Последняя ложь

Руан проснулся до рассвета — слишком рано даже для того, кто привык к бессонным ночам. Комната утопала в вязкой, влажной темноте, в которой каждый предмет терял очертания и казался чем-то чужим, зыбким. Несколько секунд он лежал неподвижно, позволяя глазам привыкнуть к темноте, а сознанию — вернуться из приглушённого небытия. И тогда он ощутил — пустоту. Рядом с ним никого не было.

Холодная складка простыни. След изгиба, оставшийся на подушке, — как тень на снегу, как привидение её тела. Она была здесь. Совсем недавно. И плакала. Он помнил, как её плечи вздрагивали, как из-под ресниц текли слёзы, впитываясь в ткань его рубашки. И всё же теперь — только пустота.

Он сел с резкостью, почти с испугом. Сердце кольнуло тревогой. Его взгляд метнулся к двери — она оставалась запертой. Крепкий замок, проверенный дважды. Единственный выход. Она всё ещё здесь. Должна быть здесь.

Если только...

Он резко поднялся, босые ноги ударились о пол. Подбежал к окну. Створки плотно закрыты, запоры на месте. Он коснулся холодного стекла, туманный отпечаток пальцев проступил на его поверхности. Он выдохнул. Не выпрыгнула. Не исчезла. Не убежала лисицей из клетки, как ему привиделось в панике.

И тогда он её увидел.

Сонная, свернувшаяся калачиком фигура, спрятавшаяся в углу дивана. Худенькая, укрытая тонким одеялом, будто пряталась даже во сне. На её лице — покой, хрупкий, ускользающий. Он чуть заметно улыбнулся, как будто увидел кого-то до боли знакомого и безнадёжно далёкого. В ней было столько упрямства, столько детского протеста — уйти из-под его руки даже ночью, отказаться от тепла его тела, будто оно заражено.

Он почти слышал её голос, холодный, сухой:— Не прикасайтесь ко мне. Вы грязный.

Он опустился рядом, наблюдая за ней. Как странно: она так отчаянно бежала от него — и всё же осталась. Она могла вырваться, могла закричать, могла разбить стекло. Но не сделала этого. Значит ли это что-то? Или просто страх?

Когда-то она смеялась ему навстречу, сжимала его пальцы, целовала его губы — будто была влюблена. Так ли она искусна была в своей лжи, или он просто видел то, что хотел? Он уже знал ответ. Это была ложь. Всё, что казалось любовью, было её ролью. А он... он слишком жадно верил. Он хотел верить.

Он медленно поднял её на руки. Её тело отозвалось лёгким движением — полусонным, инстинктивным. Даже с ребёнком внутри она оставалась лёгкой, хрупкой, как мечта, которую так легко разрушить. Он уложил её обратно на кровать, прикрыл одеялом. Не лёг рядом. Просто сел рядом, как тень. Как страж.

Он смотрел на её лицо — в этом сне оно было чистым, незамутнённым. Лицо девушки, которая когда-то могла бы быть его. Которую он потерял. А теперь вернул. В каком-то извращённом, кривом смысле — вернул. Благодаря ребёнку. Он думал, что мстит ей, разрушая её гордость, её свободу, но на самом деле это он был пленником. Он не принадлежал себе с той самой весны.

Он думал о ребёнке. Он не чувствовал к нему любви. Только — смысл. Надежду. Способ привязать её. Цепь, которой он сможет удержать её возле себя. Ребёнок был не благословением, а оковами — прекрасными, тяжёлыми, идеальными. И всё же... он сожалел. Горько, беззвучно. Сожалел, что не сделал этого раньше. Если бы она тогда уже носила его ребёнка, она бы не сбежала.

Он улыбнулся — медленно, странно, будто ребёнок, получивший долгожданную игрушку. Он столько раз представлял, как найдёт её. Он хотел, чтобы она выжила только ради одного — чтобы он мог убить её сам. Он любил её — настолько сильно, что смерть казалась ему последним актом обладания. Он не хотел её мучить. Он хотел освободить себя от неё. Но когда увидел её, стоящую у моря... не смог.

Он снова посмотрел на её живот. Спасение. Она не умрёт, не исчезнет. Пока есть ребёнок — есть якорь. Он будет держать её. И, может, однажды — она простит. Или полюбит. Или просто смирится.

Он протянул руку, едва коснулся её щеки. Она во сне чуть потёрлась о его ладонь. Такое узнаваемое движение — как тогда, когда она делала вид, что любит его. Его пальцы дрогнули, хотелось схватить её, сжать до боли, до крови. Но он удержался. Просто сидел и смотрел. Её ненависть была невыносима. Но он мог с этим жить. Пока она рядом — он мог жить.

Свет медленно растекался по комнате. Утро наступало. Он смотрел на неё, как смотрят на запретное сокровище. Как на нечто ускользающее. А потом наклонился и поцеловал её в щеку — медленно, почти благоговейно.

— Я люблю тебя, — прошептал он. — И я так счастлив, что мне не придётся убивать тебя. Ты снова моя, Изара.

