Призыв к спасению

Хирург выглядел растерянным, почти подавленным, когда в очередной раз наклонился над больной. Он ожидал малейшего признака улучшения — хоть крошечного движения в сторону выздоровления, но дни шли, а состояние женщины оставалось прежним. Даже хуже: температура держалась на пугающем уровне, а лицо пациентки всё больше теряло очертания жизни, будто само время отказывалось вести её вперёд.

Он знал, что в обычных случаях мог бы использовать сильные препараты, сбить жар, облегчить воспаление — но теперь, с её беременностью, его руки были связаны. Всё, что он мог предложить, — компрессы и отчаяние. Он отступил от кровати, не скрывая бессилия.

— Когда у неё спадёт температура? — раздался негромкий голос за его спиной.

Хирург вздрогнул. Он знал этот голос. Глубокий, ровный, но с хищным напряжением внутри, как тетива, натянутая до предела. Он обернулся и встретился взглядом с майором Фолькнером.

Хирург сглотнул, почувствовав, как пересохло в горле. Он был свидетелем не одного сражения, но никогда не видел, чтобы страх так ясно читался на лице боевого офицера. Этот человек — воплощение военной выправки, командовавший штурмами и возвращавшийся из ада с ожогами и порохом на лице, — теперь выглядел так, словно стоял на краю утраты, от которой нельзя оправиться.

Правда была горькой: температура, которую взрослый, здоровый человек мог бы перенести, стала смертельной для этой женщины. Её тело, измождённое беременностью и болезнью, било тревогу всеми своими клетками. И хоть он понимал, что майор должен знать, насколько всё плохо, сказать это вслух у него не хватило духу.

— Пока ещё слишком рано говорить, — осторожно вымолвил хирург. — Нам нужно подождать...

— До каких пор? — спросил Фолькнер. Его голос оставался тихим, почти шёпотом, но в этих тихих нотах таилась угроза, не направленная ни на кого, кроме него самого.

С той самой ночи, когда Изара потеряла сознание, он не отходил от её постели ни на шаг. Настоял, чтобы ухаживать за ней лично, вопреки советам, приказам и здравому смыслу. Казалось, он пытался вырвать её из лап болезни силой своей воли.

Он откинул со лба женщины мокрые пряди, приподнял тонкую руку, как будто её вес мог что-то сказать о её шансах. Потом, не поднимая глаз, тихо спросил:

— Если её перевезти в тыл, в госпиталь... там смогут помочь?

Хирург медлил. Каждое его слово теперь могло стать последним гвоздём. Он, наконец, покачал головой:

— В её состоянии она вряд ли переживёт дорогу... даже если доберётся, большинство препаратов противопоказаны при беременности. Мы и здесь не можем дать ей нужного... — Он замолчал, увидев, как лицо майора побелело.

Фолькнер отвернулся. Он не плакал. Он никогда не плакал. Но вся его фигура напряглась, будто он сдерживал невыносимую боль, запершуюся внутри и жгущую изнутри.

Хирург, ощущая свою бесполезность почти физически, выдавил из себя:

— Простите, майор...

Он ушёл, не дожидаясь ответа. И в наступившей тишине снова остались только двое.

Руан опустился на колени возле кровати и взял ладонь Изары в свои руки. Она была горячей, будто огонь горел под кожей. Дыхание — частое, обрывистое, едва различимое. Он снова смочил салфетку и осторожно провёл ею по её вискам, лбу, шее. Каждое движение было исполнено сосредоточенной заботы, словно он мог удержать её на этой стороне жизни, если будет достаточно внимателен.

Иногда она открывала глаза — мутные, блуждающие, не узнающие. Тогда он пытался дать ей пару ложек каши, и, если удавалось, благодарил про себя. Обычно всё заканчивалось рвотой и новой сменой рубашки, простыней, полотенец. Он не жаловался. Он продолжал.

— Всё хорошо, Изара, — шептал он. — Ты поправишься. Обещаю.

Однажды она посмотрела на него расфокусированным, затуманенным взглядом и слабо улыбнулась.

— Папа... — пробормотала она, с трудом ворочая языком. — Можно Адрис придёт сегодня на ужин?..

Имя упало в тишину, как нож.

