Моя прекрасная беда

— Что? Доктор Лёвенцан навещал Руана? — переспросила Айла Фолькнер, подняв брови от неожиданности. Её голос прозвучал резче, чем она рассчитывала.

Молодая горничная, принеся новость, испуганно потупилась. На мгновение замялась, затем неуверенно пробормотала:

— Д-да, мэм. Я слышала, он снова приходил сегодня...

Старшая горничная — женщина средних лет с острым взглядом и чувством такта — переглянулась с младшей, затем взглянула на дверь. Та сразу поняла намёк и быстро удалилась. Следом за ней, бесшумно, вышла и старшая, оставив герцогиню Хаву Фолькнер и Айлу наедине в тишине гостиной.

— Что с ним? В детстве он почти не болел... — тихо сказала Айла, переводя встревоженный взгляд на свекровь.

Хава встретила её взгляд, в котором отражалась та же тревога. Исчезновение Изары и Луки было шоком для всех в Равенскрофте, но, как ни парадоксально, принесло им обеим некое облегчение. Что бы ни произошло с этими двоими — проблема, как им казалось, решилась сама собой. Отношения Руана с Изарой, столь неудобные и неприемлемые, наконец сошли на нет. И, к счастью, Руан, казалось, воспринял это с безразличием.

Хотя... в последние дни он выглядел немного иначе. Более бледным. Отрешённым.

Может, просто устал, — подумала Хава. — Свадьба, дела, беспокойства — всё на нём одном.

— Ты же не думаешь, что это как-то связано с Изарой? — осторожно спросила Айла.

— Перестань, — отрезала Хава. — Это невозможно. Скорее всего, он просто переутомился. Немного отдыха — и всё встанет на свои места.

— Наверное, ты права...

— Конечно, права. Я попрошу доктора Лёвенцана зайти к нам вечером. Он даст нам точный отчёт, и ты убедишься — всё под контролем.

Айла кивнула, но её лицо не прояснилось. Чем настойчивее говорила Хава, тем больше нарастала её внутренняя тревога.

Может, чувства Руана к Изаре были глубже, чем казалось?Может, это и правда была любовь?Такая, что случается только однажды — пылкая, юношеская, упрямая...

Айла всегда считала сдержанность сына проявлением благородной натуры. В доме Фолькнеров холодность передавалась по наследству — и ценилась. Отец Руана, дед... ни в ком из них не было тепла. И всё же, порой, она ловила в сыне что-то другое. Тонкую трещину в этой холодной броне.

В детстве он был почти пугающе послушным. Безупречным. Таким, каким она мечтала его видеть — и каким гордилась. Лучший из Фолькнеров. Воплощение славы их рода.

Но сейчас... Всё то же странное чувство отстранённости, которое она раньше списывала на взросление, стало приобретать иную окраску.

Неужели всё это из-за неё? Из-за скромной девочки-христианки?

Айла вдруг усмехнулась себе под нос, отмахнувшись от тревожной мысли.

— Я действительно позволяю своему воображению разгуляться, — тихо пробормотала она.

***

Руан медленно открыл глаза. Некоторое время он лежал, уставившись в потолок, не двигаясь, будто ещё не до конца проснулся. Комната утопала в темноте — шторы были плотно задернуты, и даже дневной свет не мог пробиться внутрь.

Он знал, что утро уже прошло. Заснул он под утро, когда первые лучи солнца только начинали окрашивать небо. С тех пор как он начал принимать снотворное, время утратило для него смысл. Он пил таблетки всякий раз, когда не мог уснуть — будь то поздним вечером или посреди бела дня. Иногда даже сразу после пробуждения. Сон стал его единственным спасением, прибежищем, где его не терзали воспоминания об Изаре. Но стоило открыть глаза — и всё возвращалось.

Теперь ничто не доставляло ему удовольствия, кроме сна.

К его неудовольствию, доктор Лёвенцан начал наведываться к нему регулярно, хотя Руан не припоминал, чтобы просил об этом. Последний визит закончился предупреждением: если герцог продолжит злоупотреблять снотворным, врач откажется его выписывать. Руан лишь усмехнулся. Он знал, что Лёвенцан — человек серьёзный, но также знал и то, что как герцог Фолькнер, он может получить всё, что пожелает. Если не от одного врача — так от другого.

Медленно поднявшись с постели, он выпил воду, принял душ и посмотрел на часы. Полдень миновал. Он попытался вспомнить, есть ли у него дела на сегодня, но в голове была пустота. Тогда он потянулся к звонку и позвал дворецкого, начав одеваться.

Он застёгивал последнюю пуговицу, когда в комнату вошёл Аларик.

