Он всегда рядом

Блокада была объявлена мгновенно — едва небо над границей потемнело от первых предвестников войны. Приказ прозвучал как выстрел: ни один гражданский не должен входить в город и ни один — его покинуть. Въезды перекрыли. Патрули усилили. Грехтенбург оказался отрезан от мира.

Адрис шел вдоль главного штаба, обходя казармы, с лицом, искажённым тревогой. Ему казалось, что каждое его движение отзывается гулом в напряжённой тишине лагеря. Всё произошло слишком быстро. Возобновление войны застало их врасплох, разрушив хрупкий план, вынашиваемый с такой осторожностью: вывоз Изары в Элледор откладывался — и теперь был под угрозой срыва.

Норвальд — их союзник, их опора — предал. Он встал на сторону Вильхейма, развязав катастрофу, чреватую крахом всей Конфедерации Элледора. Грехтенбург оказался в самой воронке надвигающейся бури. Районы по обе стороны границы поспешно делали выбор: мир закончился.

Адрис, не сбавляя шага, взглянул на часы. Его губы сжались, когда стрелки подтвердили: времени больше нет. Он не мог больше ждать — ни выздоровления Изары, ни разрешения от командования, ни оформления бумаг, которые позволили бы им вернуться. Всё это стало ничем перед лицом войны. Атака могла начаться в любой момент.

В лагере чувствовалось движение, но не как раньше. Привычный ритм исчез. Вместо него — угрюмое, сдержанное напряжение. В каждом шаге, в каждом взгляде, в каждом отрывистом приказе слышалась одна мысль: «готовься». Солдаты действовали быстро, но уже не спокойно. Их дыхание стало коротким. Казармы будто сжались от тяжести ожидания.

Грехтенбург снова стал полем битвы. Изара оказалась в западне. Вывезти её — теперь это было не просто желание, а вопрос жизни и смерти. Но как пробиться через блокаду?

Когда, наконец, напряжённое совещание офицеров закончилось, Адрис сразу же заметил Руана. Герцог вышел, как всегда безупречно собранный, с лицом, в котором не отражалось ни малейшее сомнение. Их взгляды встретились — холодно, быстро. Но на этот раз Адрис не мог молчать.

— Что происходит на границе? — спросил он, подстраиваясь под шаг Руана.Он надеялся на надежду, на отсрочку, на любую зацепку.

Герцог не ответил сразу, но взгляд его стал жёстче. Адрис понял — ответ был уже в этих глазах. Они никуда не поедут. По крайней мере, не по приказу Руана.— Тогда... Изара... — начал было он, но голос предательски дрогнул.Руан остановился.— Изара скоро покинет Грехтенбург, — сказал он тихо, но уверенно.

Адрис резко обернулся.— Но... ведь гражданских не выпускают... — он замолчал, не получив ответа.

— Адрис Картер, ты умеешь водить? — спросил Руан спокойно.— Что?.. Да. Конечно. Но при чём здесь... —Ему понадобилось несколько секунд, чтобы осмыслить сказанное. Его взгляд последовал за взглядом герцога — туда, где медленно и беспрепятственно двигались машины скорой помощи, выезжающие за пределы лагеря. Медицинский транспорт. Они приходили и уходили уже с момента объявления блокады.

Война не остановила лечение. Госпиталь за пределами города принимал тяжёлых пациентов. И Изара...— Вы всерьёз... — начал Адрис, но не закончил.

Руан лишь смотрел на него, пронзительно, молча. И в этой тишине всё стало ясно. Ни один приказ не мог остановить человека, который уже всё решил.

***

Изара защёлкнула застёжку на своём потёртом чемодане и на миг застыла, прислушиваясь к звенящей тишине комнаты. Всё было собрано — вещи сложены, документы спрятаны, инструкции Адриса запомнены наизусть. Оставалось только ждать.

Она натянула тяжёлые, тёплые сапоги, и пальцы подолгу задерживались на пуговицах пальто, будто ей хотелось застегнуть не только одежду, но и всё, что рвалось наружу: страх, растерянность, воспоминания. Шерсть грубо терлась о запястья, ткань казалась тяжелее обычного — будто сама зима вцепилась в неё, удерживая.

До отъезда оставались считаные часы, но в груди уже рос ком. Всё происходило слишком быстро. Она не успела попрощаться, не успела по-настоящему осознать, что уезжает. Навсегда.