Руан застыл. Он слышал это имя и раньше — в её рассказах, в письмах, которые случайно перехватывал. Но услышать его сейчас, с такой нежностью, с таким доверием... было почти невыносимо.

Она бредила. В её воспалённом сознании снова жили те дни, когда она была счастлива: дом в Равенскрофте, лес, где пахло елью и костром, старый добряк Лука и мальчик с карими глазами — Адрис Картер.

На её пылающем лице проступила слабая, детская улыбка. И Руан смотрел на неё, как на чужую — как будто вся её жизнь, к которой он не имел доступа, сейчас была ближе к ней, чем он сам.

Она снова провалилась в беспамятство, затаив дыхание. Руан медленно опустил тряпку в таз с чуть тёплой водой. Сжал её так сильно, что костяшки побелели. Он чувствовал, как медленно, неотвратимо разрушается что-то внутри.

В ту ночь она ещё несколько раз звала мать. Отца. Адриса и тётю Люси.

Но его — ни разу.

И всё, что он мог сделать, — это молча сидеть у постели, вытирая ей лоб и шепча имя, которое она больше не слышала.

***

Военный автомобиль с глухим рычанием остановился перед роскошным, но постаревшим отелем на городской площади Грехтенбурга. Эдвард Винтер открыл дверь и вышел, бросив беглый взгляд на здание, где когда-то останавливались дипломаты и богачи, а теперь квартировались офицеры и штабные солдаты. У крыльца сидела группа молодых бойцов — кто-то курил, кто-то смеялся, щурясь на солнце, кто-то лениво жевал яблоко, вытянув ноги прямо на брусчатку. На мгновение это походило на безмятежный день до войны, на беспечную юность. Эдвард поймал себя на том, что улыбается.

— Эдвард Винтер! — окликнул его знакомый голос.

Он обернулся. Навстречу, не скрывая радости, шел офицер — тот самый, с кем они вместе заканчивали академию. Солнечные блики сверкали на его нагрудных пуговицах, а походка оставалась лёгкой, почти мальчишеской.

— Живой, целый и даже без царапин, — сказал Эдвард, обняв его. — Это, пожалуй, единственное настоящее чудо этой войны.

— Ты тоже не похож на человека, которого таскали по окопам, — подмигнул друг. — Твоя форма подозрительно чистая.

— Преимущества тыла. — Эдвард усмехнулся. — Но я здесь не что бы похвастаться. Где Руан?

Они поднялись на второй этаж, где в баре пахло кожей старых кресел, горьким алкоголем и сигарами. Солдаты смеялись у окна, офицеры спорили о политике, официант ссутулился под подносом. Всё это напоминало жизнь, но уже в её искривлённом, военном отражении. Заказав по бокалу, мужчины сели за столик у стены.

— Теперь, когда Грехтенбург пал, мы перегруппируемся и двинемся на запад, — заметил собеседник, будто невзначай. — Кажется, старый император не так уж ошибался: возможно, солдаты действительно вернутся домой к новому году.

Эдвард взял бокал, посмотрел на янтарную жидкость и, почти не глядя, спросил:

— А как Руан?

Собеседник замер. Его пальцы сжали край бокала, и веселье в лице растаяло, как снег на горячем асфальте.

— Ну... — Он замялся, отвёл взгляд. — С ним... всё... сложно.

— Что это значит?

— Он жив, не переживай. Но... он держится на волоске, Эдвард. Все только об этом и говорят. Как будто он больше не человек, а оживший призрак, в котором осталась только одержимость.

Эдвард нахмурился:

— Поясни. Что за чушь?

Офицер отвёл глаза и опрокинул в себя остатки напитка.

— Он держит в одной из комнат беременную женщину из Вильхейма. Говорят, он сам привёз её из оккупированной зоны. Не как пленницу, нет. Он ухаживает за ней... будто одержим. Она тяжело больна. И он не отходит от неё ни на шаг. Всё это... странно. Нездорово.

— Ты врёшь.

— Комната 409. Сходи. Увидишь сам.

Эдвард медленно поднялся, сердце забилось чаще. Его ладони вспотели, когда он поднимался по лестнице, не зная, чего ожидать. Психическое истощение, алкоголь, травма — всё это он видел у других. Но у Руана? У того, кто всегда был твёрже стали?