— Я распоряжусь, чтобы вам подали ланч, ваша светлость.

— Не стоит. Мне хватит кофе.

— Но, ваша светлость...

— Что в моём расписании? — перебил Руан и подошёл к окну. Он раздвинул шторы — за ними нависало низкое, тяжёлое небо. В комнату ворвался влажный, прохладный воздух, напоённый запахом весенней листвы и цветов.

— У вас нет дел на вторую половину дня, — ответил Аларик. — Вам бы отдохнуть, ваша светлость.

— Понятно.

— Вы должны поесть. Или мне позвать доктора Лёвенцана?

Голос Аларика стал неожиданно настойчивым.

Руан повернулся к нему. Пожилой дворецкий обычно был безупречно сдержан, но сейчас в его взгляде читалось явное беспокойство.

Неужели я и правда так плохо выгляжу? — подумал он. Но у него не было сил об этом думать. Единственное, чего он по-настоящему хотел — снова заснуть. Заснуть и проснуться только тогда, когда весь этот мучительный шум исчезнет.

Он сделал глоток кофе, который подал ему Аларик, и подошёл к клетке. Лиса, прежде подвижная и игривая, теперь сидела, съежившись, почти неподвижная.

Он осторожно достал её. При ближайшем рассмотрении стало ясно — она больна. Шерсть потускнела, стала жёсткой, спутанной. Былая живость исчезла. Она прижалась к его руке, словно ища тепла.

Он держал её, обхватив ладонями, и долго сидел, безучастно глядя в пространство. А в памяти всплывали её слова:

"Я хочу, чтобы вы любили меня."

Улыбка, с которой она это сказала, была словно проклятие. Ласковые слова, обернувшиеся ножом в сердце.

"Крепко любили. Навсегда."

Моя прекрасная, жестокая Изара...

Осторожно вернув лису в клетку, он хрипло произнёс:

— Пусть на неё посмотрит лисовод.

— Простите? Ах... да, ваша светлость, — кивнул Аларик.

Руан молча направился к двери.

— Если вы собираетесь на прогулку, мне нужно сообщить Стефану...

— Я просто выйду. Мне не нужен ассистент.

Он остановился у окна в коридоре, помедлив, прежде чем уйти. Аларик, немного поколебавшись, вежливо попрощался и удалился. Только тогда Руан двинулся дальше. Он вышел в сад. Над ним сгущались дождевые тучи, но ему было всё равно.

Он шёл и шёл. Без цели. Без направления. И это не имело никакого значения.

Сначала, вспоминая Изару, он испытывал только ярость. Он был потрясён тем, как легко позволил себя обмануть. Его охватило отвращение к себе — за слабость, за влечение, за доверие. Но даже это чувство теперь выгорело. Остался только холод.

Неужели всё действительно закончилось? — подумал он, приближаясь к реке.

Вода была мутной, как и небо над ней. Он пошёл вдоль берега, не зная, куда и зачем.

Если всё кончено, искать её бессмысленно. Это к лучшему... наверное. Моя прекрасная беда исчезла. Пора вернуться к жизни, к порядку. Это ведь должно быть легко, как всегда.

Он усмехнулся, почти горько.

В этот момент птица взмыла в воздух прямо перед ним. На её лапке болталась красная ленточка. Это была перелётная птица, за которой наблюдала Изара.

— Вернулась, — прошептал он. Его сердце ускорило ритм. — Тогда и ты должна вернуться, Изара...

Он знал, что это — самообман. Но он уже не мог остановиться.

Следующее, что он понял — он бежит по лесной тропе.

Начинался мелкий дождь, когда он вышел к знакомой хижине. Простыни на бельевой верёвке трепетали на ветру, из окон лился тёплый свет. Изара, в фартуке, торопливо выбежала наружу, собирая бельё. Её коса подпрыгивала на спине.

Она вернулась, — вырвался у него беззвучный смех. Но в следующее мгновение иллюзия рассеялась.

Он стоял один, промокший под дождём, глядя на пустую, заросшую травой поляну. Дом был тёмным, заброшенным. Только теперь, впервые после её побега, он оказался здесь. Всё это время он избегал хижины, словно боялся разрушить надежду. Пока он не проверил — мог верить, что она там.

Он не повернул назад. Он шёл к двери, не зная зачем — чтобы сдаться или зацепиться за остатки прошлого.

Ступеньки жалобно заскрипели. Его рука потянулась к дверной ручке. Дождь стекал по рукаву. Он повернул ручку. Дверь не была заперта.

Остановившись на пороге, он закрыл глаза, а потом открыл их снова. И вошёл внутрь.