Сон, в котором ты жив

Что-то в ней изменилось. Адъютант, бывший свидетелем её повседневных отчаянных попыток вырваться, больше не слышал мольбы. Она больше не цеплялась за его рукав, не смотрела с беззвучной надеждой, не спрашивала о Картере. Теперь, когда он входил в комнату, её глаза уже были обращены к окну — неподвижные, мутные, как у человека, который давно перестал ждать.

Она больше не отказывалась от еды. Наоборот — принимала подносы без слов, методично доедала всё до крошки, и, словно по какому-то внутреннему приказу, сворачивалась калачиком на деревянном стуле, прижимая руки к животу. Лицо её не выражало ни боли, ни покорности — лишь глубокое безразличие, как у куклы, забывшей, что когда-то была живой.

Эта внезапная тишина в её поведении облегчала адъютанту работу, но внутри она будоражила куда сильнее прежних истерик. Он не знал, радует ли его это. Что-то подсказывало: хуже не тогда, когда человек кричит — хуже, когда он перестаёт даже шептать.

— Не знаю, сколько она ещё продержится, — пробормотал он, запирая тяжёлую дверь.

Солдат, стоявший на посту, скрестил руки на груди и тихо выдохнул:

— Она пугает. Словно исчезла изнутри. Думаешь, об этом стоит доложить?

— А кому? — Адъютант усмехнулся, но безрадостно. — Майору Фолькнеру?

Имя прозвучало в коридоре с почти ритуальной опаской. И тут же повисло в воздухе, как нечто неуместное и рискованное.

Они оба знали: Фолькнер в курсе. В курсе всего. Он навещал её регулярно, подолгу задерживался за дверью, выходил молча, как будто ни в чём не бывало. Но стоило кому-либо заикнуться об этой женщине — и в его взгляде вспыхивало холодное предупреждение. Спустя некоторое время все поняли: женщина в комнате — табу. О ней не спрашивают, её не обсуждают. Она — его личное дело.

— Говорят, ребёнок от него... — солдат перешёл на шёпот, будто за каждым словом стоял страх. — Она была его любовницей и она сбежала от него, а теперь... теперь он снова держит её при себе.

— Ты тоже слышал? А ещё говорят, она была помолвлена с Адрисом Картером, сыном того самого финансиста. Но герцог... Ну, сам понимаешь...

— Тихо! — адъютант рвано втянул воздух. Из конца коридора вынырнула тень — вытянутая, спокойная, как и её обладатель.

Руан шёл медленно, но уверенно. Словно с ним шагал не человек, а воплощённая власть. Его серо-синяя форма была безупречно отутюжена, белые перчатки не тронуты ни пылью, ни временем. На лице — вежливая, даже мягкая улыбка, пугающая своей неуместностью.

Они вытянулись, вытянулись до боли в пояснице. Он ответил им лёгким кивком, ни на миг не задерживая взгляд. Прошёл мимо — и за ним потянулся холод.

Он исчез за дверью, ведущей в её комнату. Двое мужчин переглянулись. В их взгляде была тревога, которую никто не озвучит. И страх — перед тем, кто может быть безупречным снаружи и чудовищем внутри.

Они больше не стали говорить. Только молча разошлись в разные стороны, будто пытались уйти как можно дальше от чего-то, что уже дышало им в спину.

Руан вошёл в комнату молча, как делал это всегда, когда не хотел вспугнуть хрупкое равновесие. В его руках была аккуратная стопка книг. Он подошёл к столу и положил их с почти церемониальной осторожностью — будто дар приносил.

Изара взглянула на книги рассеянно, будто смотрела сквозь них. Детективы, романы, пособия о животных — разноцветные корешки не вызывали у неё ни интереса, ни отвращения. Только тихое удивление: зачем?

— Ты можешь почитать, если станет скучно, — сказал он, тщательно подбирая слова, словно обращался к больному ребёнку. Голос был ровный, почти ласковый. — Здесь есть те, что ты любишь. Детективы. Помнишь?

Она не ответила. Её лицо оставалось спокойным, как вода в глубокой чаше, скрывающей бурю на дне.

— А ещё о животных... — добавил он, опускаясь на стул напротив. — Ты любила смотреть на лис, когда была в Равенскрофте, разве нет?

