Путь к тебе

Она лежала, едва дыша, будто измученная бурей, выброшенная на берег — растрёпанная, опустошённая, не до конца осознавшая, что с ней произошло. В памяти всё было как в тумане: вначале приёмная, потом — мягкий полумрак спальни. Всё расплылось, как краски на мокрой бумаге.

Запястья ныли, связаны чем-то мягким, но тугим — ткань врезалась в кожу, и от долгого давления руки словно перестали быть её. Изара с трудом втянула воздух в лёгкие, вдохи вырывались рваными, с хрипотцой. Сердце глухо билось где-то в груди, поднимаясь волной тревоги к горлу. Она попробовала пошевелиться — и только выгнулась в слабом инстинктивном порыве облегчить боль. Всё тело, будто после лихорадки, было горячим, но вялым.

В поле зрения появился он.

Руан. Холодный, отстранённый, будто чужой.

Он стоял, поправляя узел своего галстука на её запястьях, и, заметив её взгляд, лениво ухмыльнулся, словно всё происходящее было для него игрой — почти безразличной, но всё же забавной. На его лице не было тревоги, раскаяния, даже интереса — только мимолётная тень удовлетворения.

— Немедленно развяжите меня! — голос её дрожал от слабости и злости, но в нём была сила, собранная из последних осколков достоинства. Она дёрнула руками, пытаясь ослабить галстук, но только вызвала новую волну боли в онемевших запястьях.

Он не ответил — только подошёл ближе, склонился, его пальцы коснулись её волос, медленно скользнули по виску. От его прикосновений по коже пробежал холод.

— Тсс... — прошептал он прямо у уха, его дыхание горячее, плотное. — Не двигайся, Изара. Чем больше ты борешься, тем туже затягиваются узлы.

Её тело вздрогнуло, но он уже отстранился, поднимая одеяло, которое раньше соскользнуло на пол, и небрежно накинул его на её обнажённость. Она, почти машинально, повернулась к стене, и ткань снова сползла. Он нахмурился, но не стал поднимать вновь, решив, что огонь в камине даст ей достаточно тепла.

Он устроился рядом, не торопясь, будто они просто делили вечер. Осторожно откинул с её лица прилипшие к лбу волосы. Глаза Изары оставались приоткрытыми, она молчала, но смотрела на него с той твердой уверенностью, с которой смотрят на человека, которому больше не доверяют ни на каплю.

Он ушёл в ванную, оставив её на кровати — беспомощную, словно в ловушке. Она слышала, как шуршит вода, как он двигается — уверенно, спокойно, как будто всё было правильно.

Она пыталась сосредоточиться, понять, как сбежать, но даже мысли двигались с трудом. Когда он вернулся, влажный и пахнущий мылом, она уже почти не чувствовала тела. Её веки опустились, но не от желания спать — от усталости, от тупого, выматывающего ужаса.

Руан склонился, ослабил узлы на её запястьях. Кожа под ними была покрасневшей, даже с лёгким налётом синевы, и он, не сказав ни слова, принялся осторожно массировать больные участки. Его пальцы были тёплыми и сильными, и от этого ей стало не по себе — противно, гадко. Как можно прикасаться так бережно после того, как несколько мгновений назад он имел её так грубо...

— Я же просил тебя не двигаться, — проговорил он, будто делал замечание непослушной девочке.

Изара резко посмотрела на него, в её взгляде полыхала злость, но голос остался холодным, почти безжизненным:

— С какой стати я должна слушать безумца?

Он никак не отреагировал. Просто осторожно поднял её, подхватив под колени и спину, и уложил на середину постели, как хрупкую фарфоровую куклу. Она не сопротивлялась — сил не было, да и смысла. Только закрыла глаза, словно надеясь, что всё исчезнет, если не видеть его лица.

Он вытер её тело — медленно, тщательно. Ткань была тёплой, влажной. Он двигался с такой мягкостью, будто пытался стереть с неё не только пот и следы, но и саму память. Его пальцы скользнули от её ключиц вниз, между грудей, затем по животу. Она дышала ровно, но внутри всё сжималось в комок.

И всё же, она открыла глаза.

Он выглядел почти задумчивым. Ни похоти, ни злорадства — ничего, только отрешённость, как у врача, наблюдающего последствия болезни. В нём не было прежней страсти. И это сбивало с толку.

Он был другим.

Словно носил внутри себя множество лиц, меняя их по желанию. Как будто у него внутри — сложный, опасный механизм с кнопками и рычагами, которые он нажимал в зависимости от своей цели.

Она снова закрыла глаза.

Руан смотрел на неё, задержав дыхание. Её кожа — бледная, как мрамор, будто жизнь медленно ускользала из неё. Он тронул её щеку — кожа была прохладной. Поднялся, снял с плеч халат и укрыл её. Потом лёг рядом, осторожно притянул к себе.

