Сердце, забывшее ненавидеть

Утро в Люминоре выдалось оживлённым. Узкие мостовые в центре города гудели от спешащих ног: на улицу выбежало непривычно много разносчиков с пачками свежих газет. Некоторые из них едва достигали подбородком газетной пачки, но громко выкрикивали заголовки, стараясь привлечь внимание прохожих. Маэла Браун наблюдала за ними с веранды небольшого кафе, укрытого плющом, в котором она часто появлялась в последние месяцы — не столько ради кофе, сколько ради привычного уединения среди чужих лиц.

Город изменился. С тех пор как война шагнула за пороги столичных домов, Люминор утратил свою праздничную прыть. Мирная столица, некогда сверкающая роскошью и золотом дворцов, теперь стала вялой и блеклой. Мужчины ушли — и на улицах остались женщины, старики и дети. Это было как постоянное эхо утраты: пустые взгляды, плотно закрытые витрины, женские руки, что теперь тянули на себе не только быт, но и груз тревожных ожиданий. Маэла привыкла. Привыкла к одиночеству, к нехватке мужских голосов, к тому, как зимой закаты становятся холоднее, а разговоры — сдержаннее.

Последние вести с фронта не внушали надежды. Элледор, еще недавно уверенный в своей победе, внезапно оказался на краю стратегической пропасти. После того как они отбили Грехтенбург у Вильхейма, наступление захлебнулось. Их вытесняли армия Норвальдцев всё дальше на север, где недавние успехи уже казались зыбкой иллюзией. Напряжение между странами росло, и Маэла ясно понимала: ещё немного, и обе стороны окажутся в проигрыше. Даже Новый год, который всегда служил временем помолвок, свадеб и светских балов, теперь не приносил радости — кто мог праздновать, когда женихов, мужей и братьев забирала война, не давая взамен ни уверенности, ни прощальных слов?

— Не волнуйтесь, леди Браун, — раздался рядом женский голос, пытавшийся звучать ободряюще. — Герцог Фолькнер наверняка вернётся в целости и сохранности.

— Конечно, — вторила ей другая, поймав взгляд Маэлы. — Независимо от того, насколько жестокой окажется битва, он обязательно вернётся живым.

Маэла чуть склонила голову, позволяя себе вежливую улыбку. Женщины приняли её молчание за тревогу по жениху. Они были правы. По крайней мере, внешне. Официально помолвка с герцогом Фолькнером всё ещё сохранялась. Для общества она оставалась невестой героя. И как подобает любящей невесте, имела полное право беспокоиться за его судьбу. Но только она знала, что на самом деле с каждым днём всё сильнее ждала вестей о его гибели.

Когда-то — возможно, в начале — она чувствовала к нему нечто, похожее на симпатию. Или на восхищение. Но теперь в её сердце не осталось даже искры прежнего. Мысли о его возвращении пугали куда сильнее, чем возможность потерять его. Это означало бы возвращение к тем лживым ролям, которые она больше не могла — не хотела — играть. Она устала притворяться, что любит его. Устала носить маску благородной леди, не замечающей его предательства.

Я часто задавалась вопросом, какие новости придут в следующий раз... — пронеслось у неё в голове.

Каждое письмо с фронта было как острое лезвие. Особенно те, что приходили от Эдварда. Он всё ещё писал. Всё ещё делился с ней тем, что происходило на передовой, всё ещё открывал перед ней свои мысли и страхи. Даже не зная, заслужила ли она это. Его письма были теплее, чем любые слова, которые она когда-либо слышала от Руана. И даже когда Эдвард говорил о разлуке, в его строках звучала боль, которую невозможно было спутать ни с чем. Он любил её. Всё ещё.

Из его писем она узнала о том, что Руан снова рядом с Изарой. Что он пошёл на фронт не ради страны, не ради долга, а ради неё. Маэла уже знала — он нашёл её. Герцог и его скромная сирота. Это должно было причинять ей боль. Но больше не причиняло. Даже весть о беременности Изары уже не разжигала в ней ненависти. Лишь усталое, ровное принятие.

Да, официально они всё ещё были помолвлены. Но в глубине души Маэла знала — всё кончено. Эта история закончилась давным-давно. И теперь, если Руан вдруг решит порвать с ней официально — она примет это. Даже с облегчением. Но если это сделает его счастливым... Она не хотела, чтобы он был счастлив. Ни он, ни Изара не заслуживали счастливого конца. Они оба были виноваты. Они оба предали. А значит, должны остаться в том проклятом Грехтенбурге и умереть вместе с умирающей надеждой.

