Провокации

Их договор длился уже несколько недель. Всё началось с холодной сделки — добровольной с её стороны, как он напоминал себе каждый раз. Но с каждым днём Руан чувствовал, что эта сделка расползается трещинами, заставляя его самого теряться в её границах.

Он снова увидел Изару — случайно, сквозь приоткрытое окно своей машины. Свет падал на улицу под мягким углом, выхватывая её из толпы, словно специально для него. Она шла среди группы женщин, легко улыбаясь кому-то, кто шутливо дотронулся до её плеча. Среди них была и миссис Смит — та самая женщина с пикника в Равенскрофте. Лицо Изары было другим. Свежее. Живым. Не тем бледным, сломленным лицом, к которому он привык в последние недели.

Руан медленно откинулся на спинку сиденья, глаза прищурились. Он не мог сразу определить, что чувствует. Удивление? Досаду? Зависть к тем, перед кем она позволяла себе быть собой?

Он знал её другой. Той, что входит в пристройку с опущенными плечами и пустым взглядом. Той, что молча раздевается и стоит перед ним, как мраморная статуя — безмолвная, покорная, будто тело её — лишь оболочка, отделённая от боли и стыда. Он видел, как она сжимается от каждого его прикосновения, как дрожат её пальцы, когда он приближается. Но она никогда не плакала. Никогда не просила остановиться. Просто... терпела.

И всё же женщина, которую он видел сейчас, была не той Изарой. Эта — двигалась легко, как будто скинула с себя груз. Даже похудев, она выглядела легче — не физически, а внутренне. И эта перемена уязвляла его больше, чем он мог бы признать.

Она могла быть любой — его любовницей, чужой невестой, даже дешёвой шлюхой — и он бы всё равно принял её. Не простил, нет. Но не отказался бы. Он уважал бы её выбор так же, как уважал свою власть над ней. Потому что в его глазах она уже принадлежала ему. Он просто знал это — по тому, как дрожит её тело, как она замирает под его рукой. Даже если после она уходит с опущенной головой и зажмуренными глазами — не потому, что ему приятно причинять ей боль, а потому что это значило, что он всё ещё может её задеть. Всё ещё имеет над ней власть.

И всё же, что-то в ней изменилось. Последние встречи — что-то было не так. Не с ней. С ним.

Она больше не ломалась. Не рушилась. Он чувствовал это в её выверенном дыхании, в том, как она сдерживала слёзы, выстраивая внутри себя стену. Руан не знал, почему, но это ранило сильнее, чем её мольбы. Её молчаливое равнодушие оставляло его с ощущением потери. Как будто она отняла у него то, что принадлежало только ему: своё унижение, свою уязвимость, свою зависимость.

Он сжал кулак. Как же нагло она заставляла его чувствовать себя виноватым.

Впервые с весны прошлого года — с той самой весны, когда он услышал от своей матери, что Изара собирается выйти замуж за Адриса Картера — он вновь ощутил ту же черную ярость, которая тогда охватила всё его существо. Тогда ему действительно захотелось убить. Не только Картера. Может быть, и её тоже. За то, что осмелилась быть с кем-то другим. За то, что делала его уязвимым.

Потом они заключили это грязное соглашение. И он часто задавался вопросом: кого он тогда хотел уничтожить больше — её жениха... или саму Изару?

И всё же, несмотря на всё раздражение, несмотря на презрение, которое он в себе растил, она всё ещё сводила его с ума. В ней было что-то, что он не мог выжечь — желание, гнев, влечение, даже гордость. Никогда прежде он не чувствовал такой тяги к чьему-либо дрожащему телу. Никогда прежде не позволял себе поддаться этим желаниям. Пока не встретил её.

— Э-э, господин? — мягкий голос выдернул его из потока мыслей.

Руан повернул голову. Слуга держал для него открытой дверцу. Машина уже остановилась.