Она не думала, что уход из Грехтенбурга окажется таким мучительным. Этот город был клеткой, но в ней оставалась и часть тепла, часть её самой. И — он.

Адрис сказал, что его назначили водителем машины скорой помощи, которая должна вывезти тяжелораненого солдата за линию фронта — в тыл, в госпиталь. Это был её шанс. План был прост: она спрячется в машине, а сопровождающий — Аллен Шэцле — поможет довести всё до конца. Адрис и Аллен всё уладили.

Но Изара знала — не они были инициаторами. Ни один из них не стал бы рисковать военным транспортом ради неё. Только один человек мог всё это устроить, только один — с его властью, упрямством и... молчаливой одержимостью.

Герцог Фолькнер.

Он не сказал ни слова, не появился лично, не оставил письма. И всё же она чувствовала: это его прощание. Его молчаливый, жгучий способ сказать ей: «Иди».Так тихо, что хотелось кричать.

Она стояла у окна, глядя на заиндевелое стекло, за которым лежал город, затянутый пеленой снега и тревоги. Всё это должно было остаться позади. Его взгляд, его прикосновения, его холодная нежность и огонь, сжигающий изнутри.

Теперь всё закончено, — внушала себе Изара, сжав пальцы на животе. Её ребёнок должен родиться в другом месте. В мире, где нет ни войны, ни страха, ни Руана. Там будет тепло, будет безопасность, будет новая жизнь — её жизнь. Без него.

Это было правильно. Это было единственно возможное. Ради ребёнка. Ради себя.

Но почему же так больно?

Она приоткрыла занавески. Лунный свет, холодный и яркий, хлынул в комнату, затопив всё серебром. Он будто выхватил из полумрака её лицо — усталое, слишком взрослое для её возраста, и глаза, в которых стояли слёзы, что она не позволяла себе ронять.

Аллен должен приехать с минуты на минуту. Он проводит её к машине. Адрис будет ждать там, на обочине будущего.

А Руан?.. Он даже не попрощается.

В горле запеклось. Это было и облегчение, и боль. Она знала: он человек слова. Он отпустил её, потому что пообещал. Потому что хотел, чтобы она жила. Потому что сам, возможно, больше не мог.

Изара положила ладонь на округлившийся живот — осторожно, как будто ребёнок мог почувствовать её сомнения.— Ты не узнаешь своего отца, — прошептала она. — Он никогда не обнимет тебя, не услышит твой смех.

Сердце сжалось.

Она не могла не оплакивать этой связи, которой никогда не будет.

***

Это должен был остаться секретом, известным лишь четверым. Ради Руана Эдвард хранил молчание — лояльность превыше всего, особенно в такие времена. Но в комнате, полной напряжения, этот секрет словно дрожал в воздухе, готовый сорваться с губ любого из присутствующих. Никто ничего не говорил, но все уже знали.

Нарушение прямого военного приказа, отданного командующим в условиях осады, — не просто риск. Это преступление. Тяжкое. Подсудное. За такое не спасают ни заслуги, ни героизм, ни даже благородные цели. Эдвард это понимал, и всё же... он согласился. Почему?

Он плеснул холодной водой на лицо и вытер его дрожащей рукой. Его отражение в тусклом стекле казармы казалось незнакомым — уставший, ссутуленный человек в форме, которая висела на нём, как чужая кожа.

По другую сторону стола, молча, как статуя, сидел Руан. Они оба смотрели в окно на густую темноту, которую вот-вот должен был разрезать рассвет. Казалось, всё в мире затаило дыхание перед тем, как сорваться в хаос.

Руан был спокоен. Оцепеневший, даже в своей решимости. Его лицо больше не искажала злость, не сжигал лихорадочный азарт. Теперь он был просто — мужчина, который сделал свой выбор.

— Ты можешь отказаться, — тихо сказал он, будто читая мысли. Голос был ровным, почти безжизненным.

— Неужели я ничего больше не могу сделать, кроме этого? — хрипло ответил Эдвард. Он не ждал ответа. Их взгляды встретились, и в них, на миг, отразилось всё: страх, вина, жертвенность. Всё, чего никто из них не мог вслух назвать.