Изара медленно потянулась к верхней книге. Не для того, чтобы читать, — просто чтобы спрятаться за страницами. Чтобы не смотреть на него, не дышать тем же воздухом, не встречаться с глазами, полными того, чего она не могла вынести.

Он следил за ней, довольный. Свет скользнул по её щеке, по измождённому, но всё ещё красивому лицу. Коса соскользнула на плечо, задевая округлившийся живот. Картина — почти идиллическая. Женщина, читающая книгу в лучах вечернего солнца. Его женщина. Его ребёнок.

Её голос прозвучал неожиданно, застенчиво, почти неслышно:

— Могу ли я... ненадолго выйти на улицу? Я не убегу, клянусь. Просто хочу... навестить отца. Дом...

Он замер. Воздух вокруг словно затвердел.

— Изара... — тихо сказал он, и голос его был мягким, но слова — как лезвия. — У тебя больше нет ни дома, ни отца. Ты всё потеряла. Всё, кроме меня.

Он встал и подошёл к ней, наклоняясь так, чтобы она не могла отвернуться.

— Я — твой дом. Я — твоя семья. Я — всё, что у тебя есть.

— Нет! Не говори так! Я...

— За окном — война. Там опасно. Там тебя никто не защитит. А я защищу. Я всегда защищу.

Она с отчаянием взглянула в окно — на дымящийся горизонт, на обломки города — но даже эта картина разрушения не казалась ей страшнее, чем стоящий перед ней человек.

— Ты должна думать о ребёнке, — добавил он, теперь с оттенком упрёка.

Слова «ребёнок» на его устах всегда звучали слишком ласково, почти нежно. Она вздрогнула.

— Не говорите так о моём ребёнке. Не превращайте его в инструмент... Я ненавижу это, слышите?

Она плотнее закуталась в одеяло, словно пытаясь заслонить ребёнка от его слов.

Он не обиделся. Он склонил голову набок, как будто искренне озадачен:

— Но я люблю этого ребёнка. Он... удерживает тебя рядом со мной. Благодаря ему я могу быть добр к тебе. Благодаря ему я не убью тебя. Разве это не хорошо?

Тишина, которая после этого повисла в комнате, была густой, вязкой. Она больше не отвечала. Её глаза вновь наполнились прежним отсутствием.

Он наклонился и поцеловал её в лоб. Осторожно, будто боялся сломать стеклянную поверхность. Затем вернулся на своё место и ещё долго смотрел на неё, словно любовался созданной им статуей.

Когда солнце село, он поднял её на руки. Она не сопротивлялась. Просто закрыла глаза. Только тело её было тёплым, почти лихорадочным.

— У тебя жар, — сказал он с беспокойством, прикасаясь к её лбу.

— Я просто устала, — прошептала она, отвернувшись к стене.

Он сел рядом, положив галстук на тумбочку, но не воспользовался им. Сегодня он решил быть добрым. Сегодня — он не хотел быть чудовищем.

Он лёг позади неё, обвив руками, как клетка. Его ладони касались её груди, живот — прижимался к её спине. Он чувствовал каждый её вдох.

— Я построю тебе дом. Где захочешь. Если тебе не нравятся наши особняки — куплю другой. Или остров. С башней. С садами. Только будь рядом...

Он говорил и говорил, шептал в её волосы: о будущем, о ребёнке, о семье, которую он создаст для неё, даже если она этого не хочет. Его голос был тихим, почти влюблённым. Он говорил, как будто она всё ещё могла слышать.

— Я люблю тебя, — сказал он. Не громко, не требовательно — просто с отчаянием. Как молитву.

Она спала.

Он прижался к её затылку. Волосы пахли солнцем, лесом, чем-то чистым. И этим запахом он жил. Он знал, что она ненавидит его. Он знал, что это не любовь. Но пока она лежала рядом — можно было притвориться.

Он поцеловал её в плечо, затем — в шею, и наконец прошептал:

— Я люблю тебя, Изара. Ты — моя. Навсегда.

Он улыбнулся. Улыбнулся с той горькой, одинокой радостью, которую чувствуют только те, кто держит рядом не любовь, а её холодную тень.

Изара медленно открыла глаза — будто всплыла со дна тяжёлого, вязкого сна. Комната была залита покрасневшим светом заходящего солнца: сумерки растекались по потолку и стенам, окрашивая всё вокруг в странную смесь золы и крови. Её охватило непонятное, зыбкое чувство, будто она проснулась не в своей жизни, а в каком-то странном сновидении, забыв, как выглядит реальность. Она судорожно вдохнула, ощущая влажный холод на лбу, и с трудом подтянула к себе одеяло, свернувшись в тугой комок.