***

Они завтракали в звенящей тишине. Ни единого слова, ни одного взгляда. Только звон столовых приборов о фарфор, да еле слышное дыхание — ровное у него, сбивчивое у неё. Изара ела медленно, механически, с каменным лицом. Каждый кусок казался ей осколком позора, но она не позволяла себе выдать ни отвращения, ни страха. Напротив неё сидел Руан — наблюдал, как она подносит вилку к губам, как с усилием пережёвывает, будто сама себя заставляет.

— Не могу поверить, — наконец проговорил он с ленивым весельем, — что упрямая Изара Дэйли передумала ради того, чтобы её друг не умер с голоду. Какое трогательное проявление настоящей дружбы.

Он смотрел на неё с выражением, которое когда-то могло бы показаться нежным, но теперь казалось насмешливым. Глаза, некогда чарующие, смотрели цепко, почти хищно.

Изара едва не поперхнулась. Подавив подступившую тошноту, она сделала глоток воды. Стекло в её руке дрогнуло.

Она не отвечала. На это у неё больше не было сил. Казалось, её существование свелось к одной единственной цели: выжить. Хотя и в этом она больше не была уверена. Даже смерть не казалась ей спасением — он находил её всегда, как смерть наизнанку.

Сначала — Лука. Теперь — Адрис.

А теперь ещё и ребёнок, её последнее убежище, стал новой цепью на её руках.

— Я поела, — прошептала она, осторожно отодвигая тарелку. — Вы же видели. Я съела всё. Прямо перед вами.

Он улыбнулся, почти с нежностью.

— Конечно. Благодаря тебе Адрис Картер сегодня не умрёт с голоду.

— Теперь вы довольны?

— Очень, — ответил он, спокойно. Его улыбка была искренней, почти тёплой, и от этого её затошнило сильнее, чем от еды. Потому что доброта на лице тирана — худшая из жестокостей.

— Тогда отпустите меня, — выдохнула она. — Я хочу домой. Вы же знаете лучше всех: я не смогу сбежать. Я даже не пытаюсь.

Её голос звучал сдержанно, без истерики, с пугающей ясностью обречённости. Она знала, что он откажет. Но не просить означало смириться.

— Тебе просто нужно привыкнуть, Изара, — сказал он и, словно разговаривая с ребёнком, цокнул языком. — Ты ведь проведёшь в таком положении всю жизнь. Лучше привыкать раньше, чем позже, не находишь?

— Вы говорите так, будто это тюрьма.

— А разве нет? — Он пожал плечами. — Только не моя.

Она посмотрела на него широко открытыми глазами.

— О чём вы, чёрт возьми, говорите?

— Ты можешь уйти, если так сильно хочешь, — небрежно бросил он. — Я же обещал, что не убью тебя. Просто... сначала ты должна родить ребёнка.

Он скрестил ноги, наклонил голову набок и посмотрел на неё, словно изучая редкий и странный экспонат. Когда его взгляд скользнул вниз — к её животу — Изара вздрогнула и машинально прикрыла его руками.

— Вы... вы действительно собираетесь забрать у меня ребёнка?

— Ты говоришь так, будто он только твой. А ведь это и мой ребёнок тоже, — мягко напомнил он.

— Как вы можете быть в этом так уверены?

Её голос дрожал, но она старалась звучать резко. Она гладила живот ладонью — защитным, материнским жестом, таким естественным и инстинктивным, что он вызвал в Рауне странный отклик.

— Забавно, — прошептала она, не отрывая взгляда от стола, — что вы думаете, будто вы единственный мужчина, с которым у меня что-то было.

Он не отреагировал сразу. Только приподнял бровь.

— Ты хочешь сказать, что это не мой ребёнок?

— В мире существует много мужчин, ваша светлость. Если я смогла убедить вас, что люблю вас, то уж обмануть кого-то проще — тем более влюблённого — было плёвым делом.

Она говорила это и одновременно в мыслях извинялась перед малышом. Прости, прости, прости, — шептали её губы в молчании души. Но другого выхода у неё не было. Это была её единственная карта. Если он поверит, что ребёнок чужой, он не станет бороться за него. А если не за ребёнка — то, может, и за неё перестанет держаться.

Он рассмеялся — тихо, сдержанно. Без злобы. Только с тем хладнокровием, которое всегда пугало её больше ярости.

— Если тебе так легче — пусть будет так. Это ложь, не так ли? Но если она дарит тебе хоть кроху утешения — я принимаю её.

— Или, может, вы просто хотите в это поверить, потому что правда может вас разрушить, — бросила она с вызовом, — вас ведь уже обманывали раньше. Это просто ещё один случай. Смиритесь.

Она чувствовала, как её пальцы дрожат, как леденеет кожа, но не позволила себе отступить. Её голос был твёрд, как сталь.

Он встал.

Медленно, молча. И приблизился.

Тень от его фигуры упала на неё и на её живот. Она почувствовала, как сердце колотится в горле. Он стоял так близко, что она могла слышать его дыхание. Оно было спокойным. До ужаса спокойным.

— Изара... — произнёс он почти ласково, — я никогда не позволю тебе уйти. Ни с этим ребёнком. Ни без него.

Она подняла глаза — и впервые увидела в его взгляде то, чего не замечала раньше. Это была не злость. Это даже не была любовь.

Это было помешательство, медленно разлагающее душу.