Эдвард знал свою задачу. Ему всё равно нужно было ехать — его перевели в тыл. Скорая помощь была прикрытием. Если он высадит Изару где-то по дороге — формально приказ не нарушен. Форма сохранена, смысл — искажен.

И всё же... Он знал, что это преступление. Такое, которое сжигает совесть изнутри.

— Буду считать, что долг уплачен. Но не для тебя, герцог, — с горькой усмешкой бросил Эдвард, нарушив молчание.

Руан медленно повернулся к нему.

— Что ты имеешь в виду?

Эдвард всмотрелся в лицо кузена и впервые за долгое время заметил — растерянность. Её было немного, но она была настоящей. Это почти доставило ему удовольствие.

— Когда-то я подшутил над мисс Дэйли, и это закончилось травмой. Я был молод, глуп и жесток. Теперь я делаю это ради неё. Это — искупление.

Наступила долгая пауза. Потом Руан, всё ещё глядя в окно, произнёс:

— Ты собираешься делать предложение Маэле?

Эдвард моргнул, опешив.

— Как ты узнал?

Руан только улыбнулся краем губ, но в улыбке было что-то тихое и уставшее.

— Я не помню, когда именно это понял. Просто однажды соединил всё воедино. Я видел, как вы смотрите друг на друга. Это было слишком очевидно... Я просто не хотел этого видеть.

— То есть ты знал об этом ещё до помолвки? — с упрёком спросил Эдвард.

— Да.

— Но всё равно решил жениться?

— Я согласился... из чувства долга.

Слова были острыми, будто нож. Эдвард сжал кулаки, чтобы не выдать раздражения. Это было так похоже на Руана — сдержанность, логика, стратегический брак. Он знал, что для того, кого называли герцогом Фолькнером, чувства — это слабость, которую нужно прятать, как рану.

— Я тогда был неудачником, — с кривой усмешкой пробормотал Эдвард. — Ты видел в ней бизнес-партнёра, я — живую душу.

Они могли бы подойти друг другу, — пронеслось у него в голове. — Если бы не были ослеплены гордостью и жадностью. Если бы умели видеть не только выгоду...

Но Руан любил. Изару. Не смотря ни на что.

И, возможно, именно поэтому отпустил её.

— Я передумал. Никогда тебя не прощу, Руан, — сказал Эдвард с внезапной решимостью.

— Делай, что хочешь, — спокойно отозвался герцог, и снова отвёл взгляд.

И тут — раздался грохот. Глухой, но глубокий, будто сам воздух содрогнулся.

Руан вскочил на ноги, подбежал к окну и резко распахнул шторы. Второй взрыв потряс стены.

— Воздушный налёт! — закричал кто-то внизу. — Поднять тревогу!

Секунду спустя завыли сирены, и спокойствие, царившее в казармах, превратилось в хаос. Люди бегали по коридорам, приказы перекрывали друг друга, и тревога звучала в каждом крике, каждом шаге.

— Проклятье, Руан! — крикнул Эдвард, схватившись за край стола, когда земля под ногами снова содрогнулась.

— Беги к Адрису! Сейчас же! — рявкнул Руан. Он знал: времени больше нет. Любая задержка могла стоить жизни. Им нужно было выбраться, пока город не превратился в пепел.

— А ты?! Если я пойду передавать ему сообщение, то не успею добраться до них!

Руан ничего не ответил. Он просто метнулся к двери и исчез, растворившись в грохоте и дыму.

— Руан! — крикнул Эдвард ему вслед. Но его голос уже утонул в звуках сирен и паники. Всё поглощал огонь и сталь.

Руан бежал по улицам, не оглядываясь. Прямо в ад, сквозь огненный шторм. Он знал только одно: Изара должна быть спасена.

И даже если за это придётся заплатить собой — он не остановится.

***

Звук, к которому она так и не привыкла, вновь разорвал воздух — слишком громкий, слишком острый, как лезвие, разрезающее живое. Он ворвался в уши и распластался в черепе, будто кто-то бил в железный барабан прямо внутри её головы. Изара вскрикнула и зажала уши ладонями, тщетно пытаясь оградить себя от этого нестерпимого гула.