Он молча кивнул и вышел, позволив дорогим ботинкам глухо зазвучать по камню. Здание перед ним возвышалось величественно — колонны, мрамор, сверкающие окна. Его мир. Мир власти и подчёркнутого самоконтроля. Он почти уже ступил на ковровую дорожку у входа, когда замер на полушаге и чуть повернул голову, позволяя себе в последний раз взглянуть на улицу.

На солнце, на простых прохожих. На ту дорогу, по которой Изара, он знал, не пойдёт. Она — умная. Осторожная. Всегда выбирает другие пути.

Он стоял так ещё несколько мгновений, прежде чем наконец двинулся вперёд. Его лицо застыло в маске холодной учтивости. В глубине груди у него уже поселился знакомый голод — то странное чувство, когда ты больше не знаешь, ты хочешь прикоснуться... или причинить боль.

***

Каждое утро Изара стояла у двери, провожая отца взглядом. Она старалась улыбаться — светло, ободряюще, как будто её тепло могло согреть его больше, чем плотное пальто и шапка. Но внутри всё сжималось, когда она видела, как тяжело ему даётся этот путь. Лука спускался по ступенькам с потёртой спортивной сумкой на плече, и каждое его движение выдавалось упрямым усилием — в походке чувствовалась не только усталость, но и несказанное чувство вины.

Он шагал по Платановой дороге, сливаясь с другими лесниками — серьёзными, молчаливыми мужчинами, что казались ей солдатами, идущими не на работу, а на фронт. Ветер раскачивал ветви деревьев, срывая последние сухие листья, и их шорох напоминал ей похоронный марш. Иногда ей казалось, что она провожает не живого отца, а того, кем он был до этой катастрофы.

Оранжерея Равенскрофта была восстановлена, почти в точности как прежде, но душа её, заключённая в растениях, — погибла. Многие редкие, капризные виды не пережили зимние заморозки. Они увяли, тихо, без крика, — как люди, умирающие во сне. И всё же Лука не позволил себе жаловаться. Он принимал случившееся как расплату, как долг — безропотно, с внутренним смирением, почти религиозным.

Изара видела, как работа истощала его. Как под глазами углублялись тени, как плечи сутулились всё сильнее. Но она знала: он не остановится, пока не завершит начатое. Он не мог иначе. А она... она не могла не волноваться. С каждым днём ей становилось страшнее — не за теплицу, за него.

Однажды утром она вышла вслед за ним, не зная, зачем. Просто не могла остаться внутри, не могла дышать в четырёх стенах, пока он уходил в холод, в тяжёлый труд. Холодный воздух обжигал кожу, пальцы немели, но она стояла, не двигаясь, пока он не скрылся за углом.

— Изара? Что ты здесь делаешь?! — голос отца прозвучал неожиданно. Он вышел из-за поворота и удивлённо уставился на неё. — На улице холодно. Возвращайся, милая, пожалуйста.

Она только кивнула. Её губы не слушались, и слова застряли в горле. Она смотрела, как он уходит, пока его силуэт не растворился среди деревьев.

Он пообещал обойти садоводов, посетить ботанические коллекции, обратиться к аристократии — всё, чтобы найти замену погибшим растениям. Но это займёт недели. Мысли о долгой разлуке терзали Изару. Ей не хотелось оставаться одной. Она даже на секунду подумала: а может, стоит поехать с ним? Убежать вместе, пусть ненадолго. Пусть просто дышать одним воздухом.

Но стоило ей представить, как скажет это вслух, как её охватила паника. Руан. Его взгляд. Его контроль. Он почувствует — и усилит хватку.

Когда лесники уже давно скрылись в лесу, Изара всё ещё стояла, сжав руки, погружённая в себя. Она не знала, сколько прошло времени, пока вдруг не услышала приближающийся гул мотора. Сердце дрогнуло.

Машина.

