно касается лица.

Достаю свой блокнот.

Я кручу ручку в пальцах и думаю о том, как она спит там, наверху.О том, как её ресницы касаются щёк.О том, как она вздыхает во сне и пытается прижаться ближе.

Строки приходят сами:

**В твоих глазах — утро, которое не просит солнца.Я смотрю — и теряю холод в пальцах.Голубой бывает морем, небом, льдом...Но только у тебя он — дом.**

Я перечитываю.Сначала медленно.Потом — в полголоса.

Не знаю, станет ли это когда-нибудь песней.Не знаю, покажу ли ей.Может — оставлю в блокноте между десятками других строк, что родились от прикосновений, взглядов и утреннего света на её лице.

А может...Когда-нибудь она сама случайно прочитает.И поймёт.

Я делаю глоток чая — горячего, терпкого — и откидываюсь в кресле.

Еще строки.

«И если небо вдруг станет ближе —Я узнаю его по оттенку твоих глаз.Любовь — это тишина,которая звучит только рядом с тобой».

Я смотрю на эти слова и чувствую — заноза где-то под рёбрами.Тёплая. Правильная.

Я закрываю блокнот, оставляю его на столе рядом с кружкой и выдыхаю — чуть медленнее, чем нужно.Хорошее настроение, редкое спокойствие и роскошь свободного утра переплетаются внутри меня в что-то домашнее. Осязаемое.Хочется сделать что-то приятное.Хочется баловать.

Как тогда...На Рождество.

На второй день праздников мы обе уже отгуляли семейные посиделки — каждая со своими, каждая уставшая.И когда она пришла ко мне — слегка смятая, с красным носом от мороза и с дурацкой шапкой, — я испекла синабоны.Она ела их, запихивая слишком большие куски, с таким довольством, таким уютом...Я тогда поняла: иногда простая еда может быть признанием.

Сегодня утро похоже на то.Тесто я подготовила заранее. Оно подошло, стало мягким, податливым.Духовка уже разогревается, теплом выталкивая холод из кухни.Сладкий аромат корицы начинает тихо расползаться по дому, будто специально — чтобы она, даже во сне, знала, что её ждут.

Я ставлю чайник.Синабоны готовы.На столе — тарелка, салфетки, палочка корицы для красоты, как она любит.

Я собираюсь идти наверх — разбудить её, поцеловать в висок, сказать что-то вроде «утро доброе, Билл, сладкое уже ждёт»...Но не успеваю сделать и шага.

Тёплые руки обхватывают меня со спины.Мягко. Уверенно. Сонно.Её пальцы сцепляются у меня на животе, как будто боятся, что я исчезну, если их разомкнуть.А её нос... её теплый нос утыкается мне точно между лопаток — туда, где кожа всегда чувствительнее.Она делает медленный вдох, почти мурлычет.

— Ты пахнешь корицей, — хрипло шепчет она, голос ещё совсем ночной.

Мой позвоночник превращается в электрический провод.Я улыбаюсь — сама того не замечая, автоматически накрываю её руки своими.

— Ты проснулась раньше времени, — тихо отвечаю, чтобы не спугнуть момент.— Я почувствовала, что ты ушла, — бормочет она и ещё сильнее прижимается. — И потом... мне приснилось что-то вкусное.

Я смеюсь.Едва.Так, что смех остаётся где-то в груди, не поднимаясь выше.

Она утыкается лицом в мою спину, тёплое дыхание касается моей кожи сквозь ткань футболки, и у меня в груди странно подрагивает.

— И что же тебе приснилось? — спрашиваю, гладя её пальцы.

Она лениво, почти капризно вздыхает:

— Ты. И горячая выпечка. Но ты была вкуснее.

Я закусываю губу, чувствую, как по плечам пробегает тепло — и стираю этот разбегающийся по телу ток её ладонями.

— Тебе повезло, — говорю, стараясь, чтобы голос звучал ровно.— С чем? — она слегка приподнимает голову, подбородок упирается мне в лопатку.

— И я, и выпечка действительно здесь.

Она тихо смеётся — таким голосом, который всегда перекраивает мне дыхание, будто вытирает что-то внутри и оставляет сияющее.

И я понимаю, что это утро — одно из тех, которые потом хранятся годами.В запахах, в звуке её сна, в ощущении её рук у меня на талии.В корице.В тепле.В том, как легко и правильно она прижимается.

— Пойдём? — спрашиваю, поворачиваясь к ней вполоборота. — Завтрак ждать не любит.

— Подожди... — она гладит меня по боку, прижимается щекой к моей спине.— Еще минутку.

Я закрываю глаза.

Минутка может длиться вечность.