Любовь как яд

Изара будто невольно стала мостом между двумя мужчинами, каждый из которых заботился о ней по-своему. Между Адрисом и Руаном установилась странная, молчаливая договорённость — рутина, возникшая не из слов, а из действия и тишины.Когда Изара была в сознании, рядом с ней сидел Адрис: осторожный, ласковый, терпеливый. Он держал её за руку, кормил с ложки, вытирал пот со лба и шептал ей утешительные слова, будто стараясь удержать её в этом мире своим присутствием.Когда же она погружалась в жаркий, тревожный сон — приходил Руан. Он не говорил. Не трогал её без нужды. Просто сидел рядом, глядя, как она спит, иногда сжимая её прохладные пальцы в своей сильной руке, будто прощаясь с чем-то, что ускользало.

После дней, полных лихорадочного жара, наконец пришло облегчение. Температура начала спадать, и хирург с облегчением убедился, что это не пневмония — худший сценарий для беременной женщины. Он знал, что если она умрёт, майор Фолькнер не станет прощать. Ему не нужен был виновник — ему нужен был результат.— Всё, что остаётся теперь, — осторожно проговорил он, стоя у изножья кровати, — это позволить ей восстановиться. И для этого её покой... и эмоциональный комфорт... имеют решающее значение.Он бросил взгляд на Руана, который сидел, сжав ладонь спящей женщины.— Прошу вас... воздержитесь от всего, что может потревожить её. Ни резких слов, ни давления. Никакой грубости.Хирург проглотил сухой ком в горле, прекрасно понимая, что может нарваться на гнев. Но всё же сказал то, что должен был.

Руан молчал. Лишь через несколько секунд он медленно поднялся на ноги, и вся комната замерла. Он не произнёс ни слова, лишь отпустил хрупкую ладонь Изары и отошёл.В этот момент дверь открылась, и вошёл Адрис с подносом еды. Их взгляды встретились — майор и сын финансиста.Хирург чувствовал, как в воздухе что-то натягивается, как тугая струна. Слухи, что герцог Фолькнер украл женщину у сына финансиста Картера, больше не казались пустыми словами. Они были — почти подтверждены этой сценой.К счастью, напряжение не переросло в взрыв. Руан кивнул и отступил. Адрис, не сказав ни слова, занял его место у кровати.

Прошло немного времени, и Изара, словно сквозь толщу воды, открыла глаза.— Адрис... — на её губах появилась усталая, но настоящая улыбка.— Ты принёс... теорию? — прошептала она, путая реальность с бредом.Адрис не смог сдержать дрожащей улыбки и мягко вытер пот с её лба.— Конечно принёс. Разве мог я забыть? — ответил он, глядя на неё с нежностью, — Значит ли это, что я заслужил ужин? — пошутил он.— Пока нет. — её голос стал тревожным, взгляд — настороженным. Она осмотрелась. — Ты не хочешь ужинать, Изара?Она долго молчала, потом прошептала, будто это была истина, отлитая в бронзе:— Папа... ещё не пришёл.

Эти слова словно ударили в грудь. Адрису пришлось сглотнуть, чтобы не задохнуться. Глаза предательски защипало.— Дядя Лука... сказал мне, что немного задержится, — выдавил он и поспешно вытер слёзы, чтобы она не заметила.Солнечный свет, пробивавшийся сквозь шторы, ложился на её лицо, словно пытаясь разбудить её из долгого кошмара.

А Руан, стоя в тени у стены, не сводил с неё взгляда.Посмотри, как она улыбается ему... как верит каждому его слову, даже в бреду.Всё в этой сцене было тёплым и настоящим. Адрис осторожно кормил её, остужая каждую ложку, а она смотрела на него с доверием — тем, которое Руан утратил, даже не успев получить.

Он ещё немного постоял, наблюдая, а затем развернулся и вышел.Когда он оказался в коридоре, солнечный свет обрушился на него — слишком яркий, слишком живой.Губы Руана дрогнули в горькой усмешке.

***

Руан не возвращался в свою комнату до глубокой ночи. Весь день он держался в стороне, выжидая, наблюдая, не приближаясь к ней, пока рядом был Адрис. Лишь когда тот наконец вышел из спальни — только тогда, когда убедился, что Изара крепко уснула, — Руан позволил себе войти.

Лихорадка отступала медленно, но неумолимо. Её дыхание стало мягче, ровнее. И теперь, сидя в кресле у кровати, он мог часами смотреть, как она спит. Лицо Изары было бледным, но спокойным, словно она находилась в каком-то добром сне, далёком от боли и страха.Он не знал, что ей снилось, но был уверен в одном: ему в том сне не было места.