Он дошёл до нужной двери и постучал. Едва коснулся её, как она отворилась. На пороге стоял хирург — бледный, с чёрными кругами под глазами. Увидев Эдварда, тот едва заметно кивнул, но не успел ничего сказать.

Из комнаты донеслись резкие, искажённые отчаянием крики:

— Открой глаза! Немедленно! Ты слышишь меня?!

Хирург бросился обратно, Эдвард шагнул за ним, и увиденное выжгло ему память.

Руан Фолькнер — некогда безупречно сдержанный аристократ, майор, любимец армии и женщин — стоял в мятой рубашке, с обезумевшими глазами, и тряс за плечи безжизненную фигуру на кровати. Его лицо было бледным, будто из камня, а в глазах пылала жгучая, невыносимая тоска.

— Перестаньте, майор! Ей нужен покой! — закричал хирург, пытаясь остановить его.

— Ты думаешь, что сможешь сбежать от меня, умерев? — прошипел Руан, не слыша никого. — Не смей. Я не позволю тебе!

Эдвард бросился вперёд, пытаясь понять, что происходит. Его взгляд упал на женщину — на её тонкие, обветшалые черты, блестящий лоб от жара. Его дыхание перехватило.

— Это же... Изара?

Он отступил на шаг, будто получил удар.

— Что ты с ней сделал?..

Но Руан, не слыша никого, снова склонился к ней, сжимая её руку в своей:

— Если ты умрёшь, я пойду за тобой. Даже в смерти ты будешь моей, слышишь?

Эдварду показалось, что он смотрит на зверя, загнанного в ловушку, готового перегрызть себе лапу, лишь бы вырваться — или сдохнуть. Тот Руан, которого он знал, исчез. Перед ним стоял человек, раздавленный, обезумевший от страха потерять того, кто, возможно, уже ушёл.

— Открой глаза сейчас же. Пока я не убил твоего драгоценного Адриса Картера. Открой глаза, Изара!

Слова, как кинжалы, вонзались в тишину. А женщина лежала, не шевелясь. Только грудь её с трудом поднималась и опускалась, в борьбе за каждый вдох.

Эдвард больше не мог смотреть. Перед ним разворачивалась трагедия, до которой он не дотягивался ни умом, ни сердцем. Он пришёл повидаться с кузеном — а вместо этого оказался свидетелем разрушения. Разрушения человека. Разрушения любви.

Руан стоял над ней, сжав кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Её крепко зажмуренные глаза он воспринял как осознанный жест — будто она упрямо отказывалась видеть его, будто выбирала смерть как единственное спасение от него. И это сводило его с ума. В груди росло какое-то слепое, звериное отчаяние, будто сама реальность рассыпалась под его руками.

— Нет... — прошептал он, словно надеясь, что слово сможет удержать её в этом мире.

Изара тяжело задышала. Губы её едва шевелились, и в воздухе раздалось слабое, едва различимое:

— Папа...

Это слово поразило Руана, как удар. Его губы приоткрылись, но он не мог вымолвить ни звука. Сердце сжалось. Он медленно опустился на край кровати, чувствуя, как дрожат колени.

Изара продолжала звать отца, улыбаясь — мягко, будто видела его перед собой. Будто он пришёл за ней, чтобы увести домой. Будто она уже не здесь, с Руаном, а в другом, тёплом, безопасном мире, где не существует боли и страха.

Потом её веки дрогнули и закрылись. Она снова погрузилась в беспамятство.

Комната словно задохнулась в тишине. Хотя за окнами был полдень, свет будто не достигал этой комнаты. Всё вокруг Руана было поглощено вязкой, холодной темнотой. Он поднял взгляд и медленно, безучастно обвёл взглядом стены — и впервые с болезненной ясностью понял, как страшно одинок.

Мелькнула абсурдная мысль: А если лесник... если отец действительно пришёл за ней? Увёл её туда, куда Руан не может последовать?

Он мотнул головой, отгоняя наваждение. Но страх остался — липкий, первобытный. Он боялся, что теряет её не только физически, но и душевно — что даже сейчас, на пороге смерти, она уходит не к нему, а от него.