Она узнала её по звуку — тяжёлая, быстрая, словно несущая с собой что-то неотвратимое. И она побежала. Инстинктивно. Не оглядываясь. Только бы не столкнуться с ним. Только бы не слышать его голос, не чувствовать, как взгляд проникает под кожу.

Но машина проехала слишком быстро. Порыв ветра швырнул в лицо пряди волос, и она зажмурилась. Машина не остановилась — но это мало её утешало. Руан всё равно всегда находил путь. А сейчас у неё не было щита в лице отца.

Сжав зубы, она поспешила домой. Мысли начали метаться — безумные, мрачные, тревожные. Она заперла дверь, проверила окна. Дважды. Потом ещё раз. Сняла мокрую одежду и долго сидела перед печью, кутаясь в плед, дрожа не от холода, а от мыслей.

Домой. Дом. Тепло. Привычные вещи. Она убирала, гладила одежду отца, мыла посуду — и в этом был её единственный остров спокойствия. Её мир. Пока герцог был за пределами — у неё был шанс поверить, что он исчез. Что он — просто кошмар, оставшийся где-то в глубине зимы.

Он, наверное, бросит меня прямо перед свадьбой, — подумала она. И эта мысль, как ни странно, принесла облегчение.

Недавно она видела его с той женщиной. Они стояли рядом, идеально сложенные, как сцена из рекламной гравюры. В нём не было ничего дикого — только безупречие. Безупречие, в котором не было места ей.

Изара покраснела, вспомнив, как проскользнула мимо них, не замеченная. Что-то в груди сжалось, но она списала это на холод. Просто холод.

Когда она села за стол, Лили — птица-вестница — уже была там. Она выпорхнула из окна раньше обычного, и снова принесла вызов. От него.

Изара смотрела на записку, будто это было клеймо. Сердце сжалось — и тут же разожглось. С глухой яростью она разорвала бумагу и бросила в огонь. Пусть сгорит. Пусть исчезнет.

Но исчезали только буквы. Не он.

Она заставила себя встать, сделать всё, что нужно: покормить скот, вымыть посуду, проверить запасы. Обыденность — её броня. Её спасение.

Когда всё было сделано, она вышла, заперев за собой дверь. Шла к пристройке, держась в тени, будто это могло защитить её. Мысли метались, одна безумнее другой. Её охватило чувство — почти молитва: Осталось немного. Я смогу. Я должна.

Она мечтала: о побеге. О доме на северо-востоке, на границе с Кайретом. О суровых холодах, которые были бы добрее его прикосновений. О путешествиях с отцом, об островах, о горах. О своём доме. О своём мире, где никто не приказывал. Где никто не владел ею.

Но мечты растворились, как пар в воздухе, когда показалась пристройка. Её шаги замедлились. Лицо утратило мягкость. Взгляд стал пустым. Она знала: ждать осталось недолго. Её время с герцогом было сочтено — и всё же каждое мгновение казалось вечностью.

Сжав зубы, она поднялась по ступенькам. Покорно. Как заключённая, идущая на допрос. И никто не слышал, как внутри неё кричала душа.

***

Когда Изара добралась до особняка, солнце ещё не скрылось за горизонтом, но его косые лучи уже ложились на землю длинными тенями. День угасал медленно, и этот затянувшийся закат делал каждое её движение более уязвимым. Она чувствовала себя так, словно даже небо наблюдает за ней, обнажённой до предела — не в теле, а в своей неуверенности, в уязвимости, в той странной тревоге, что сдавливала грудь.

Пристройка почти не изменилась с тех ночей, когда она бывала здесь раньше. Всё так же камин потрескивал живым огнём, всё так же стены казались слишком высокими, а потолок — слишком далёким. Мебель по-прежнему излучала сдержанную элегантность, а прохладный воздух в комнате мешался с тёплыми отблесками пламени. Она стояла у края кровати — обнажённая, как и всегда, — ожидая, когда он подойдёт. Как раньше. Но что-то было не так.

