Между жизнью и смертью

— На данный момент мы, увы, бессильны, майор, — с натянутым выражением на лице проговорил хирург. Он выглядел усталым, измотанным многодневным напряжением и давлением. Каждый день приходилось повторять одно и то же: ничего нового, никаких сдвигов, никакой надежды. А в глазах Фолькнера с каждым разом становилось всё меньше терпения, всё больше холода, будто в нём что-то медленно замерзало насмерть.

— Почему? — Руан задал вопрос тем же ровным тоном, который пугал больше крика.

— Как вы знаете, пациентка беременна. Мы не можем использовать препараты, которые обычно применяются при тяжёлой лихорадке. Есть риск... ребёнок может не выжить.

Хирург замолчал, надеясь, что его объяснение достаточно ясно. Но Руан, не отводя взгляда, тихо произнёс:

— Я спрашиваю не о ребёнке. Я спрашиваю о Изаре.

Это было впервые. Он никогда прежде не произносил её имя вслух в их разговорах. И в этих словах чувствовалась не привычная военная жёсткость, а что-то иное — искривлённое, изломанное чувство. Словно он только сейчас позволил себе признать, кто для него на самом деле умирает в этой постели.

Хирург опешил, подбирая ответ, но прежде чем успел сказать хоть слово, дверь открылась, и в комнату стремительно вошёл Адрис Картер. Он замер, как только увидел Руана, и в его взгляде вспыхнуло нечто почти звериное.

Руан же, наоборот, смотрел на него с ледяным спокойствием.

Их первая встреча здесь закончилась жестокой схваткой. Адрис, увидев Изару, без сознания и бледную, сжав кулаки, бросился на Руана как на палача. Это была не драка — это была расправа. Адрис кричал, обвинял, ударял без пощады, готовый умереть и забрать с собой этого человека, если понадобится.

А Руан не сопротивлялся. Он отбивал удары, не нанося ответных, повторяя одно и то же:

— Спаси её.

Тогда Адрису казалось, что это — верх цинизма. Что может быть подлее: после всего, что Руан сделал с Изарой, требовать её спасения?

Но именно эти слова и остановили Адриса. Не как приказ, а как отчаянная просьба — и не к врачу, а к единственному человеку, кто ещё может вернуть её к жизни. Он бы и без приказа сделал всё возможное. Потому что речь шла об Изаре. Потому что это была она.

Но все усилия оказались тщетными. Её состояние не улучшалось. Лишь изредка она открывала глаза, тихо звала отца или Адриса, будто вернулась в те далёкие, светлые годы, когда всё ещё было возможно.

— Я говорю не о ребёнке, я говорю об Изаре, доктор, — Руан снова заговорил, медленно, с нажимом, словно вбивая гвоздь. — Я хочу, чтобы вы думали только о ней. Придумайте способ спасти её.

— Но... — хирург запнулся. — Мы не можем рассматривать мать и дитя по отдельности. Их жизни связаны. Если...

— Дайте ей лекарство, — перебил Руан. Его голос стал твёрдым, как сталь. Хирург нервно оглянулся на Адриса, который в этот момент шагнул вперёд.

— Её беременность уже перешла во второй триместр. Это не просто риск — это почти гарантия выкидыша, если мы применим сильные препараты.

— И что? — Руан нахмурился, его взгляд метнулся к безжизненной фигуре на постели. — Принесите лекарство, Картер.

— Вы предлагаете убить ребёнка?

— Мне всё равно, что случится с ребёнком.

— Как вы смеете?! — взорвался Адрис, голос его дрожал от гнева. — Как вы можете так говорить? А Изара? Вы вообще подумали, что она почувствует, если...

— Спаси её, — снова произнёс Руан, глухо, как будто это была последняя нить, на которой держалась его душа. — Спаси Изару.

Он говорил искренне. Беспощадно. Он знал: если ребёнок умрёт — он больше не сможет удержать её рядом. Все пути к ней будут окончательно отрезаны. Это и держало его в раздумьях до последнего. Но теперь, когда сама она умирала на его глазах, мысль о ребёнке теряла всякий смысл.

Жизнь без неё была адом. Но безжизненная Изара — это не ад. Это пустота. Он мог смириться с адом. С пустотой — нет.

— Вы хоть на секунду подумали, что она скажет, если узнает, что вы убили её ребёнка, чтобы «спасти» её? — Адрис смотрел на Руана как на безумца.

Из угла комнаты поднялся Эдвард. До этого он молчал, словно наблюдая со стороны, но теперь вмешался, голосом, полным властной аристократической сдержанности:

— Он прав, Руан. Ты не можешь принимать такое решение, не подумав о последствиях. Сейчас война. Если ребёнок твой — и если это мальчик — он станет наследником. Единственным. Дом Фолькнеров должен продолжиться.

Это звучало не как забота. Это было — политическое заявление. Расчёт. Рациональность.

В империи такие вещи важнее любви. Важнее боли. Важнее самой жизни.

— Подумай, — твёрдо добавил Эдвард. — Подумай, как глава рода.