Он не хотел думать. Не хотел вспоминать ни взгляда Адриса, ни слов врача, ни ужаса, что плыл за ним по пятам. Всё это было как дым — удушающе близко. И потому он ушёл в ванную, пытаясь смыть с себя хотя бы малую часть этого безумия. Он мылся дольше, чем обычно, механически, как будто вода могла очистить не только тело, но и то, что гнило внутри него.

Когда он вернулся, Изара уже не спала. Она лежала тихо, уставившись в потолок с той детской отрешённостью, которая способна ранить больше, чем крик.Он остановился на мгновение, разрываясь между желанием уйти и потребностью быть рядом. Но шаги всё же повели его к ней.

Услышав приближение, она повернула голову. Её взгляд сначала был рассеянным — как будто она не сразу поняла, кто перед ней, — но затем, в одно мучительное мгновение, в её глазах зажглось узнавание... и страх. Лицо её исказилось от ужаса, словно перед ней возник призрак.

— Нет... пожалуйста... не делайте этого... — прошептала она едва слышно, с мольбой, которая царапала воздух.

Руан продолжал идти, неотвратимо, как ночь. Она сжалась под одеялом, пытаясь спрятаться в нём, словно в броне, но это была лишь тряпка — не защита.

Он молча откинул покрывало и начал раздевать её. Она задыхалась, бормотала слабые протесты, жалобно дергалась, но была слишком слаба. Она толкала его, как могла, слабыми руками, а потом просто прикрыла лицо, не в силах больше бороться.

Он не торопился. Каждое его движение было почти ритуальным — не насильственным, но и не заботливым. Он вытирал её тело влажным полотенцем: грудь, плечи, руки, колени, ступни — как солдат чистит оружие, уставший, но методичный.Он мог бы позвать медсестру. Женщину. Любого, кто сделал бы это вместо него. Но мысль о том, что кто-то другой прикоснётся к ней, пусть даже с заботой, вызывала у него неконтролируемую ярость.Неважно — мужчина или женщина. Никто, кроме него, не должен был видеть её такой. Никто не имел права быть рядом, когда она столь беззащитна.

Когда он добрался до её живота, её тело невольно напряглось.Руан замер. Под его ладонью, под тонкой кожей — жила жизнь. Жизнь, которую он не хотел. Жизнь, которую он не выбирал. Жизнь, которую она защищала, даже когда боялась за себя.

Он ждал, что болезнь убьёт ребёнка. Это было бы облегчением. Но он чувствовал: этот ребёнок упрям, как он сам. Он держался. Рос. Жил.И вдруг, совершенно неожиданно, Руан почувствовал что-то уродливое — горькое, жгучее, как кислота. Зависть. Кровную, иррациональную зависть... к своему собственному ребёнку.

Изара могла бросить его. Могла забыть, убежать, ненавидеть. Но этого ребёнка она не оставляла. Ради него она готова была умирать. А он? Он, отец, чувствовал к нему ненависть. Потому что этот ребёнок победил его.

Не Адрис, не Лука... Этот. Он — настоящий враг. Он отнял у меня её сердце. А я... остался ни с чем.

Где-то глубоко внутри закрутилась мысль — тихая, как яд. А что, если избавиться от всего? От всех, кого она любит. Что тогда останется?Он знал: если отнять у неё всё — она останется только с ним. Может быть, тогда она научится его любить.И всё же... он знал, что это безумие. Он понимал, что его любовь убьёт Изару. Но он не знал другого способа. Он не умел иначе.

Когда он закончил, руки у него дрожали. Он натянул на неё чистую пижаму, убрал полотенце, успокоил дыхание.

Он посмотрел ей в лицо — и увидел, как она закрывает глаза, поспешно, почти облегчённо, лишь бы избежать его взгляда.— Спи, — прошептал он и едва коснулся её рыжих волос.

Она кивнула. Так, как кивают не из согласия, а чтобы всё поскорее закончилось. Она боялась его. Презирала. Он знал это. Но остался.

И сидел рядом.Потому что не мог иначе. Потому что в этом проклятом сне он был лишь тенью. А здесь — хоть и чудовищем, но живым.

Он смотрел, как она медленно засыпает, и в этой тишине чувствовал, как сильно её любит. И как безнадёжно болен этой любовью.

***

Когда Изара проснулась, первое, что она ощутила — это тепло. Тепло человеческого тела, надёжно укутывающее её в кольцо крепких, будто защитных объятий. Она медленно пришла в себя, её сознание, ещё затуманенное остатками лихорадки, улавливало едва уловимые детали: приглушённый свет рассвета, пробивающийся сквозь тонкие шторы, лёгкий запах его кожи, мягкий шелест дыхания возле уха. Руан всё ещё держал её в своих руках — надёжно, почти нежно, словно большее чудо он уже не способен был удержать.