Он сидел за столом — спокоен, сосредоточен, будто ничего в этом вечере не выбивалось из обыденности. Его взгляд скользил по бумагам, пальцы методично переворачивали страницы. Он едва бросал на неё взгляды — и каждый из них был отстранён, как будто она была не женщиной из плоти и крови, а частью интерьера. Украшением. Немым напоминанием о власти.

Изара замерла, ощущая, как одиночество начинает прорастать под кожей. Каждый тик настенных часов отбрасывал её всё дальше от него — от их прежней близости, от страсти, пусть и пугающей. От всего, что, несмотря на стыд, напоминало, что она жива.

Руан выглядел усталым, но удовлетворённым. Бумаги, которые он читал, касались новых международных контрактов на добычу ископаемых. Изара слышала об этом раньше — о промышленной экспансии, о мощной корпоративной системе, выстроенной его предками. Его дед, его отец — всё это звучало как легенда о великих мужчинах, и теперь он — наследник этой машины. Он действовал точно, хладнокровно, почти безэмоционально. Будто жил в мире формул, решений и результатов, где страсть не имела веса.

Она не понимала, зачем он позвал её сегодня. Обычно всё было понятно: он приходил, и мир замыкался на двоих. Без слов. Без просьб. Без надежды. Он просто брал. А она просто — позволяла. Или делала вид.

Но сегодня он не брал. Он даже не смотрел. Она была рядом, обнажённая, дрожащая от ожидания, но его пальцы касались только бумаг. Это молчаливое пренебрежение жгло сильнее, чем его касания.

Она опустила голову, глядя в пол, как провинившийся ребёнок. Внутри всё сжималось — от непонимания, от чувства унижения. В ней закипало что-то похожее на гнев, но в то же время — на отчаяние. Зачем она здесь?

Он вдруг поднялся, и она вздрогнула, всем телом ожидая прикосновения, команды, жеста — чего угодно. Но он просто прошёл мимо. И исчез за дверью. Щелчок замка отозвался в груди словно удар. Изара осталась одна — такая обнажённая, такая... забытая.

Она слышала его голос из-за двери. Деловой. Ровный. Вежливый. Тот, которым он говорил с инвесторами, министрами, прессой. Как будто за этой дверью существовал другой Руан — доступный миру. А здесь — только тень. И она, словно тень для этой тени.

Когда он вернулся, она даже не сразу поняла это — настолько погрузилась в собственную тишину. Его глаза на мгновение встретились с её. Но в них не было жажды. Не было и нежности. Только привычное восхищение. Как если бы он смотрел на дорогую статуэтку. И снова — к бумагам.

Шелест страниц. Откинутая спинка кресла. Вытянутые ноги. Музыка вальса, плавно льющаяся из приёмной. Всё это сводило её с ума своей равнодушной, бездушной гармонией. Она чувствовала, как ярость, завуалированная стыдом, поднимается из груди. Слёзы не лились, но горло сжималось, как от удушья.

Она не знала, что именно подтолкнуло её. Может быть, холод. Может быть, его равнодушие. Может быть, собственное достоинство, которое ещё теплилось в груди, словно угли под пеплом. Она резко схватила бельё и начала одеваться — быстро, раздражённо, с дрожащими пальцами. Она чувствовала, как краснеет от унижения. Не от наготы — от того, что позволила себе быть вот так, рядом, ни на что не надеясь, но всё же — надеясь.

Когда она натянула последнее, их взгляды снова встретились. Он просто смотрел. Без удивления. Без интереса. Только ручка в его пальцах остановилась.

И тогда, когда свет луны прорезал полосу на полу, она не выдержала. Голос сорвался, дрожащий, взвинченный, полный всего, что она пыталась в себе заглушить.

— Да что с вами сегодня?!

Эхо её слов отозвалось в стенах, и в этом резком, отчаянном вопросе была вся она — растерянная, сломанная, всё ещё надеющаяся, несмотря ни на что.