Все сначала

У них не было времени на взгляд, на паузу, на слово. Едва Изара начала оседать, как Руан уже поймал её — быстро, твёрдо, будто боялся, что в следующий миг она исчезнет.Не дожидаясь её привычного сопротивления, он поднял её на руки и бросился к подвалу. Дверь с грохотом распахнулась — он не открыл её, он буквально вломился внутрь. И почти сразу за ними прогремел взрыв. Дом содрогнулся, и пыль осыпалась с потолка серыми струйками.

Эта бомба упала ближе. Гораздо ближе.

В подвале царил кромешный мрак. Руан не стал искать фонарь — он не мог отпустить её. Осторожно он опустил Изару на пол, и она, сжавшись, прижалась спиной к холодной каменной стене. Её тело дрожало, как струнная нота, зажатая в тисках ужаса.Он тут же отодвинул её — над головой оказались тяжелые полки с консервами и мукой. Если начнётся осыпание, они могли бы рухнуть прямо на неё. Его ладони прошлись по её волосам, зарылись в них, как будто ища в этом прикосновении ответ, которого нет.— Всё хорошо... — шептал он ей. — Слышишь? Всё хорошо.

Где-то наверху грохотали снаряды, их гул был глухим, но всё равно разрывающим воздух. Она всё ещё дрожала, но постепенно её плечи начали опускаться. Он чувствовал, как медленно уходит напряжение из её шеи, как её дыхание становится более ровным. И тогда она подняла на него взгляд.

Он прижал ладони к её лицу, тёплые, чуть шершавые. Большие пальцы скользили по её скулам, как будто он запоминал каждую черту — на случай, если это будет в последний раз.— Скоро всё закончится, — сказал он. Не как обещание. Как молитву.

В темноте его глаза были как бездонные колодцы. Она не видела их, но чувствовала, как они смотрят на неё — и как тянут за собой в эту тишину, как в омут. В омут, который пугал её и завораживал одновременно. Она всегда боялась этой глубины — потому что знала, она не выберется, если упадёт.

Он держал её в объятиях, и она чувствовала, как сильно стучит его сердце. Его грудь была влажной от пота, дыхание — прерывистым. Она коснулась его лица вслепую — слабо, медленно, будто проверяя, не исчез он. Вторая рука легла ему на грудь.Он здесь. Ради неё.Он прошёл сквозь ад, чтобы оказаться с ней в этом мраке.

И тогда она не выдержала.

Тихие, беззвучные слёзы потекли по её лицу. Это была не просто боль — это было всё: облегчение, страх, вина, что снова позволила себе любить. Её руки дрожали, когда она обвила его за шею. Она вцепилась в него, как в единственную точку на земле, которая оставалась ей родной.

— Тебе нужно уехать отсюда, Изара, — прошептал он наконец, глядя в сторону, туда, где за узким оконцем мерцали всполохи войны. — Я увезу тебя в Эльсгард. Как только бомбёжка закончится.

Её дыхание сбилось. Он говорил это тихо, спокойно — как человек, уже принявший решение. Она покачала головой. Она не хотела. Не могла. Но он больше на неё не смотрел.Он уже был не здесь.

Она смотрела на его профиль, безмолвно умоляя. Хотела спросить: Что ты видишь? Всё ли с тобой в порядке? Но слова застряли в горле. Он не обернулся. Не посмотрел на неё.

Посмотри на меня, — кричал её разум.

Её рука легла на его щеку. Он повернулся, и впервые за долгое время их взгляды встретились.

— Любовь моя... — выдохнула она. Голос её был слаб, но в нём дрожало всё, что она когда-либо боялась сказать.

— Имя нашего ребёнка, — прошептала она. — Дай ему имя. Пожалуйста.

Она гладила его лицо, прижималась к нему, пока слёзы не высохли на её коже. Она знала — он не устоит. Он никогда не мог устоять перед её взглядом, когда она была настоящей.

— Я буду ждать тебя, — прошептала она. — Я и наш ребёнок. Только дай ему имя.

Она плакала, улыбаясь. Такая противоестественная, безумная улыбка на фоне падающих бомб. Но именно в этой улыбке было всё: прощение, любовь, вера.

— Он уже любит тебя. Потому что я люблю тебя. Он будет любить тебя так же, — прошептала она, прильнув к нему всем телом.

— Изара... — его голос сломался.

— Я люблю тебя. Даже если ты был жесток. Даже если ты причинил мне столько боли. Я всё равно люблю тебя! — выкрикнула она, хватаясь за него, не отпуская, будто сама жизнь уходила вместе с ним. — Я всегда любила тебя! Всегда!

Она плакала и смеялась, шептала и кричала — всё сразу. Потому что теперь она знала: сколько бы ни было между ними стен, войн, ошибок — она всё равно будет выбирать его. Каждый раз. Потому что уже принадлежала ему — телом, разумом, сердцем. Без остатка.

