Лунная тропа

С раннего утра в Равенскрофте царила оживлённая суета: слуги сновали по коридорам, перенося чемоданы, шляпные коробки и отборные сундуки с платьями — багаж Хавы и Айлы Фолькнер. Весна только вступала в свои права, и утренний воздух был ещё по-зимнему прохладным, но внутри особняка чувствовалось напряжённое тепло предстоящей дороги и начала чего-то большего, чем просто поездка.

Каждый год в эти дни столица расцветала под наплывом лучших из лучших: дамы, титулы, драгоценности, роскошные ткани, изысканные манеры. День рождения императрицы был не просто поводом для торжества — это было открытие сезона, момент истины для светского общества, когда каждая деталь — от оборки на платье до выражения лица — могла определить социальное положение семьи на ближайший год.

Руан стоял у подножия парадной лестницы, как статуя, только глаза выдавали в нём живое напряжение. Когда вдовствующая герцогиня и его мать спустились с верхней площадки, он поднялся навстречу, предлагая руку бабушке.

— Карета готова, — тихо сообщил Аларик, остановившись с уважением в нескольких шагах от них.

Хава улыбнулась внуку с прежней элегантностью, в её манере была твёрдая грация женщины, чьё влияние веками определяло внутренние законы высшего общества. Айла, напротив, выглядела несколько утомлённой — либо утренними сборами, либо чем-то, что оставалось невыраженным.

— Было бы правильно, если бы ты поехал с нами, — сказала Хава, не спеша, глядя Руану в лицо. — Ты всё чаще отдаляешься. Это может сыграть дурную шутку.

— Я задержусь ненадолго, — ответил он мягко. — Работа требует моего присутствия.

— Работа... — тихо повторила она, и в голосе её сквозила тревога. — Руан, ты ведь не просто бизнесмен. Ты — глава дома. Глава династии. Тебе нужно быть видимым. Даже львы не могут прятаться в тени слишком долго, иначе про них начинают забывать.

Он кивнул, и в этой вежливой покорности было больше железа, чем согласия. Но обе женщины сделали вид, что им этого достаточно.

— Мы увидимся в Люминоре, сын мой, — сказала Айла. Она коснулась его щеки, почти с материнской нежностью, и тут же отступила, словно боялась задержаться дольше.

Когда они вышли за порог, экипаж уже ждал. Служанки торопливо поправляли подолы платьев, сдерживая волнение. Вскоре стук копыт растворился в утренней тишине.

Руан остался на крыльце ещё на мгновение, провожая взглядом карету. На губах у него не дрогнула ни одна мышца.

— Мистер Мэннер прибудет сегодня днём, ваша светлость, — напомнил Аларик, шагнув к нему чуть ближе. — Он упомянул, что при необходимости можно привлечь и юрисконсульта компании.

— Я решу это после беседы, — ответил Руан без выражения.

Аларик кивнул и скрылся в коридоре, оставив герцога наедине с собой.

Руан вернулся в главный зал. Он остановился в самом центре, под высокой люстрой, бросавшей искристый свет на полированный мрамор. Его взгляд медленно поднялся к потолку, где над ним величественно раскинулся фамильный герб Фолькнеров — лев с мечом, окружённый лавровым венком. В этом взгляде не было гордости. Лишь тяжёлое, обесцвеченное осознание принадлежности — как клеймо, не дающее забыть, кем он должен быть.

Он небрежно провёл пальцами по лацкану пиджака, словно вычищая невидимую пыль, и двинулся дальше, ступая по залу с той невозмутимой уверенностью, которая с годами стала его второй кожей. Только тень от люстры на полу слегка дрогнула, когда он прошёл мимо.

***

— Айла, ты можешь в это поверить?

Карета уже покинула территорию Равенскрофта, но тишина между двумя женщинами была такой плотной, будто тяжесть дома всё ещё висела над ними. Айла с рассеянным выражением лица медленно сняла перчатки, как будто кожа под ними уже ощущала предстоящую тревогу. Её пальцы слегка дрожали.

— Трудно поверить, что он действительно сделал это... — сказала она, глядя в точку, где небо соприкасалось с горизонтом. — И всё же... мы не должны забывать, он — мужчина. И мужчины, когда желают, редко идут по прямому пути. Его доброта к Луке Дэйли раньше казалась мне просто благородным жестом. Но с появлением Изары... всё стало на свои места. Ты ведь тоже это чувствуешь, правда?