Она лежала, глядя на потолок, пока воспоминания возвращались, как неясные сны, один за другим. Просьба выйти на улицу... Острый, режущий взгляд Руана... Страх, пронзивший её, когда она поняла, что даже болезнь не освобождает её от него. Эти обрывки несли в себе тревогу, но в данный миг рядом с ним было так спокойно, что это казалось почти издевательским контрастом.

Изара осторожно повернула голову. Он лежал рядом, спиной к окну, и его лицо озарял тёплый свет. Его глаза уже были открыты — он смотрел на неё, словно ждал этого пробуждения. Руан медленно погладил её по спине, его пальцы двигались так нежно, будто касались лепестков, а не живой плоти.

— Изара... — прошептал он. Так, словно её имя было молитвой, песней, спасением.Она невольно задержала дыхание. Он произнёс это снова, тише, будто боялся вспугнуть момент. — Изара...

Сердце предательски сжалось в груди. Почему его голос звучал так мягко, так невыносимо искренне? Ей хотелось отвернуться, но и не хотелось. Что-то в нём останавливало.

— С твоим ребёнком всё хорошо. — Его рука легла на её живот, как бы защищая. — Я рад. Он жив. Он держится.

Она почувствовала, как внутри что-то дрогнуло — не ребёнок, нет. Надежда. Тонкая, болезненная, как оголённый нерв. Он радуется...Но следующая фраза стерла тепло с её лица, как ледяной ветер.

— Но я чувствую себя злым, — выдохнул он, обнимая крепче.

Изара вздрогнула. Её сердце резко забилось. Руан смотрел ей прямо в глаза, его голос был тихим, но в нём звенела искренность, и от этой искренности становилось страшно.

— Ты держишь меня на расстоянии, словно я чума. Отдаёшь всё тепло ему... и ничего — мне. А я не могу... не могу этого вынести.

Он говорил с болью, с трещиной в голосе, но за этой болью скрывалось что-то безумное. Глубокое, тёмное, необратимое.

— Он мне нужен. Он часть тебя. — Он зарычал почти с отчаянием. — Но я его ненавижу, Изара. Ненавижу, потому что ты его любишь.

Она отстранилась, насколько позволяли объятия. Её глаза расширились, она смотрела на него, будто не узнавая. Неужели это правда? Неужели он способен...Нет, это просто остатки жара, бред. Плод боли.

— Я знаю, что не должен, — прошептал он, проведя рукой по её щеке, — но я всё равно запру тебя. Пока ты носишь его — ты будешь со мной.

Слова обволакивали, как шелк... или как паутина. Его пальцы ласкали её лицо с почти благоговейной нежностью, а глаза — тёмные, как штормовые воды — были полны любви, безумной и страшной.

— Я готов на всё, чтобы ты осталась. На всё, даже на самое чудовищное.Он улыбнулся. Горько, пронзительно.

— Потому что ты довела меня до этого. Своей красотой. Своей правдой. Ты сделала меня таким. Я пытался бороться, но теперь... я стал тем, кем ты сделала меня. Монстром.

И всё же — он целовал её волосы. Всё ещё держал её, словно что-то драгоценное.

— Но даже монстры любят. И я люблю тебя. Я так сильно люблю тебя, что это сжигает меня изнутри.

Изара не отвечала. Она не могла. Она чувствовала, как в её животе двигается ребёнок, будто тоже слышал голос отца и откликался. Это было страшно... и красиво.

— И всё же, — продолжил Руан, — я счастлив, потому что ты здесь. Потому что ты всё ещё рядом. Даже если ненавидишь меня — ты со мной.Он закрыл глаза, его голос стал почти неразличимым. — Я всегда буду твоим чудовищем, Изара. Но если ты не примешь меня... я отпущу.

Он замер. Потом чуть отстранился, как будто хотел в последний раз запомнить её черты.— Выздоравливай... и уходи. Уходи от меня.Он выдохнул смех — короткий, безрадостный.— Какой же я идиот. Отдаю тебя сам. Но я знаю — если останешься, я тебя уничтожу. А я... я не вынесу твоей смерти, даже если сам стану её причиной.

Он провёл пальцами по её щеке, как по хрупкому фарфору, в котором вот-вот появится трещина.

— Уходи, моя королева. Пока я не передумал. Пока эта тьма не поглотила нас обоих.

Он наклонился и поцеловал её в лоб, медленно, со всей нежностью мира.

Уходи... убегай, пока моя любовь не убила тебя.

Изара чувствовала, как внутри — под рукой Руана — шевелится их ребёнок. Жизнь. Свет. Будущее.А он — её мрак.Он любил её с такой силой, что это было равносильно смерти.И всё же, в этот момент, в этом поцелуе, в этом прощании... он был прекрасен.

Но какой печалью она отплатила ему за эту любовь.И какой любовью он платил за её страх.