На дне

Изара, прихрамывая, поднялась по лестнице. К счастью, лодыжка болела не слишком сильно — лёгкий вывих и ссадина на колене показались ей пустяком, учитывая обстоятельства.— Могло быть гораздо хуже, — пробормотала она, отперев дверь квартиры.

Она чувствовала себя вполне сносно, пока переодевалась и приводила всё в порядок. Но, когда достала купленную на рынке малину и увидела, как та помялась в пакете при падении, её настроение неожиданно померкло.

Что со мной не так? — удивилась она. — Почему я расстраиваюсь из-за каких-то ягод?

Она аккуратно промыла малину и разложила на поднос, поставив его на кухонный стол. Но, сев, лишь молча уставилась на красные ягоды. Есть не хотелось. Вместо этого она обхватила руками живот — инстинктивное движение, повторившееся с того самого момента, когда велосипед сбил её с ног.

К счастью, ничего серьёзного: ни внутренних болей, ни новых ушибов. Но внутренний дискомфорт оставался, словно что-то невидимое ворочалось внутри, вызывая тошноту — не такую, от которой можно избавиться.

Она долго сидела, сгорбившись над столом. Лечь было страшно: из-за слабости и головокружения она опасалась, что потеряет равновесие. Но с удивлением поняла, что физическая дурнота словно вытеснила привычное напряжение, тот вязкий страх, который преследовал её с тех пор, как она бежала из Равенскрофта.

Когда её немного отпустило, Изара осторожно поднялась и распахнула кухонное окно. В комнату ворвался морской бриз, прохладный и тёплый одновременно, смягчивший жар на её вспотевшем лбу.

Она вернулась к столу, выбрала самую целую ягоду и откусила. Малина была сладкой, почти как в детстве.Не спеша, она доела половину с подноса.

***

Небо раннего лета казалось безмятежным, пока Руан лежал на воде, глядя в его холодную синеву. Время от времени мимо него проплывали облака или пролетали птицы, нарушая неподвижность. Вода была удивительно голубой, почти сказочной. Даже её звук и прикосновение казались нереальными — как и само его существование.

Некоторое время он позволял течению нести себя, не сопротивляясь. Потом перевернулся на живот и начал плыть, рассекая гладь реки длинной, ровной бороздой. Чем сильнее болело тело, чем тяжелее становилось дыхание, тем глубже в нём поселялась странная, тягучая тишина. Он гнался за этим ощущением — и плыл изо всех сил.

Доктор Лёвенцан, как и обещал, резко сократил дозу снотворного. Тем самым он ясно дал понять: мнение врача важнее капризов пациента. Это было после того, как Руан проспал двое суток подряд.

Раньше ему казалось, что в крайнем случае он просто найдет другого врача, более сговорчивого. Но теперь, когда он действительно задумался об этом, его охватили сомнения. Слухи о его здоровье уже давно расползлись по Блэкхейвену. Обращение к сомнительному доктору стало бы последним подтверждением — он не хотел подливать масла в огонь.

Таблетки закончились. Сон не приходил. Оставался один путь — истощать себя до предела. Последние дни он обнаружил, что физическая усталость порой эффективнее лекарств.

— Я боюсь, что подобное поведение в долгосрочной перспективе нанесёт вам вред, ваша светлость, — сказал доктор Лёвенцан накануне вечером. Он смотрел на Руана с выражением тихого отчаяния, как отец — на заблудшего сына.

— Я много тренируюсь. Потом сплю. Разве это не здоровый образ жизни? — криво усмехнулся Руан.

Но доктор не улыбнулся в ответ.

— Всё хорошо в меру. А вы, ваша светлость, превратили сон в бегство. Это не исцеление. Это уход. Я хочу вам помочь, но даже самый искусный врач не способен спасти пациента, который отказывается быть спасённым. Вам действительно станет лучше — но лишь тогда, когда вы честно посмотрите в лицо источнику своей боли.

Он говорил это не как специалист, а как человек. И Руан понял: Лёвенцан действительно переживает за него. Он был не просто хорошим врачом, но и достойным человеком.

Может быть, когда-нибудь и Адрис Картер станет таким же, — подумал Руан и горько улыбнулся.

Адрис Картер и Изара Дэйли... идеальная пара. Все в Равенскрофте считали это само собой разумеющимся. Даже Руан это признавал.

С Адрисом Изара была бы счастлива. Училась бы у миссис Лоуренс, жила бы под опекой мужчины, который действительно любил её. Они смотрелись бы красиво, и каждый желал бы им добра. Это была бы заслуженная компенсация за её трудное детство.

Вместо этого — страх, слёзы, отчаяние в роли любовницы человека, которого она ненавидела.

Он знал всё это. Прекрасно осознавал. И всё равно не жалел. Это сбивало его с толку.

Если бы я мог вернуться назад, я бы всё равно поступил так же.