Как только упала первая бомба, она выронила сумку, словно пальцы внезапно одеревенели. Инстинктивно бросилась под стол, вжавшись в угол, свернувшись, будто могла стать меньше, невидимее.Подвал... мне нужно в подвал!Мысль жгла, как лихорадка. Глаза метались по комнате, выискивая выход, путь к спасению. Где-то совсем рядом — всего лишь в нескольких кварталах — был тот самый подвал на городской площади, где они с отцом прятались прежде.Там она чувствовала себя в безопасности. Там отец держал её за руку.

Но сейчас он мёртв.

И каждый новый взрыв — это напоминание.

Бах!

Ещё один удар — и Изара закричала. Отчаянно, бессвязно, зовя:— Папа! Папа!Но голос его не отзывался. Только эхом откликались её собственные вопли. Она вспоминала, как он лежал — перевязанный, неподвижный, с бледными губами и полузакрытыми глазами. Голос доктора снова звучал в голове: Он умирает...

Она не могла сдвинуться. Парализована воспоминанием, страхом, одиночеством.Но если она не двинется — умрёт.

Взрыв прогремел совсем рядом. Окна разлетелись, и острые осколки стекла засверкали, как капли льда, прежде чем осыпаться на пол. Изара закричала вновь, срывая голос.

За разбитыми оконными рамами улица горела — дом напротив, уже был охвачен пламенем. Пламя жило своей жизнью: оно танцевало, выло, жрало всё, до чего могло дотянуться.

Изара раскачивалась взад-вперёд, обхватив живот:— Тсс... с нами всё будет хорошо. Всё будет хорошо, слышишь? — бормотала она, не зная, обращается ли к себе или к малышу внутри.Я не позволю тебе умереть. Только дыши. Пожалуйста, дыши...

Сажа уже проникала в квартиру. Дым — густой, тягучий — начал окутывать мебель и стены. Её лёгкие сжались. Она задыхалась.

Она попыталась встать — но ноги дрожали. Паника возвращалась с новой волной.Где Адрис? Где Аллен Шэцле? Где кто-нибудь?!

А если они меня бросили?Стены задрожали вместе с её мыслями.

И тогда он вернулся в её голову.

Руан Фолькнер.

Он всегда приходил. Хотела она того или нет — он находил её. Он врывался в её жизнь, в её мысли, в её тело, в её судьбу. Как проклятие, как спасение.

Конечно, он придёт. Он всегда приходил. Он был здесь ради меня.

И тогда, сквозь звон в ушах, сквозь рев огня и грохот войны, она услышала:

— Привет, Изара.

Это был не звук — это было наваждение. Но оно согрело её сильнее огня.И тут же холод. Страх.Слишком много чувств.Любовь и ненависть, страсть и отвращение. Он всегда был для неё этим — страшным, красивым мальчиком, который однажды наставил на неё пистолет и раздавил её золотые мечты.

Она медленно выползла из-под стола, дрожа. Подобрала сумку и обняла её, словно это могла быть его грудь. Слёзы жгли глаза, но она ещё держалась.Мне надо идти. Надо выбираться. Только не заплачь. Не здесь.

Изара шагнула в коридор, держась за стены — всё вокруг вибрировало, всё шаталось.И вдруг — внезапно, будто с другой жизни — в голову пришёл образ: десерт, который он ей приносил. Вкусный, сладкий. Безмятежный.Зачем я бросила его?..

В его объятиях она могла плакать. Могла быть слабой.Да, он причинял ей боль. Он заставлял делать то, чего она не хотела.Но его руки были теплыми.Его запах — родным.Он обнимал её, когда она уже не могла держаться.

Изара вспомнила, как он вытирал её слёзы — не спеша, бережно. Он мог быть нежным.Он был всем.Её тюрьмой. Её спасением.Она помнила, как бежала от него в лес, сквозь тени, и каждый шаг вглубь напоминал: она всё равно обернётся. И оборачивалась.

Может, это всё сон?..Я проснусь — и окажусь в его объятиях.

Она добралась до двери спальни, захлопнула её, прижалась к ней спиной. Сердце стучало в груди, как молот. И вдруг — через всё, сквозь всё — прорезался голос:

— Изара!

Она замерла.

Он был здесь.

Он пришёл.

— Я здесь! — закричала она, изо всех сил, — Я здесь! Руан!

Дверь взорвалась — свет, пыль, шум.Но в этом хаосе, в этом гуле, среди слёз и обломков она увидела фигуру.

Он.

Она заплакала.

Он пришёл.