Медленно, почти неосознанно, она провела рукой по животу.— Ты здесь?.. — прошептала она, и в ответ ощутила лёгкое движение. Слабый толчок под её ладонью.Ребёнок слышал её. Он был жив.Это принесло ей краткое облегчение — на несколько секунд. А затем накатила знакомая, тягучая боль в суставах, мышцах, в каждой клетке тела. Жар, начинавшийся несколькими днями ранее, теперь пульсировал внутри неё тяжёлым гудением. Озноб пробегал по спине, несмотря на тепло одеяла. Её тело становилось всё слабее, и она уже не могла отрицать это.

Она помнила, как выживала в разрушенной квартире после похорон отца — среди обломков, ветра и одиночества. Тогда ей казалось, что она сильна. Что может вынести что угодно ради ребёнка. Но теперь, лежа в комнате, где всё пахло чужим, с герцогом за стеной, она осознала страшное: она давно сломалась. Просто не позволяла себе признать это.

Тогда, в квартире, тишина была мучительной. Она прислушивалась к каждому скрипу, и сердце замирало при дуновении ветра — ей мерещились сирены, шаги, взрывы. Она боялась уснуть. Она боялась проснуться. Жила на грани между истерикой и оцепенением. Но сейчас — несмотря на плен, несмотря на ненависть — ей было легче дышать. Тепло. Сытно. Безопасно. И это сводило её с ума от стыда.

Но худшее было даже не в этом.

Ребёнок. Он перестал пугаться герцога. Более того — иногда, когда тот говорил или касался её, он оживал, как будто радовался. Толкался. Словно узнавал.Изара сжалась. Может быть, он просто был очарован другим голосом. Другим сердцем рядом. Он ещё не знал, что такое зло. Он ещё не знал, что такое боль.

Это не значило, что он любил его. Нет. Она не позволяла себе в это верить.

Она вспомнила, как впервые поняла, что беременна — уже в Грехтенбурге. Сначала пыталась не думать об этом. Прогоняла мысли, словно сорняки. Но потом они распустились — быстро и пышно. И она полюбила. Полюбила это крошечное существо с такой силой, что не узнала себя. Ей было всё равно, что скажут люди. Всё равно, как изменится её жизнь. Даже если отец будет огорчён, даже если общество отвернётся — она хотела ребёнка. И не могла остановить эту любовь.

Но ей не хватило мужества сказать об этом отцу. Она боялась, что он решит: всё дело в Руане. Что её желание сохранить ребёнка — это призрак былой слабости. А не выбор. Не любовь.Теперь, когда его больше не было, она горько сожалела. Сожалела о молчании. О трусости. О том, что не доверилась. Если бы она знала, что будет жалеть об этом всю оставшуюся жизнь... может быть, всё сложилось бы иначе.

Ей стало жутко: неужели ребёнку действительно нравится голос герцога? Неужели ему одиноко, и он цепляется за того, кто рядом — каким бы он ни был? Она прикрыла глаза. Боже, пусть он не привяжется к нему... пусть не полюбит...

Сон подкрался снова — тяжёлый, тянущий вниз. Она не помнила, как провалилась в него, но очнулась от голоса.

— Изара...

Голос был близко. В комнате стало темно, и он включил лампу. Свет бил прямо в глаза, но слова оставались глухими, словно через плотную вату. Она слышала звук, но не могла уловить смысл. Холод и жар боролись в её теле. Сердце билось быстро. Её трясло. Она не могла двигаться — только дышать, и то с трудом.

— Изара, — повторил он, громче.

Малыш снова зашевелился. Словно радовался, что его зовут. Её губы дрогнули.Что, если он думает, будто его имя — Изара?..Мысль показалась нелепой и трогательной одновременно. Она попыталась рассмеяться, но вместо смеха вырвался хриплый, болезненный выдох.

Он продолжал звать. А ребёнок — толкался, как будто танцуя.

Но она не могла оторваться от этой липкой слабости. Тело больше не слушалось. Мысли путались. Только одна была кристально ясной:

Я скучаю по папе.

И с этой мыслью она вновь погрузилась в сон — как в воду, без сопротивления.