Глава 25

Её волосы щекочут моё лицо, тёплые, пахнут шампунем и чем-то сладким — как будто апельсиновая корка вперемешку с вишнёвым лосьоном.Я едва открываю глаза, вижу мягкий утренний свет, который пробивается сквозь полупрозрачные шторы, и чувствую — Билли буквально сидит на мне, довольная, как кот.

— Вставай, — тянет она, касаясь губами моей шеи, оставляя короткие поцелуи, — у нас день начинается, а ты спишь, будто после марафона.

Я хрипло смеюсь, голос всё ещё сонный:— Может, потому что этот "марафон" ты и устроила?

Билли прикусывает кожу на шее чуть сильнее, чем нужно, и я тихо выдыхаю, чувствуя, как мурашки бегут по спине.— Ммм... — протягивает она, — так я виновата?

— Милая, ты сейчас доиграешься, — говорю я, хрипло, не открывая полностью глаз.

Она поднимает голову, и я вижу, как в уголках её губ появляется та самая лукавая улыбка — смесь невинности и чистого соблазна.— Ммм, я уже "милая"? — дразнит она, чуть покачивая бёдрами, будто проверяя, насколько я ещё держусь.

Я открываю глаза полностью, встречаюсь с её взглядом — наглым, сияющим, живым.— А кто ты? — спрашиваю я, низко, с легкой хрипотцой.

Билли улыбается так, будто готова сказать что-то дерзкое, но вместо этого наклоняется и шепчет прямо в губы:— Та, кто тебя разбудила.

И целует. Долго, лениво, с мягким нажимом, будто утро можно растянуть до бесконечности.

Я переворачиваю её под себя, заставляя хихикнуть, и теперь уже мои волосы касаются её лица.— Ну вот, — говорю я, глядя сверху вниз. — А теперь скажи, кто играет с огнём?

Билли прикусывает губу и отвечает с той самой интонацией, которая делает из любого слова искушение:— Я всегда знала, что мне нравится опасность.

Я смеюсь, целую её лоб, потом нос, потом губы.— Тогда держись, Айлиш. Со мной безопасно не будет.

Она улыбается, тянется ко мне и тихо отвечает, уже почти шепотом:— А я и не хочу, чтобы было безопасно.

Тишина. Только лёгкое дыхание, щёлкание дождевых капель по подоконнику и еле заметное солнце, пробивающееся через облака.Мы лежим так ещё несколько минут, потом Билли вдруг говорит.

Билли приподнимается на локтях, её волосы мягко падают вперёд, задевая мою щеку. В глазах — озорной блеск, тот самый, от которого у меня в груди всегда будто щёлкает выключатель.

— У тебя в комнате самое интересное — это фигурки машин и мотоциклов... ну, может, ещё фортепиано, — произносит она, нарочито осматриваясь по сторонам. — Неужели ты скучная, а? — добавляет с дерзкой ухмылкой.

Я фыркаю, поднимаю бровь и тянусь к ней ближе.— Осторожнее с выводами, Айлиш. Внешность обманчива.

— Правда? — дразнит она, поддевая меня за подбородок. — Так что, ты не такая уж серьёзная, как пытаешься казаться?

Я улыбаюсь, глядя ей прямо в глаза:— Мы с тобой похожи, Билли.

— Похожи? — она морщит нос, чуть нахмурив лоб. — Ну да, конечно. Я — ходячий хаос, а ты — воплощение самообладания. Где тут похожесть?

Я смеюсь тихо, чуть хрипло, и ложусь обратно, глядя в потолок:— Хаос — тоже часть самообладания, просто ты им управляешь по-своему.Пауза. Потом добавляю:— Лет с четырнадцати до восемнадцати я постоянно красила волосы.

Билли удивлённо поднимает брови.— Что? Ты?!

— Угу. Ярко-синие, рыжие, красные, чёрные с красным, голубые... — начинаю загибать пальцы, — зелёные кончики. Даже скрытое окрашивание в радугу делала.

Билли замирает, потом смеётся — искренне, заразительно.— Подожди, подожди. Ты — с радужными волосами?!

— Ага. Под светом они едва виднелись, но на солнце... — я усмехаюсь, вспоминая, — сияли как неон.

— Боже, я хочу это видеть! — Билли ложится обратно, смеясь. — У тебя где-то должны быть фото, скажи, что они существуют!

— Может быть, — тяну я с невинным видом. — Но тебе придётся заслужить их.

Билли приподнимается, глядя с вызовом:— Заслужить? Хочешь, я устрою повтор того окрашивания прямо сейчас? Я могу достать краску. Любую.

— Только попробуй, — говорю я, глядя на неё с притворной строгостью, но уголки губ предательски дрожат от улыбки.

Я встаю, всё ещё улыбаясь, и направляюсь в гардеробную. Воздух в комнате меняется — будто вместе с каждым моим шагом становится плотнее, насыщеннее, будто Билли чувствует, что сейчас узнает обо мне больше, чем за все наши ночи и разговоры.

Через пару секунд я возвращаюсь, держа в руках большую коробку — матово-чёрную, с поцарапанными углами, облепленную армейскими наклейками и старым шевроном, который когда-то сорвался с моей куртки.