— Изара... — прохрипел он, наклоняясь к ней. Дрожащей рукой он коснулся её щеки — горящей, как уголь, от жара. — Изара, прошу тебя... не бросай меня...

Он провёл пальцами по её губам — сухим, треснутым от жажды. И вдруг увидел, как уголки её рта слегка приподнялись. Снова тот же шёпот:

— Папа...

Он замер, склонившись над ней. Её лицо — бледное, измученное — вдруг осветилось такой светлой, детской радостью, будто она действительно вновь оказалась в объятиях отца. Потом она прошептала:

— Адрис...

И Руан почувствовал, как его сердце осыпается осколками.

Она улыбалась. Несмотря на жар, на смерть, на боль — она улыбалась, вспоминая другого мужчину. Того, кого любила.

Он смотрел на неё — и не мог не видеть девочку с ясными глазами, которая когда-то бегала по дорожкам Равенскрофта, босиком, беззаботно. Он похитил её, пытаясь удержать, сделать своей. Но она никогда не была его. Ни телом, ни душой.

И, может быть, сейчас он её убил.

Он с усилием втянул воздух сквозь зубы, как будто сам задыхался. На секунду ему показалось, что время застыло.

— Руан...

Тёплая, осторожная ладонь легла ему на плечо. Он вздрогнул и повернул голову. Эдвард стоял рядом — бледный, потрясённый. Их взгляды встретились. И Руан увидел в глазах кузена отражение собственной вины.

Он не сказал ни слова. Лишь отвернулся, снова опустившись к Изаре. Его рука дрожала, когда он провёл пальцами по её мокрым волосам, по раскрасневшейся щеке, по тонкой шее — будто пытаясь запомнить каждую черту, убедиться, что она ещё здесь.

Потом, хриплым, глухим голосом он произнёс:

— Приведите Картера. Немедленно.

Это уже не был приказ герцога. Это была мольба.

***

— Адрис Картер!

Голос, пронёсшийся сквозь каменные коридоры тюрьмы, был резким, настойчивым, как выстрел. Адрис поднял голову. Он сидел, опершись о холодную стену, с усталыми глазами, потемневшими от бессонницы и глухой злости. Его пальцы машинально сжимали кромку армейского одеяла, будто это могло за что-то удержать в этом мире.

По коридору быстро шагал офицер военной полиции — тот самый, что безжалостно бросил его за решётку, не слушая объяснений.

— Ты должен выйти. Немедленно, рядовой Картер.

Голос прозвучал безапелляционно, но Адрис не пошевелился.

— Я думал, у меня ещё пара дней до конца срока, — сухо бросил он, не глядя на того, кто пришёл за ним.

— Заткнись и поднимайся.Офицер резко открыл дверь камеры и шагнул внутрь. — У тебя новое задание. Это заменит остаток твоего заключения.

— Задание? — Адрис прищурился, вглядываясь в лицо собеседника. — Что ещё за цирк?

— Это приказ майора Фолькнера.

Имя ударило по нему, как пощёчина. Фолькнер. Тот самый человек, который отправил его в тюрьму. Герцог. Мужчина, из-за которого...Адрис не договорал мысль. Его губы искривились в усмешке — не весёлой, а горькой, с привкусом старой обиды.

— Любопытно, — медленно сказал он. — Сначала он выбрасывает меня, как грязь из-под сапог, а теперь — вызывает. Захотелось поговорить по душам?

— Женщина, которую он привёз, умирает.Офицер больше не кричал — голос его стал жестче, но в нём проскользнуло что-то тревожное. — Они не справляются. Им нужна твоя помощь. Немедленно.

У Адриса пересохло в горле. Он резко выпрямился. Сердце застучало в груди с такой силой, будто где-то внутри всё начало рушиться. Лишь одна женщина могла быть рядом с Фолькнером. Только одна.

— Изара? — выдохнул он. — С ней что-то случилось?

— Вставай, Картер. У тебя нет времени.

Но Адрис уже встал.Он не чувствовал ни цепи на душе, ни веса унижения. Всё это исчезло. Осталась лишь дрожь в пальцах и леденящий страх, что он может прийти слишком поздно.