Что-то глубокое, древнее, неукротимое внутри Руана содрогалось, чем дольше он смотрел на её лицо — измождённое, дрожащее, но всё ещё обращённое к нему с надеждой. В её позе не было ни высокомерия, ни страха — только мольба. Словно она умоляла его не убивать, а поверить.

Любила ли она его?

— Ты действительно меня любишь? — голос его был хриплым, неуверенным. Как раненое животное, он скалился на неё сквозь боль.

— Клянусь, Изара, если ты снова лжёшь... — он сжал кулаки. — Я убью тебя.Он крикнул это срывающимся голосом, не злясь — страдая.— Я убью тебя, а потом себя. Потому что я больше не смогу без тебя. Не хочу жить, если ты снова предашь.

Но она лишь мягко, почти лучезарно улыбнулась ему, как ребёнок, которому нечего скрывать.— Я не лгу, — прошептала она. — Я и раньше не лгала. Даже когда пыталась обмануть тебя. Всегда  — только правда.Она пожала плечом и, словно сбрасывая с себя груз прошлого, выдохнула:

— Я ненавидела, как сильно мне нравилось всё, что происходило между нами. Я боялась тебя, я злилась на себя — но я всегда тебя любила.

Её признание прорезало воздух между ними, как вспышка молнии. Всё внутри Руана заколебалось, как под натиском бури. Ему хотелось кричать, броситься прочь, схватить её, трясти, целовать, убивать и целовать снова.

Однажды, когда война закончится...Она отдаст ему всё. Без остатка. Он был и её болью, и её домом.

Она ненавидела его.Боялась.Ревновала.Плакала из-за него.Хотела исчезнуть.Но в глубине её сердца... всегда была любовь. Та, что упрямо выживала под завалами страха.

Он шагнул ближе. Его лицо озарилось той самой улыбкой — идеальной, почти детской, такой неуместной в мире, где рушились стены и гибли города.

— Тогда ты не можешь убегать от меня вечно, Изара, — сказал он, — ты ведь знаешь это.

Она рассмеялась, сквозь слёзы, сквозь надломленную душу. Смех был искренним — потому что он поверил. Он, наконец, поверил ей.

Она почувствовала, как всё становится на свои места. Не нужно было больше строить мост между разумом и сердцем. Он уже был. Он стоял перед ней — живой, её.

Это было всё. Это была любовь.

Я обожаю этого человека, — подумала она. Возможно, знала это всегда. В тот день, когда Грехтенбургское море сияло ослепительно чистым светом, и она увидела его идущим к ней сквозь дым и хаос.

— Не отпускай меня снова, — прошептала она.

И она соединила их лбы, потом — носы. Тонкое, нежное касание.А потом — губы.

В этом поцелуе было всё: страх, прощение, желание, безумие, долгие месяцы молчания и одно короткое «люблю».Теперь она была дома.С ним.И больше нечего было бояться.

Они отстранились на мгновение, смеясь и шепча, прикасаясь кончиками носов. Мир рушился, грохотал над ними, но теперь это не имело значения.

— Я буду ждать твоего возвращения, — сказала она серьёзно, — и если ты вернёшься живым... я прощу тебе всё. Всё, Руан. И тогда мы начнём сначала.

Она улыбнулась — ярко, свободно, как ребёнок, которому обещали, что завтра будет светло.

Они могли начать сначала. С чистого листа. Только с любовью.Как много ей хотелось сказать. Как много — уже не нужно было говорить.

— К тому времени, — прошептала она ему в губы, — без боли, без страха... будет только наша любовь.

Он прижал её к себе, вжавшись щекой в её волосы.— Мы справимся, — шептала она. — Я в это верю.

Она плакала. Но это были слёзы не боли — а облегчения.Потому что кого ещё она могла бы любить, если не его?С кем ещё — если не с ним?

Раздался очередной взрыв, за ним — осыпающиеся камни.Но она не вздрогнула.Она была с ним.Она была в безопасности.

И когда он прижал свой лоб к её, а потом — губы, она закрыла глаза.Он целовал её так, как будто только что вернул себе жизнь.Она отвечала с тихим стоном, отдаваясь поцелую без остатка.

Это был их рай.

Они держались друг за друга — словно мир рушился в этой самой секунде, и только их тела могли удержать границы реальности.

— Обещай мне, — выдохнула она, и её голос был крепким. — Обещай, что вернёшься. Что не дашь мне снова ждать зря.

— Я сделаю всё, что угодно, — прошептал он.Он поцеловал её в веки, в щеки, в губы, в лоб. Как будто молился ей.— Я вернусь к тебе.

— Обещай мне, Руан. Тогда я поверю. Я буду верить в тебя, несмотря ни на что. Ты ведь человек слова, не так ли?

Он засмеялся — громко, свободно.— Я обещаю, Изара. Клянусь.Он снова поцеловал её, с такой нежностью, что у неё подкосились колени.

И она, вся дрожащая, с разбитыми губами, мокрыми от слёз и поцелуев, больше не сомневалась.

— Я верю тебе, — прошептала она. — Я верю.

Потому что теперь в её глазах не было больше ненависти, страха или отвращения.Теперь в них была только любовь.