Она пошевелилась — чуть заметно, слабо — но не оттолкнула его. Просто сдалась. Он не мог отвести взгляда: как её ресницы дрожат, как её губы шепчут что-то невнятное во сне. Предположив что она крепко спит, он встал и приступил подписывать недоделанные договоры.

И вдруг — голос, еле слышный, словно лезвие по коже:

— Я ненавижу вас.

Он замер. Её голос был сдавленным, но в нём была вся боль. Он смотрел на неё долго. Потом лёг рядом, заключив в объятия. Капли воды с его волос касались её лица, как случайные поцелуи. Она дрожала — от холода, от себя самой, от него.

— Я действительно... так сильно... вас ненавижу, — прошептала она, сжав зубы, будто боясь разрыдаться.

Он продолжал молча гладить её, массируя поясницу.

Ненависть, что она чувствовала к нему, была другой. Это не была та ненависть, которую можно было пережить, простить, забыть. Это было что-то жгучее, тяжелое, как камень на груди. Он отравлял её мечту о свободе — ту, ради которой она жила.

Я ненавижу тебя... ненавижу тебя... — как мантру повторяла она внутри, пока не уснула.

А он... он только усмехнулся, думая, что она наконец-то сдалась. Он взял в руки бумаги и устроился рядом с ней, позволяя себе касаться её, будто она была его по праву.

Он думал, что даст ей всё — дом, искусство, даже её мечты. Всё, если только она останется. Если только перестанет бежать.

Он смотрел, как она спит, и не знал, что именно сейчас она ненавидит его сильнее всего.

***

Скрежет металла пронёсся по платформе, словно глухой рык пробуждающегося зверя, когда ночной поезд, уставший от долгого пути, въехал на центральный вокзал Блэкхейвена. Было ещё темно, но небо уже начинало светлеть — серо-синяя дымка медленно отступала перед ранним зимним рассветом.

Люди, заспанные, замёрзшие, высыпали из вагонов, спеша прочь с поезда, кутаясь в шарфы, жмурясь от мороза и сонных воспоминаний. Воздух был насквозь пропитан запахом железа, дыма и холода, будто сама зима села на поезд вместе с ними. На платформе звучали восклицания, шаги, сдержанные слёзы встреч, но Адриса никто не ждал.

Он стоял посреди оживлённой толпы, как чужой. Его руки крепко сжимали ручку потёртого чемодана, а лицо оставалось спокойным — слишком спокойным для человека, который только что сделал выбор, способный изменить всё.

Он никому не сообщил о своём возвращении. Ни матери, ни отцу. И уж точно не Изаре. Это решение пришло к нему внезапно — необъяснимое, но внутренне необходимое. Он ведь уже согласился поехать на юг, прочь от всего. Согласился убежать. Но... не смог. Не тогда, когда её молчание становилось невыносимым.

Он не получил от неё ни строки. Ни одного ответа на письмо, в которое вложил свою душу, своё раскаяние, свою любовь. Долгое время он считал, что так и должно быть — что, возможно, это наказание. Но чем дальше он уезжал, тем сильнее тянуло назад.

Когда поезд пересёк границу Люминора, он вдруг понял: он не мог дальше бежать, потому что всё, чего он хотел, оставалось здесь.

Изара.

Имя, которое он хранил в себе, как молитву, как заклинание. Имя, которое при одном воспоминании сжимало сердце и щекотало дыхание. Он не знал, что найдёт, придя к её порогу. Не знал, захочет ли она его видеть. Но одно он чувствовал ясно — ему было необходимо её увидеть. Услышать её голос. Убедиться, что с ней всё в порядке. Или... убедиться, что он всё ещё нужен ей.

Блэкхейвен встретил его снегом. Белым, мягким, тихим. Он ложился ему на плечи, таял в волосах, щекотал ресницы. Город выглядел почти таким же, как в день, когда он уехал. Но сам Адрис изменился. Он стал старше. Сдержаннее. И боль в груди теперь была его спутником — не боль утраты, а боль надежды, слишком долго не находившей ответа.

— Изара... — выдохнул он в морозный воздух, и его голос растворился в холоде, как исповедь, произнесённая лишь самому себе.

Он вспоминал свои слова, написанные в последнем письме:

«Я буду любить и лелеять тебя, пока ты позволишь. Клянусь, тебе больше никто не причинит вреда...»

Он и вправду верил в это. И если она примет его, если даст шанс — хотя бы один — он будет держаться за него, как за спасение. Он не позволит снова всё разрушить.

«Я приеду к тебе, Изара. Мы уедем из Равенскрофта. Найдём своё место, где никто не сможет нас разлучить...»

С этой мыслью он сделал шаг вперёд, покинув станцию. Снег хрустел под его шагами, и каждый шаг приближал его к дому... к ней.

Он не знал, найдёт ли там свет в окне. Или холодную тишину. Но внутри него жила решимость. Тихая, упорная. И любовь — старая, но не угасшая, несмотря ни на что.

Он шёл вперёд, и в этот момент снег казался ему не холодным, а обнадёживающим. Как будто сам город желал ему удачи.