Но Руан молча повернулся к хирургу. Его лицо было бледным и почти мёртвым. Только губы чуть дрогнули.

— Идите за лекарством, — тихо сказал он. — Спасите Изару.

Это были единственные слова, которые он мог произнести. И единственные, в которых осталась ещё хоть капля тепла. Всё остальное — умерло.

***

Моя мечта сбылась!

Как бы неправдоподобно это ни звучало, сердце Изары запело от радости. Та, заветная мечта, которую она годами прятала в глубине души, тихо и незаметно стала частью её реальности.

Стояло начало лета — то самое волшебное время, когда леса вокруг Равенскрофта наполнялись живой, сочной зеленью, точно сошедшей со страниц сказки. Листва переливалась оттенками нефрита, а воздух был свежим, чуть влажным и пахнущим травами. Всё вокруг дышало покоем.

Изара с ветерком ехала на своём старом велосипеде по знакомой тропинке, ведущей к хижине. Колёса поскрипывали, но не мешали её восторгу. На ней была бордовая летний форма школы искусств — лёгкое платье с короткими рукавами, которое, подхватываемое тёплым ветерком, чуть развевалось, точно цветочный лепесток. Её рыжие волосы выскальзывали из-под панамы, а на щеках расцветал румянец — не от стыда или тревоги, а от счастья.

Она спрыгнула с велосипеда перед старым сараем и, не теряя ни секунды, бросилась в хижину. Через минуту она уже снова была на улице — в лёгком домашнем платье, с соломенной шляпой на голове и большой плетёной корзиной в руках. Её шаг был быстрым и уверенным — в нём чувствовалась молодость и смысл, словно само лето звало её за собой.

Сегодня должен был приехать Адрис. Они собирались вместе заниматься. Но до его приезда у неё была цель: собрать как можно больше малины. Изара мечтала сварить малиновое варенье — не только потому, что оно напоминало ей детство, но и потому, что, продав его на местном рынке, она сможет позволить себе новую гуашь.

Лето, в котором ей исполнилось восемнадцать, казалось ей подарком судьбы. Простые вещи — аромат леса, тепло солнца на плечах, шелест листьев — были бесценны. Каждая секунда, каждый звук — как драгоценный камень, вставленный в ожерелье жизни.

Она напевала себе под нос старую песенку, перекладывая ягоды в корзину, и то и дело размышляла о бытовом:

Что приготовить сегодня? Папе нравится жареная курочка... Надо было попросить его поймать одну с утра. А Адрису? Может, овощной суп...

Скоро она оказалась у реки. Вода тихо струилась по гладким камням, и лёгкий ветерок донёс до неё влажный, сладковатый запах. Он приятно охладил её лоб, покрытый капельками пота. Изара глубоко вдохнула, закрыв глаза.

Теперь каждый день будет таким, — подумала она с бьющимся от восторга сердцем. — Теперь, когда моя мечта сбылась, я смогу жить вот так — вечно. Простая радость. Простая жизнь. Это и есть счастье.

И вдруг — звук. Детский плач. Чуждый, резкий и абсолютно неуместный в этой тихой, безмятежной картине. Он будто разрезал пространство пополам.

Изара замерла.

Это не могло быть правдой. Здесь не жило детей. И всё же... звук был слишком отчётлив, чтобы его можно было списать на воображение.

Она поставила корзину на землю, сердце учащённо застучало. Неуверенно пошла туда, откуда доносился плач. Лес, секунду назад такой ласковый, вдруг стал незнакомым и напряжённым. Листва перестала шуметь, птицы замолкли, и ей показалось, что даже солнце спряталось за тучку.

И вот, между деревьями, она увидела ребенка. Крохотного, лет четырёх. Ребёнок шёл вдоль реки, рыдая навзрыд, и был совершенно один.

Изара невольно отступила. В голове звенело:Я не знаю, кто ты...

Сердце заколотилось сильнее. Она покачала головой, пытаясь прийти в себя.Мне нужно возвращаться в хижину. Папа скоро вернётся. Я должна приготовить ужин. Нас трое. Папа, я, Адрис... Но... кто он? Почему плачет?

В груди стало тесно. Она чувствовала, что сама вот-вот заплачет, не понимая почему. Мир вдруг пошатнулся. То, что секунду назад казалось твёрдым и реальным, стало зыбким, как туман над рекой.

Плач усиливался. Он становился громче, всё ближе, пока не заполнил собой весь лес. Уши звенели, а сердце сжималось от тревоги.

Что мне делать?..

Она прикусила губу, пытаясь удержаться на грани. Но голос ребёнка уже заглушил всё.

И тогда — тишина.

Изара открыла глаза.

Её зрение, поначалу затуманенное жаром, было словно покрыто тонкой пеленой — всё расплывалось, смазывалось, колыхалось, как в зыбком сне. Но постепенно туман начал рассеиваться, и в мутном свете она различила пару глаз — холодных, пронизывающе голубых. Они смотрели прямо на неё, близко, безжалостно ясно.

Руан.