Иногда она ловила себя на том, что представляла их смерть — быструю, безвестную, на обломках мечты, которую они построили на лжи. И эта мысль успокаивала её лучше любого сна.

Она могла начать всё заново. Репутация её осталась чистой. Новый жених — кузен покойного жениха, как и велит традиция — был вполне приемлем. Может, даже надёжнее. И она собиралась дать ему ответ. Скоро.

Но сегодня... Сегодня её мысли были не о будущем. А о письме. О последнем письме от Эдварда. Он не просил её вернуться. Он не ждал ответных слов. Но между строк чувствовалась надежда, которую он не осмеливался озвучить. Он всё ещё любил её. И Маэла, впервые за долгое время, позволила себе почувствовать, что она не одна.

Она ещё не решилась написать в ответ. Не знала, как сказать то, что хранила в себе слишком долго. Но знала точно: на этот раз она не будет молчать. Она не повторит старых ошибок. Если у кого и должен быть второй шанс — так это у того, кто никогда не предавал её.

И когда улыбка вновь тронула её губы, она была настоящей. Её не заметили за столом. Но в этот момент Маэла впервые ощутила — всё только начинается.

Потому что на этот раз она действительно хотела, чтобы всё получилось. Чтобы этот союз был не просто выгодной договорённостью или вежливо продуманной помолвкой, а чем-то живым, настоящим. Чтобы разум и сердце сошлись в редком и хрупком согласии. Чтобы любовь, наконец, не казалась чем-то постыдным, а уважение — не редкой наградой. Она хотела, чтобы этот брак был не обязанностью, а выбором. Выбором, сделанным с надеждой, а не из страха. Так, как никогда не было с Руаном. Её связь с герцогом всегда казалась ей чем-то вымученным, как будто она играла роль, написанную для кого-то другого. Помолвка, в которой её чувства отмеряли строго по обязанности, а не по желанию.

Если бы она когда-нибудь пролила слезу по поводу Руана Фолькнера, это были бы не слёзы утраты — это были бы слёзы облегчения.

Одна за другой дамы в кафе начали расходиться. Их утренние беседы давно превратились в вялые ритуалы, в пустую симуляцию жизни до войны. Они пили чай, смеялись на полтона выше обычного, обсуждали фасоны и наряды, как будто от этого зависел исход фронта. Никто не упоминал новости. Никто не говорил о письмах с фронта, пришедших слишком поздно, или не пришедших вовсе. Все знали, что смерть могла прийти в любой дом. Просто никто не хотел быть первым, кто произнесёт это вслух.

Маэла неспешно встала. Её машина уже ждала на углу. Она попрощалась с дамами лёгким кивком головы и позволила себе быть увезённой прочь. Только когда автомобиль свернул за угол — мимо двух музеев, где когда-то кипела жизнь, — она увидела её.

Фигура девушки мелькнула у окна. Рыжие волосы, спина, силуэт — всё слишком знакомое, слишком вызывающее воспоминание, чтобы это можно было просто проигнорировать.

— Госпожа, вы в порядке? — Служанка заметила её затянувшуюся задумчивость.

Маэла, нахмурившись, смотрела в след уходящей девушке, затем медленно покачала головой.

— Нет, всё хорошо, — сказала она тихо, откидываясь на спинку сиденья.

Но мысли в ней бурлили.

Это была она? Изара? Он отправил её в Люминор? Почему? Что изменилось?

Новости от Эдварда были последними нитями, связывающими её с этой историей. Он писал, что Руан отыскал Изару — ту, что сбежала беременной, ту, за которой он гнался сквозь огонь войны. Он нашёл её, как ищут потерянную реликвию — с яростью, одержимостью, с болью. И он вернул её себе. Великий герцог — и его девочка-сирота. Маэла думала, что испытает ненависть, ярость, ревность. Но нет. Все эти чувства давно иссохли. Осталась только горечь. Холодная, немая, глубокая, как трещина в камне.

Всё, что осталось, — это неуклюжая попытка забыть. Не вмешиваться. Не тянуться туда, где уже никто не ждёт.

Сегодняшний день казался обычным. Обычным до боли. Пока не настала ночь, и её привычные размышления не сменились чем-то новым. Надеждой. Тихим желанием. Она не хотела смерти для Руана. Она хотела письма. Письма от Эдварда.

На этот раз я отвечу ему. По-настоящему. Не сухой благодарностью, не светским уклончивым тоном. Я скажу то, что он должен услышать... то, что я должна сказать.

И словно сама судьба услышала её, дверь в спальню с грохотом распахнулась, и служанка, сияя, вбежала с письмом в руках.