Хава молча смотрела в окно. На её лице застыла непроницаемая маска спокойствия, отточенная годами при дворе, на балах и заседаниях. Она не спешила ни соглашаться, ни возражать. Когда-то она сама была центром подобного водоворота — и знала: нет ничего опаснее преждевременной паники.

— Почему бы не задать ему вопрос прямо? — спокойно произнесла она, не отрывая взгляда от быстро меняющегося пейзажа за окном. — Когда он приедет в Люминор.

— Я думала об этом, — призналась Айла. — Но... не думаю, что это разумно. Знаешь, было ощущение, будто он ждал, что мы его спросим. Как будто хотел, чтобы мы открыли этот разговор первыми. Но мы обе знаем: если наши догадки верны — последствия будут не просто неприятны.

Хава медленно повернула голову. В её взгляде не было страха — только осторожная сосредоточенность. Она поняла Айлу с полуслова.

С того самого дня, когда Руан заявил о намерении перевезти лесника и его дочь в Люминор, в их головах закрались подозрения. Тогда это казалось странным, но не тревожным. Теперь же это начинало выглядеть как опасный вызов. Что-то в поведении Руана изменилось. Он действовал — и будто намеренно позволял им догадаться.

— Если наши подозрения оправдаются... — тихо начала Айла. — Что мы можем сделать, чтобы защитить имя семьи?

Хава слегка наклонилась к ней и прошептала, хотя в карете, кроме них, никого не было:

— Притворяться. Мы будем продолжать делать вид, что ничего не замечаем. До тех пор, пока не будем вынуждены действовать.

Слова её были хрупкими, как стекло, но в них слышалась тяжесть прожитых лет — и знание того, как легко может треснуть вся тщательно выстроенная структура семьи, если нажать не туда.

Свадьба Руана и Маэлы уже была практически предрешена. Союз, выстраивавшийся годами, был результатом множества соглашений, обещаний и тонких политических расчетов. И всё это могло рассыпаться из-за одной девушки — ничем не примечательной дочери лесника.

— Тебе не кажется, что есть надежда? — тихо сказала Хава, — Ведь если он действительно хочет отправить её в столицу, значит, он сам осознаёт, что их отношения не могут продолжаться. Он не собирается разрушать свою помолвку. Пока нет.

Айла хотела вздохнуть, но лишь медленно кивнула, проглатывая горечь.

— Да... Наверное, ты права. Самое важное сейчас — обеспечить, чтобы свадьба прошла без единой трещины. Без малейшего пятна на репутации. Без скандалов.

В карете вновь повисла тишина. Вскоре её нарушил только шорох Айлиных пальцев, потирающих виски.

— Но, Хава... — голос её стал почти детским, уязвимым. — Мне страшно. Руан ведёт себя так, будто ему нечего скрывать. Что, если... что если всё пойдёт дальше? Что если он решит сделать невозможное и — Боже упаси — жениться на ней?

Хава резко повернулась. В её глазах мелькнуло нечто острое, почти болезненное.

— Ты действительно веришь, что наш Руан на это способен?

— Именно поэтому я боюсь, — прошептала Айла, не отводя взгляда. — Потому что это — Руан.

Он был безупречным с самого детства. Образцовым сыном, идеальным наследником. Он делал всё правильно — не потому что от него этого ждали, а потому что сам выбрал этот путь. Но если он выберет другой... если решит, что долг больше не стоит жертвы... никто не сможет его остановить. Потому что он — не покорный. Он — решительный. Холодный. И страшно свободный внутри.

— Но, пожалуй... ты права, — наконец сказала она. — Это всё же Руан. Он не станет разрушать то, что сам так долго создавал.

И всё же в её голосе дрожала едва различимая нота сомнения. Как будто она уже знала: сердце Руана способно увести его гораздо дальше, чем они себе представляли.

***

Проверив последнюю из ученических работ, Изара отложила перо, медленно выпрямилась и попыталась размять затёкшие плечи. Вечер выдался особенно тягучим: чернила на пальцах, тусклый свет лампы и вязкая усталость, что не отпускала с полудня. За окном было уже давно темно — стрелки часов перевалили за девять.

Лили, как и обычно, вернулась в хижину, но сегодня — без записки. Без указаний, без вызова. Изара не знала, как трактовать это молчание. Отсутствие приказа герцога внушало облегчение... и тревогу одновременно.Она выдохнула — долго и тяжело, позволяя себе в первый раз за день почувствовать хоть крошечное ощущение безопасности. Может быть, сегодня он действительно её оставит в покое.

Открыв дверцу шкафа, она потянулась за ночной рубашкой, как вдруг за её спиной раздался глухой стук. В окно.Изара замерла. Она отчётливо помнила: Лили сейчас в клетке. Она проверила замок дважды.

