Когда звезда гаснет

Внутри всё осталось почти нетронутым — если не считать слоя пыли, осевшего на полках, подоконниках и мебели. Руан усмехнулся про себя: убегая, они действительно не взяли ничего. Это зрелище показалось ему почти трогательным — он знал, как лесник и Изара любили этот крошечный домик.

Он стоял на прежнем месте, оглядываясь. С его промокшей одежды стекала вода, оставляя тёмное пятно на деревянном полу. За окном лил дождь, гулко барабаня по крыше и оконным стёклам, но его тяжёлое, срывающееся дыхание казалось ему ещё громче.

Отдышавшись, он медленно пошёл в комнату Изары. Всё было точно так, как он запомнил. Казалось, стоит окликнуть её по имени — и она выйдет ему навстречу.

Он включил лампу у кровати, и тусклый свет мягко разлил по комнате золотистую пыль. Руан вдруг ощутил, как его захлестнула странная, невыносимая тоска. Он представил, как она вбегает — быстрая, лёгкая, с волосами, слипшимися от дождя, с тем самым выражением в глазах: ярким, пристальным, почти неземным.

«Я хочу, чтобы вы любили меня», — прошепчет она, как в тот вечер, который преследовал его даже в снах.

Он стоял всё так же неподвижно — с идеальной выправкой, как статуя. Его лицо оставалось безмятежным: чуть прикрытые веки, спокойный взгляд, приоткрытые губы. Но в этой маске, которая прежде была его бронёй, теперь зияли трещины.

Ему становилось всё труднее сосредоточиться: взгляд расплывался, дыхание сбивалось, а пальцы невольно сжимались в дрожащие кулаки. Он глубоко вдохнул, как будто пытаясь утопить в себе навязчивые образы.

Сделав шаг, он задел ногой деревянный ящик, наполовину выглядывающий из-под кровати. Мысли тут же рассеялись. Он опустился на колени и вытащил ящик. Крышка сорвалась, и перед ним открылась беспорядочная россыпь безделушек.

Он скользнул по ним равнодушным взглядом, пока не увидел знакомую шкатулку — ту самую, которую когда-то подарил ей. Присев ближе, он открыл бархатную коробочку.

Внутри лежала крошечная хрустальная птица, сияющая в свете лампы. Он смотрел на неё и вспоминал Изару — весенний день в Люминоре, музей, коридор, её голос, полный восторга. Она смеялась, тянулась к птицам, парившим под потолком. Они были слишком высоко, и тогда он поднял её — и в тот момент ей действительно показалось, что она умеет летать.

Изара... Моя Изара... Была ли ты когда-нибудь моей?..

Он захлопнул коробочку и молча положил её обратно. Его взгляд упал на забытые туфли в углу комнаты — те самые, что он купил для неё. Она оставила всё: и украшения, и подарки, и даже туфли. Он попытался улыбнуться, но губы не слушались. Гнев, сменившийся разочарованием, теперь растворился бесследно.

Что же тогда осталось? — думал он, глядя в пустую, тихую комнату. Дождь не утихал. Капли стекали с его волос, падали на простыни и пол.

Она должна была оставить что-то. Хоть какой-то след. Это не могло быть концом.

Он провёл рукой по лицу, встал и начал методично осматривать комнату. Он перерывал шкаф, ящики, уголки, открывал всё, что поддавалось. Вещи остались почти в прежнем порядке, как будто она просто вышла на улицу и скоро вернётся. Это тревожило его ещё сильнее.

Когда силы покинули его, он остановился в центре комнаты. Шум дождя усилился, и в этот момент он опустил глаза и увидел у своих ног раскрытую тетрадь. Детский почерк цеплял взгляд. Он поднял её дрожащей рукой. Это был дневник Изары. Та самая девочка, которую он некогда почти застрелил на берегу реки.

Он хотел отложить его, но что-то внутри не позволило. И он начал читать:

«Я увидела герцога. Он вернулся из академии после долгого отсутствия. Я сидела у реки и рисовала, когда он чуть не выстрелил в меня из своего ружья! Я была так напугана! Я заплакала! Но герцог действительно был красив. И голос у него такой мягкий, как утиное перо, которое я подобрала у реки.Я спросила папу, бывают ли дворяне красивыми, но он сказал — нет. Я думаю, герцог особенно красив. Я не знаю, почему такой красивый человек может совершать плохие поступки.»

Сердце Руана болезненно сжалось. Он вспомнил всё: тот день, берег, девочку под деревом — лису, как ему сначала показалось. Тогда он едва не выстрелил, не поняв, кто перед ним. Воспоминание было острым, будто он вновь наделал непоправимое.