И это было всё, чего он хотел с самого начала.

— Я вернусь к тебе, Изара, — выдохнул он. — Обещаю.

***

На рассвете бомбардировка утихла. Гул стих, словно кто-то выдернул голос у самого неба, и в образовавшейся тишине слышно стало только дыхание, шаги и треск обломков под ногами. Руан обнял Изару за талию, прижимая к себе сдержанно, но крепко — не из желания защитить, а чтобы не выпустить.

Время поджимало. Они и так задержались дольше, чем следовало. Он знал, что если Адрис и Эдвард тянули с отправкой машины, то лишь на грани возможного. Всё, что дольше — вызовет подозрения. А подозрения стоили жизни.

Сквозь сизый дым и багровый свет медленно поднимавшегося солнца, город обнажал свои раны. Крыши были сорваны, улицы завалены обломками, а воздух был густ, как перед грозой. Но Руан не позволил себе остановиться. Даже когда Изара начинала замедлять шаг, спотыкаться, едва дыша, он молчаливо подталкивал её вперёд.

Северные ворота, где их ждали, некогда казались самым тихим местом в округе. Теперь они напоминали мираж: среди призрачной тишины сироты города собирались под землю или исчезали в пепельных тенях, оставляя после себя только пустоту.

— Руан! Сюда! — Эдвард возник из-за стены, тихо, но резко окликнув их. Его лицо было напряжено, взгляд метался.

Руан бросил взгляд — один, быстрый — и понял, что успел. Пока еще никто не задаёт вопросов. Пока еще можно уехать без лишних глаз. Он резко шагнул к машине, перехватывая Изару под локоть. Эдвард открыл дверцу, но Руан не отдал её. Он сам посадил её внутрь, заботливо устроив, прикрыв плечи своим плащом, и сел рядом, на мгновение забыв, что должен остаться.

— Серафина... — он взял её ладонь, холодную и дрожащую, поднёс к губам. — Когда родишь — пришли мне весточку. Немедленно. Я должен знать.

Изара, всё ещё бледная, с растрёпанными волосами и горящими от слёз глазами, улыбнулась. Это была настоящая, тихая, чуть виноватая улыбка женщины, которую любили.

— А если это мальчик? — спросила она вдруг, пряча смущение в уголках губ.

Руан замер. Будто в его мире не существовало варианта, что ребёнок может быть не девочкой. Но потом, чуть нахмурившись, тихо ответил:

— Элиас.

Имя прозвучало как клятва. Эдвард резко поднял глаза. Он знал это имя. Герцог Элиас Фолькнер — не просто предок, а символ начала династии, основатель. Дать это имя сыну значило вплести его в кровеносную систему семьи, признать.

Он перевёл взгляд на Изару — знала ли она, что это значит?

Но Изара только крепко держала руку Руана. Как ребёнок, которому впервые подарили что-то по-настоящему ценное. Её глаза наполнились слезами, и всё её тело, казалось, не хотело отпускать. Но она отпустила.

Вот так уходят. Он — с клятвой. Она — с принятием.

Руан вышел первым. Эдвард тут же занял место у водительского кресла и накрыл Изару одеялом. Машина тронулась почти без звука, будто стараясь не потревожить эту крохотную тишину, добытую после ада.

Но не успели колёса проехать и сотню шагов, как пассажирская дверь распахнулась. Изара выскочила на улицу, шатаясь, будто её вытолкнуло само сердце. Руан рванулся навстречу и поймал её на руки. Она дрожала и не могла выговорить ни слова — только смотрела, смотрела, срывая с волос ленту.

Синюю.

Он знал эту ленту. Она означала больше, чем слова. Это была не вещь — это был обет. Как те, что дают тем, кто обязательно вернётся. Он взял её руку и прижал к своей груди, где всё ещё грохотало сердце, как сирена тревоги.

— Иди, моя Изара, — сказал он, почти не слышно. — Иди.

Он поцеловал её в щеку — там, где только что была слеза. И прошептал:

— Я тебя люблю.

Сирена взвыла, как будто хотела заглушить признание, но Изара всё услышала. Она пошла. Без оглядки. Плакала, как ребёнок, но не повернулась. Она хотела, чтобы его шаги были лёгкими, чтобы он ушёл легко. Потому что знала — он вернётся, если она будет ждать. Как звери Равенскрофта, что находят дорогу домой сквозь огонь и снег.

Руан стоял, пока её рыжие волосы не исчезли за поворотом. Они развевались, как хвост лисы на фоне руин. Он запомнил это — рыжую вспышку жизни на сером фоне разрушения.

А затем повернулся и пошёл туда, где снова звали сирены. Синяя лента колыхалось у него на запястье.

Грехтенбург стонал под натиском нового утра. Именно в этот день армия конфедерации прорвала блокаду и высадилась на северной стороне. И пока Изара отъезжала в безопасное место, Руан шагал навстречу самой ожесточённой битве с начала войны.

Под ослепительно ясным осенним небом.