Торт

Так же, как и той ночью, Руан молча отступил в сторону, позволяя ей пройти вперёд. Но на этот раз Изара не остановилась в приёмной. Ни секунды промедления. Она прошла мимо него, не взглянув в глаза, словно заранее знала, куда идёт.

В этот раз — прямо в его спальню.

Руан приподнял бровь и скользнул за ней, без слов. На губах его мелькнула самодовольная улыбка, но он сдержал комментарий. Вопросы могли подождать. Она пришла сама. И если в ней что-то и изменилось — он не спешил этому мешать.

Он шёл за ней, не спеша, будто давал ей фору. Он предвкушал, ждал, наблюдал. Всё в ней было иначе: походка, сжатые плечи, какая-то остекленевшая решимость в осанке.

Когда Изара дошла до двери его комнаты, шаг её замедлился. Пальцы дрожали, когда она взялась за ручку, но дверь так и осталась закрытой.

«Я выполнил свою часть сделки. Теперь твоя очередь выполнить свою».

Холодный голос его записки прозвучал в её голове, словно пощёчина. Эти слова жгли изнутри, вырывали из сердца протест, но путь назад уже был отрезан.

Руан остановился позади неё. Он чувствовал, как дрожит воздух между ними. Казалось, она вот-вот повернётся и убежит, но вместо этого — с неожиданной резкостью — она толкнула дверь и вошла. Он последовал за ней, молча, с вниманием хищника, ощущая, как пульс замедляется от ожидания.

Он закрыл за собой дверь и, не делая ни шага ближе, прислонился к ней спиной, скрестив руки на груди. Изара стояла в центре комнаты, как потерянная фигура в чужом пейзаже, теребя пальцы. Потом — медленный вдох, шаг — и она подошла к кровати.

Без единого взгляда в его сторону, она аккуратно сняла шарф, перчатки, пальто и разложила их на прикроватной тумбе, будто готовилась к какому-то ритуалу.

И снова: «Теперь твоя очередь...»

Какой подлый способ напомнить ей об их договорённости. Её передёрнуло. Её привело сюда не желание, не интерес, не доверие. А — долг. Обмен. Угрозы.

"Так вот, какую роль мне пришлось сыграть..." — с горечью подумала она.

С таким же успехом он мог бы просто приказать ей лечь и открыть ноги.

В груди что-то сжалось. Воздух в комнате стал тяжелее. Она чувствовала себя пойманной, затравленной. Как мышь, загнанная в угол — перед котом. Сильным. Хищным. Холодным.

Ноги подкосились. Она опустилась на пол, не в силах стоять, как будто кто-то выдернул стержень из её позвоночника.

Она думала, что смирилась. Думала, что сможет. Но воспоминания о той ночи вспыхнули с такой силой, что выбили её из реальности. Это было не желание. Это был страх. Оцепенение.

То, что произошло тогда, не имело ничего общего с любовью. Сколько бы сладких слов он ни шептал — его руки были жестоки. Его действия не оставляли места для сомнений: он хотел не женщину, а власть над ней.

«Ты такая красивая, Изара. Особенно когда плачешь и умоляешь...»

Слова, прошипевшие ей в ухо в разгар их первого "соития", эхом отзывались внутри. Ужасные, грязные. Но и тогда, и сейчас — он был красив. Чертовски красив. И это доводило её до безумия.

Какой-то болезненный смех вырвался из её груди. Она сама себя ненавидела за это — за то, что всё ещё искала в нём что-то, что можно оправдать.

— Изара! — вдруг прорезался голос отца. Или ей показалось?

Она очнулась. Медленно села. Комната всё та же — холодная, пропитанная его запахом, с шёлковыми шторами и тяжёлым воздухом.

Я всё ещё здесь...

С усилием поднявшись, она пошла к окну, задёрнула шторы. Темнота окутала комнату. Она вытерла слёзы рукавом, лицо было бледным, глаза — пустыми.

Ты хочешь видеть, как я плачу? Хочешь, чтобы я умоляла? Больше нет.

Он лишил её того, чего не имел права трогать. Не тело — душу.

Но если она будет ломаться каждый раз, он никогда не насытится. Он будет брать и брать.

Значит... пусть насытится сейчас. Пусть подавится. И бросит.

С твёрдостью, которую сама от себя не ожидала, она расстегнула пуговицы блузки — одна за другой. Руки дрожали, но движения были точны. Она сняла её, аккуратно положила рядом с другими вещами. Затем юбку. Затем нижнее бельё. Всё — без капли колебания.