Он мог бы прожить эту историю сотню раз — и каждый раз сделал бы тот же выбор. Потому что он не был ни добродетельным, ни честным. Он лишь играл эту роль перед публикой. Но с Изарой — даже притворство не получалось.

Я не хочу, чтобы она принадлежала кому-то другому. Даже если это сделает её счастливой. Лучше я верну её себе — даже если ей снова будет больно. Или убью её. И доктор говорит мне о подлинной причине моих проблем? — Он просто усмехнулся тогда, не удостоив врача ответом.

"Ты потерял Изару навсегда."

Когда Маэла произнесла это, Руан не удивился. Он уже знал. Слова лишь подтвердили его внутреннюю правду. Так же, как и замечание Адриса, что он не имеет права её искать. Он и сам это понимал — и всё равно не мог отпустить.

Тело налилось свинцовой тяжестью. Он снова перевернулся на спину, распластавшись на поверхности, почти не в силах двигаться. Его сильное, измождённое тело блестело под солнцем. Всё в нём кричало от боли, но сознание было удивительно спокойным.

Когда он тогда лишь рассмеялся в ответ на опасения врача, доктор нахмурился и сказал:

— Если вы не доверяете мне, я направлю вас к другому. Но я не могу безучастно наблюдать, как вы медленно уничтожаете себя.

Сейчас, вспоминая это, Руан покачал головой. Он знал: врача лучше ему не найти. Разве что... если бы вместо него пришла сама Изара.

— Может, вам стоит сменить обстановку? Отдохнуть где-нибудь?

Он тут же отрицательно покачал головой. Нет. Он чувствовал себя живым только здесь — в этой хижине, пропитанной её присутствием.

Для неё это было место страха и унижения. Для него — почти святилище. Он признал это: его одержимость Изарой стала чем-то сродни религии.

Мне стоит вернуться? — мелькнуло в голове. Но тело уже двигалось само. Мышцы ныли, лёгкие горели, а он продолжал. Потому что знал: стоит остановиться — и память снова обрушится на него. Слишком яркая, слишком живая.

Он видел дерево. То самое, где она когда-то любила сидеть. Увидел отблеск рыжих волос на солнце. Галлюцинация — да. Но всё равно утешение.

Он закрыл глаза и позволил себе тонуть. Когда-то его жизнь была лёгкой, как течение реки. Теперь она закончилась. Оставалось только уйти на дно и сгнить.

Зачем бороться?

Он погружался всё глубже — и вдруг вспомнил о дневниках, которые нашёл в её старом коттедже. Он читал там о человеке, который любил жизнь, несмотря ни на что. Но та жизнь закончилась.

Он сам её разрушил.

Открыв глаза, он увидел солнечные блики на поверхности воды. Они напомнили ему слёзы Изары. И эта мысль впервые за долгое время вызвала у него настоящую улыбку. Он хотел утонуть в её слезах. И уснуть навсегда.

Это было последнее, что он запомнил о том дне.

Когда он очнулся, первым, что он увидел, было лицо Изары. Как в то утро, она лежала рядом и смотрела на него, не отрывая взгляда.

Ты вернулась...

Он потянулся, чтобы коснуться её щеки, как тогда. Её глаза заблестели.

Изара...

Он открыл рот, чтобы прошептать её имя — и тут понял, что её нет. Галлюцинация исчезла. Остался только он, один, в своей постели, залитой солнечным светом.

— Ах, вы очнулись.

Голос доктора Лёвенцана вернул его к реальности. Там не было магии. Только сухое замечание: «Если бы ваши слуги не нашли вас вовремя... вы бы утонули».

Руан слушал вяло, почти безучастно. Воспоминания о недавнем видении были куда важнее. Он вспоминал, как они лежали рядом. Как она смотрела на него. Притворялась ли она уже тогда?

Мысль об этом была как ледяной удар под дых.

И если притворялась — что я могу сделать?

Он чувствовал себя ребенком, перед которым рухнул весь мир. Он не мог жить с этими чувствами — но и избавиться от них не мог.

— Ваша светлость? Вы меня слышите?

Голос доктора стал тревожным, но до Руана долетал как сквозь толщу воды. Он тонул — снова.

И вдруг — лай. Через открытое окно донёсся знакомый, почти забытый звук. Он вздрогнул. Это напомнило ему о лисице.

Он сел и выглянул в окно.

Он часто слышал её — призрак его лисы. Но в отличие от образа Изары, он не причинял боли. Потому что лиса была мертва.

Это и было разгадкой.

Вот и всё. Всё же просто.

В его глазах вспыхнул свет. Он впервые почувствовал ясность.

Если я действительно потерял её навсегда... если больше нет пути назад... значит, я должен убить её.

Сердце его застучало, как у влюблённого.

— Ваша светлость?.. — В голосе Лёвенцана дрогнула тревога, когда он заметил странную улыбку на лице герцога.

В эту же секунду раздался звонок телефона.