Он видел её ещё не раз, когда бывал в охотничьих угодьях. Иногда она попадалась на глаза гостям Равенскрофта. Эдвард здоровался с ней, смеясь. Она кивала и сразу убегала. Но особенно избегала его самого — герцога Руана.

Держа дневник в руках, Руан снова опустился на край кровати. Он не вполне понимал, зачем продолжает читать, но останавливаться не мог. Было в этих записях что-то болезненно трогающее — как будто он слышал голос Изары, нежный, живой, почти забытый.

В детстве она радовалась каждой мелочи. В её записях царила тихая радость — от новых названий цветов, от слов похвалы, сказанных отцом, от хорошей погоды и первого вкуса мороженого. Её счастье было простым и ярким, как светлый весенний день.

Но посреди этих лучистых строк он вдруг наткнулся на горькую запись, знакомую до боли. Он помнил этот день.

«Сегодня благородная девочка пригласила меня в особняк. Она хотела, чтобы я с ней поиграла, но я не знала её игр. Она сказала, что я не лучше щенка, и ушла. Я многое умею, но не стала ей рассказывать. Думаю, ей не понравилось бы лазать по деревьям и бегать.Я осталась одна. Её служанка дала мне золотую монету — сказала, что я должна её взять. Мне стало стыдно и не приятно. Я взяла и убежала. Потом споткнулась. И тут подошёл страшный, красивый герцог и наступил на мою руку!Мне было так больно.Но я не хочу больше грустить. Папа сказал, что я заработала монету и должна гордиться этим. Что если буду стараться, стану выдающимся взрослым.Все говорят, что я глупая. Что стану жить на улице и потом... проституткой. Я не знала, что это значит. Когда узнала — подралась. Мальчик был сильнее, и мне было больнее. Остальные мальчики тоже ударили меня. Они сказали, что я должна умереть. Я плакала до икоты. Девочки назвали меня крысой, и все повторили за ними.Но папа сказал, что я вырасту. Я стану особенной.Я так обрадовалась, что не могла заснуть. Моё сердце мерцало, как звезда. Я стану выдающимся взрослым. Я сделаю папу счастливым. Мне нравится, как он смеётся — по-настоящему, громко.»

Руан замер. Он не стал переворачивать страницу. Его пальцы машинально гладили потёртую обложку дневника, как будто пытаясь почувствовать Изару через старую бумагу. Он помнил тот момент — как наступил ей на руку. Не из злобы, нет... скорее из странного, детского желания привлечь её внимание. Почему он сделал это? Может, потому что она спряталась под деревом, и он едва не выстрелил? Он не знал. Помнил только её глаза — большие, блестящие, полные страха и упрямства.

Он оставался в хижине до самого вечера. За окнами сгущались сумерки, а он перелистывал страницы её прошлого. Со временем детские восторги уступили место сдержанным, коротким записям — названия растений, птиц, планы по учёбе, списки расходов. Иногда — упоминания о днях с отцом или Адрисом. Иногда — имена слуг, случайные обрывки жизни. Он нашёл ещё несколько записных книжек и разложил их на кровати, как крошечные реликвии.

Там была история — о том, как она терпела побои и оскорбления, пока её отец, наконец, не вмешался. Последний дневник обрывался внезапно, прошлой зимой. Именно тогда, когда Руан, как ему казалось, наконец завладел ею. Его прекрасной, дикой лисицей.

Он перелистал всё — книги, коробки, ящики, но не нашёл ни одной записи о том времени. Ни одного слова о себе. О них. Для него это было временем света. Для неё — концом света.

Он не чувствовал гнева. И даже не разочарования. Было ощущение, будто он смотрит на свою жизнь со стороны. Всё раздражало. Всё безразлично. Если бы он был в спальне, уже бы тянулся к снотворному, чтобы отключиться.

Он выключил лампу и вышел из хижины. Дождь всё ещё хлестал, но он шёл сквозь него с той же спокойной отрешённостью, с какой пришёл.

— Ваша светлость!

Слуги заметались, увидев его насквозь промокшего, но он не слышал их слов. Голоса были гулкими, словно доносились из подводной глубины.

У дверей спальни он наконец остановился. Перед ним стоял Аларик, мрачный, с озабоченным лицом. Позади — испуганно всхлипывающая молодая горничная. Та самая, которой было поручено следить за лисой.

Руан молча встретился взглядом с дворецким.

Аларик сглотнул.

— Ваша... лиса, ваша светлость... — Его голос сорвался.Горничная всхлипнула громче.С едва заметным дрожанием в голосе, что случалось с ним крайне редко, Аларик произнёс:

— К сожалению... ваша лиса погибла.