Ставлю коробку на кровать и, чуть улыбнувшись, произношу:— Это моя коробка воспоминаний.

Билли медленно поднимается, скрещивает ноги, вытягивает шею, будто ребёнок, которому показывают волшебный сундук.— Коробка... чего? — шепчет она, хотя явно уже в восторге.

— Воспоминаний, — повторяю я мягко, открывая крышку.Запах бумаги, пыли и чего-то едва сладкого вырывается наружу — аромат, который бывает только у вещей, проживших вместе с тобой годы.

Сверху — фотографии, аккуратно сложенные в стопки. На обороте — даты, короткие заметки.Я беру первую — на ней мне, может, год или чуть больше: пухлые щёки, глаза в камеру и крошечная мягкая обезьянка в руках.

— Вот, — показываю Билли. — Дедушка подарил. Когда мама с мной выписывалась из роддома. Сказал, чтобы у меня был "мой первый друг".Билли берёт игрушку, та теперь с чуть потёртым ухом и бантом, выцветшим до бледно-розового.— Она милая, — говорит тихо. — И выглядит... как будто тоже видела многое.

Я улыбаюсь.— Видела.

Следующая — фото со службы. Форма, небо, я улыбаюсь, солнце прямо в глаза.— Это когда училась летать. — Я чуть прикусываю губу. — Тогда впервые поняла, каково это — по-настоящему оторваться от земли.

Билли внимательно смотрит, молчит, будто боится прервать.

Потом я достаю другую фотографию — мне пятнадцать, волосы ярко-синие, я стою на крыше старого клуба в огромных джинсах и косухе, с гитарой через плечо.— Вот она, эпоха хаоса, — усмехаюсь я. — Мы с друзьями тогда репетировали ночами, а утром шли в школу, как будто всё нормально.

— Чёрт, — Билли смеётся, — ты выглядишь как человек, который жил на саундтреке к собственному фильму.— Почти, — говорю я. — Только без бюджета и с настоящими синяками.

Она переворачивает снимок — сзади аккуратным почерком написано: "Лето, 2015. Синяя я. Свобода и гул старых колонок."— Ты даже тогда писала подписи? — удивляется Билли.— Всегда. Иначе всё превращается просто в фото. А я хотела, чтобы каждая картинка говорила сама за себя.

Я достаю связку старых струн.— От первой гитары. Порвались, но я не смогла выбросить.— Ты сентиментальна, — шепчет Билли.— Не сентиментальна, — поправляю я. — Просто храню то, что напоминает, кто я есть.

Дальше — билеты: концерты, выставки, театр. Один особенно мятый.— Это мой первый концерт Radiohead. — Я усмехаюсь. — Стояла под дождём, промокла до костей, но это был, наверное, один из лучших вечеров в жизни.

Билли улыбается, но взгляд её скользит дальше, туда, где виднеется сложенный лист бумаги, пожелтевший от времени.— А это?

Я вытаскиваю, разворачиваю. Почерк крупный, детский, корявый.— Мой первый стих. Мне было шесть. — Я читаю:"Если небо плачет, значит, где-то кто-то скучает.А если солнце смеётся, значит, кто-то нашёл свой дом."

Билли смотрит на меня с такой мягкостью, будто всё вокруг перестало существовать.— Господи... ты уже тогда была такой. — Она улыбается, проводя пальцем по строчкам. — Меланхоличная философка в миниатюре.

Я смеюсь.— А ещё — фанатка динозавров. — Достаю маленькую фигурку тираннозавра, с отколотой лапкой. — Лет до восьми я была уверена, что вырасту и найду живого.

Билли хохочет, пряча лицо в ладонях.— Конечно, ты! Я могу это представить. Маленькая Джейд с тетрадью и динозаврами, рассуждающая о смысле неба.

— Почти, — киваю. — Только тетрадь была с обложкой про эпоху Возрождения. Моя любимая книга детства — "История Возрождения". Я вообще читала её до дыр. Мама думала, со мной что-то не так.

Билли смеётся ещё сильнее, и в её глазах уже не просто интерес — восхищение, восхищение с той нежной теплотой, которая делает дыхание мягче.— Я теперь точно знаю, что ты не скучная. Ты — музей редких экспонатов.

Я откидываюсь на подушки, смотрю на неё.— Хм... музей, значит?— Да, — Билли кивает серьёзно. — И я, пожалуй, подам заявку на пожизненный абонемент.

Я смеюсь.— Знаешь, — говорю я тихо, — в этой коробке нет самого важного.

Она моргает.— А чего?

Я смотрю прямо в неё, не отводя взгляда.— Тебя.

Пауза. В ней — всё: смех, нежность, то самое узнавание, которое сильнее любых слов.Билли опускает глаза, потом снова поднимает — и просто шепчет:— Тогда я оставлю тебе что-то. Чтобы это исправить.

Она тянется к коробке, достаёт из-под подушки свою резинку для волос — чёрную, простую, и кладёт внутрь.— Теперь всё честно, — говорит она, и её голос звучит почти торжественно.