Стук повторился. Громче. Тверже.Никакой голубь не смог бы так постучать.

В груди всё сжалось.

Она медленно подошла к окну, приоткрыла шторы, сердце застучало где-то у самого горла. На миг ей даже показалось, что она сейчас увидит его лицо — тень, силуэт, взгляд. Но... ничего. Темнота. Только сквозь деревья пробивался лунный свет, отбрасывая на землю тонкие, вытянутые тени.

И одна из них... двигалась.

Изара напряглась. Она всмотрелась внимательнее — и её дыхание сбилось.

— Ах...! — вырвалось у неё, но она поспешно прижала ладони к губам, не желая разбудить отца.

Он стоял у стены, с ленивой полуулыбкой, будто пришёл не в полночь, а на прогулку в полдень.

— Добрый вечер, Изара, — произнёс он с той неприлично спокойной мягкостью, которая выводила её из себя больше, чем любая грубость.

— Что вы здесь делаете, ваша светлость?! — прошептала она яростно, чувствуя, как в горле нарастает страх.

— Хм... А как ты думаешь? — Его глаза блеснули в темноте.

— Уходите! Сейчас же! — Она металась взглядом от окна к двери. Сердце стучало, как барабан. Обычно отец спал крепко, но что, если нет?..

— Пожалуйста, уходите, — с трудом выговорила она, голос дрожал. — Я ненавижу, когда вы...

Она не успела закончить. Он наклонился — быстро, без предупреждения — и прижал свои губы к её. Его поцелуй был не нежным, а властным, медленным и полным уверенности, как у человека, для которого границ не существует. Она сжалась. И в ту же секунду услышала, как он рассмеялся. Негромко, но с таким самодовольством, будто только что доказал, что она принадлежит ему.

— Пойдём. — Он отстранился, улыбаясь, и сделал шаг назад. — На улицу.

— Нет! — Она нахмурилась, в растерянности глядя на его лицо, на его губы, всё ещё блестящие после поцелуя.

— Тогда я зайду внутрь.

— Зачем вы это делаете?! — Она схватила его за руку, с отчаянной решимостью, не давая подойти к двери. — Пожалуйста, просто... уходите! Я не могу сейчас выйти.

— Почему нет?

— Отец... он, возможно, ещё не спит...

— И что? — Он снова посмотрел на неё — нет, не на неё, а как будто сквозь неё, с тем почти ленивым интересом, в котором ощущалась скрытая угроза. Его взгляд скользнул к подоконнику.

Изара поняла, к чему он клонит. Раздражение вспыхнуло внутри.

— Вы хотите, чтобы я вылезла из окна? Прямо сейчас? Почему, черт возьми, я должна это делать?!

— Потому что я этого хочу, — сказал он и усмехнулся. Его голос был тёплым, почти ласковым — и тем более пугающим.

Она сжала губы, стирая слюну с их края рукавом. Он был диким, своенравным, как ночь, наполненная зовами волков. Он не уйдёт просто так. А если она начнёт кричать — будет только хуже.

Сжав челюсти, она подошла к двери, заперла её изнутри и вернулась к окну.

— С вашей стороны совсем не по-джентльменски — просить леди вылезать из окна.

— От тебя не ожидал упрёка, — усмехнулся он, — особенно от той, кто прекрасно лазала по деревьям.

— Я уже давно не лазаю по деревьям! — огрызнулась она, вскарабкиваясь на подоконник.

Он потянулся, чтобы помочь, но она ловко спрыгнула сама — быстро, легко, как будто тело всё ещё помнило те давние, свободные времена.

— Вижу, не растеряла хватки, — пробормотал он. С шумом закрыл окно за её спиной и взял её за руку.

Они молча пересекли задний двор. Тропинка, ведущая в лес, была покрыта лунным серебром. Их шаги были едва слышны на мшистой земле.

Только когда хижина скрылась за деревьями, Изара позволила себе выдохнуть.

Но дорога, по которой они шли, казалась ей чужой.

— Эм... — Она приостановилась. — Мы идём не в сторону пристройки.

— Мы идём туда, куда нужно, — ответил он спокойно, не оборачиваясь.

Лунный свет выхватывал их силуэты из тьмы, касался сплетённых пальцев.

— Я хочу тебе кое-что показать, — прошептал он. Его голос был такой же мягкий, как и ночь, но в нём звучало то же, что было в его поцелуе: не просьба, а приказ, завернутый в бархат.