— Миледи! Письмо! От маркиза Винтера!

Маэла соскочила с кровати как ребёнок. Босиком, с детским визгом, она вырвала конверт, на котором было написано её имя. Её сердце заколотилось в груди. Служанка только улыбнулась, заметив пылающие щёки госпожи.

Маэла поспешно сунула ноги в тапочки, надела халат. Но не успела даже развернуть письмо — дверь снова распахнулась.

— Маэла! — закричала графиня Браун, её голос дрожал. — Что ты собираешься делать?!

Мать, всегда безупречная, строгая и холодная, ворвалась в комнату без стука, как буря. Маэла замерла, потрясённая. Прежде чем успела что-либо понять, мать бросилась к ней и сжала в объятиях, всхлипывая. На стол упала утренняя газета, измятая, будто вырванная из чьих-то рук.

Маэлу пронзил холодный страх.

Что случилось?

Почему её мать плачет?

Что написано в этой газете?

И почему сердце, только что переполненное трепетной надеждой, вдруг сжалось от предчувствия беды?

***

Когда мальчику-разносчику пришло время принести утреннюю газету, сердце Изары забилось быстрее — внезапно, инстинктивно, будто тело отозвалось раньше мысли. Она уже стояла у дверей, укутанная в мягкий шерстяной кардиган, с бледным, чуть тревожным лицом. Прохладный зимний воздух щекотал кожу, и ветер играл с прядями её волос, но она едва это замечала. Где-то внутри неё жила дрожащая, трепетная надежда — такая хрупкая, что казалось, одно резкое движение разрушит её навсегда.

Разносчик газет замедлил шаги, заметив её силуэт. Его глаза нервно дёрнулись — будто он узнал её, или почувствовал, что встреча с ней — нечто важное. На этой улице, в этом тихом районе Люминора, многое начинало казаться ненастоящим. Но Изара была здесь — после всего.

Когда-то, совсем недавно, машина скорой помощи увозила её прочь из осаждённого Грехтенбурга, сквозь руины, сквозь боль и страх. Её пальцы сжимали руку Эдварда Винтера, пока он не отпустил её у тылового пункта снабжения. Прощание с Адрисом случилось уже в госпитале на границе между Вильхеймом и Элледором. Их взгляды пересеклись в последний раз, и в его глазах она увидела не только привязанность, но и тяжёлое, горькое смирение. Он больше не держал её.

Оставшись одна, Изара открыла скомканный лист бумаги с чужим адресом — последняя ниточка, ведущая к безопасности. И она поехала. Впервые — не как пленница, не как беглянка, а как мать, которая едет домой. В новой тишине незнакомого дома в Люминоре, среди старой мебели и заботливых, но холодных слуг, её не отпускало чувство одиночества — не физического, а того, что растёт в самых глубоких, интимных слоях души.

Она не плакала. Печаль, густая и тяжёлая, будто осенний туман, жила в ней — но слёз не было. Потому что теперь она не была одна. С каждым днём, с каждым движением ребёнка внутри неё, Изара чувствовала — она уже не пустая. И где-то там, за линией фронта, жил Руан. Он поцеловал её — тогда, в подвале. Он выбрал её. Он пообещал вернуться.

И она верила.

Эта вера была её утренним солнцем. Она держала её на плаву, когда ночью сердце начинало стучать слишком быстро. Она вставала, пила молоко, гладила живот, шептала:

— Всё будет хорошо. Как Руан и сказал. Всё будет хорошо.

Ей оставалось ждать. Восстанавливаться, питаться, дышать. Рожать. Любить — даже в одиночестве.

Иногда она представляла, как он возвращается. Входит в дом, усталый, с обветренным лицом, и останавливается в дверях. Ей хотелось, чтобы он был рядом, когда она впервые возьмёт младенца на руки. Хотелось делить с ним каждый страх, каждый вздох. Но пока этого не было. И страх подкрадывался: что если что-то пойдёт не так? Что, если он не успеет? Что, если он не вернётся вовсе?

Да, он оставил ей всё: дом, слуг, адвокатов. Он устроил всё так, чтобы она была в безопасности. Но это были лишь стены. Это были не те плечи, на которые можно было бы опереться в тишине перед родами.

И всё же она повторяла себе каждый день:Он вернётся. Он обещал. Я должна быть сильной — ради него. Ради нас.

И вот, в то утро, когда прохладный ветер тронул кроны деревьев,а голые ветки деревьев колыхались на ветру, по улице пробежал мальчик с газетой. Его лёгкие шаги эхом отдавались в её груди.

Это был обычный день — но сердце подсказывало: не совсем.