Она узнала его не столько по лицу, сколько по взгляду: спокойному, упрямому, тяжёлому, как плита. В его руках — сильных, цепких, — она почувствовала своё лицо: он держал её за подбородок, заставляя открыть рот.

Мгновение спустя что-то прохладное и твёрдое скользнуло по её потрескавшимся губам. Стекло. Бутылочка. Лекарство.

И тогда всё оборвалось.

Комната взорвалась её криком — резким, животным, отчаянным.

Изара закричала так, будто этим криком могла разрушить саму ткань реальности. Казалось невозможным, что всего мгновение назад она лежала без движения, точно кукла, забытая на кровати.

— Изара! — вскрикнул Адрис, рванувшись вперёд. Эдвард и хирург изо всех сил удерживали его.

Вся комната, будто затопленная молчаливым ужасом, сотрясалась от её крика. Только один человек оставался спокойным. Только Руан.

Словно укрощая не дитя, а сломанное, дикое существо, он удерживал её и вновь подносил бутылку к её губам.— Всё хорошо. Всё скоро наладится, — произнёс он мягко, почти ласково, как будто утешал плачущего младенца.

Но она взорвалась с новой силой — закричала, забилась, словно её вели на бойню.— Перестаньте! Уходите! Не делайте этого!

— Не упрямься, Изара.

— Мой малыш! Моя семья! Как вы посмели убить часть моей семьи?!

Он нахмурился. Не от злости — от раздражения, оттого, что её боль мешала плану. Он не ожидал, что она станет вот так — живая, орущая, отчаянная.

— Отпустите меня, или тогда тоже умрёте. — голос её хрипел, но в нём была сила, неистовая, непредсказуемая.

Её руки, ослабевшие от лихорадки, царапали его, кусали, хватали за манжеты — всё тщетно. Он не отстранялся. Ни один мускул не дрогнул.

— Спасите ребёнка... — прохрипела она. И в этом голосе больше не было ярости — только мольба. Она вцепилась в его палец, как в спасительную нить.

Её ладонь была лёгкой, сухой, как лист осенью. Но хватка — отчаянная.

— Я... я солгала вам, — прошептала она с треском в голосе. — Это... это ваш ребёнок. Хорошо?

Слёзы катились по её пылающим щекам, мокрые дорожки оставались на шее. Она больше не прятала правду.

— Я знаю, — ответил он спокойно. Без удивления. Без сомнений. Без вопросов.

Он знал это с самого начала. Знал, и всё равно решил — ребёнок должен умереть. Потому что для него теперь было важно только одно: Изара.

Она смотрела на него в неверии.

— Но это... ваш ребёнок... — произнесла она растерянно. — Он, наверное, будет похож на вас. Знаете, вы ему нравитесь... вы нравитесь нашему малышу... — её голос затихал. Она теряла связь с реальностью, но всё ещё пыталась достучаться до его сердца.

Но он не слышал. Не хотел слышать.

Когда-то он мечтал о ребёнке, чтобы удержать её рядом. Но теперь... теперь малыш стал преградой. Он ненавидел это существо, даже если оно было его собственным сыном или дочерью.

Он поднялся над ней, почти навис, и снова приблизил бутылочку.

— Нет! Прошу! Не убивайте его! Дайте умереть мне! Если он умрёт... если я останусь совсем одна... я не смогу... — она всхлипывала, спотыкаясь на словах, но не отступала. — Пожалуйста. Пожалуйста...

Она была слишком слаба, чтобы даже сомкнуть веки, но её взгляд цеплялся за него, как за последнюю надежду.

Он замер. И вдруг в его голове вспыхнула мысль.

А как же я?

Она говорила, что останется одна. Что умрёт, если потеряет ребёнка. Но... разве он — не рядом? Разве он — не кто-то? Или она действительно считает, что без малыша у неё больше никого нет?

Его лицо потемнело, губы сжались. Он сжал её лицо сильнее, и в этот момент бутылочка выскользнула из его пальцев, ударилась об пол и разлетелась вдребезги.

Он тихо рассмеялся.

— Если ты хочешь спасти ребёнка... тебе нужно жить, — сказал он. — Если ты отдашь свою жизнь ради него, он всё равно умрёт. Потому что я убью его.

Он держал её за лицо, глядя прямо в глаза.— Слушай внимательно, Изара. Ты должна выжить. Это единственный способ его спасти. Понимаешь?

Его пальцы дрожали, сжимая её щёки. И она — еле заметно — кивнула. Один раз. Второй. А потом бессознание вновь обрушилось на неё, как тьма за порогом.

Он не отпускал её. Не мог.— Изара... Изара... — бормотал он, тряся её за плечи, словно пытался вытрясти из неё жизнь.

— Хватит! — рявкнул Эдвард. Он подбежал, оттолкнул Руана и с силой вытащил его прочь.

И в тишине, что повисла вслед за его уходом, осталась лишь она — измождённая, обессиленная, но всё ещё живая.

Те, кто видел это, понимали: если Изара умрёт — он действительно убьёт их ребёнка.