Он смотрел на неё, озадаченно и... настороженно. В ней не было ни страха, ни мольбы. Лишь тихое, ледяное спокойствие.

Она сошла с ума? — мелькнуло в его голове. Впервые он не мог понять, что творится у неё внутри.

Изара встала прямо, как актриса перед последним актом пьесы. Сняла заколку, и рыжие волосы свободно упали по плечам, как шёлковый водопад.

Она села на край кровати, выпрямившись. Ждала. Без стыда. Без желания. Без слов.

И это — свело его с ума.

Он подошёл медленно, как будто тянул удовольствие. Вид её обнажённого тела, неподвижного, почти торжественного, будто притягивал его на цепи.

— Ты понимаешь, что делаешь? — пробормотал он, хватая её за подбородок, заставляя посмотреть в глаза.

— Выполняю свою часть, — прошептала она. Голос — едва слышен. Но каждое слово — как удар.

— И в чём же она заключается?

— Ты сам знаешь. Всё было в записке.

Он замер. Глаза прищурились. Он чувствовал, как внутри закипает раздражение, замешанное с чем-то иным — страхом?

Он провёл рукой по её волосам. Слишком мягко. Слишком нежно. Она не двинулась. Даже не вздрогнула.

И когда он посчитал, что сломал её — когда расслабился — он внезапно сжал её шею. Сила его хватки была пугающей. Она резко вскинула руки, вцепилась в его запястье, задыхаясь.

Он навис над ней, толкнул на кровать, разомкнув пальцы, но продолжая удерживать её. Она лежала, глядя в потолок. Без слёз. Без звука.

Он не мог понять: то ли он победил, то ли проиграл.

Пока в зеркале над камином он не увидел собственное лицо.

И впервые — не узнал себя.

***

Когда её прерывистое дыхание наконец выровнялось, а сердце перестало так отчаянно колотиться, Руан медленно поднялся с кровати. Матрас скрипнул под его весом, оставив Изару лежать на животе, с затёкшими руками и щекой, прижатой к мятой простыне. Она не поворачивала головы, но каждое его движение ощущала спиной — как будто её кожа стала радаром, улавливающим малейшие колебания в воздухе.

Он уходил.

Сквозь усталость, боль и тупое, почти телесное оцепенение, Изара почувствовала едва уловимое облегчение. Не спасение — нет. Просто короткий, жалкий глоток воздуха после слишком долгого погружения в воду.

Теперь всё кончено, — сказала она себе, почти беззвучно. Молитвенно.

Она лежала неподвижно, будто боялась, что одно неловкое движение — и он обернётся, вернётся. Её тело тряслось, но она вцепилась в эту иллюзию спокойствия, как в последнюю надежду. Ей казалось, что на ней накинуто одеяло — не как забота, а как насмешка. Оно не согревало, не защищало, лишь символично прикрывало то, что уже было нарушено.

Изара слушала. Его шаги удалялись. Она затаила дыхание. Он уходил. Всё. Свобода.

Но вдруг... шаги снова стали громче. Снова ближе.

Паника вспыхнула внутри неё, как искра в сухом лесу. Плечи невольно дёрнулись, но она подавила движение. Её пальцы, зажатые в складках простыней, побелели от напряжения. Она заставила себя не оборачиваться. Не смотреть. Не дрожать.

Ты не дашь ему этого.Не дай ему победить.

Кровать снова прогнулась сзади. Он вернулся.

Краем глаза она уловила его силуэт — теперь он был уже полностью одет. Холод прошёл по её позвоночнику, но она не шевельнулась. Лежала, будто мёртвая, надеясь, что он уйдёт окончательно.

Он наклонился и провёл рукой по её спутанным волосам. Его пальцы медленно и почти нежно прошлись по прядям, как по шерсти домашнего животного. Он откинул локон, открывая её лицо, которое пыталось оставаться бесстрастным. Лицо, застывшее в вызове, несмотря на влажные глаза и бледные губы.

Он наклонился ближе. Горячее дыхание скользнуло по её уху, и она невольно вздрогнула. Внутри всё съёжилось. Не плачь. Только не плачь.

Не сейчас, не перед ним...

— Хорошая работа, Изара, — прошептал он, с оттенком удовлетворения, почти с похвалой. Словно всё это было каким-то болезненным экзаменом, и она его сдала.

И он ушёл.

Словно щёлкнул выключатель — исчез его вес, его дыхание, его взгляд. Она слышала, как за ним захлопнулась дверь. И только тогда позволила себе пошевелиться.

Она медленно поднялась, как раненое животное, которого оставили в живых, не добив. Колени дрожали, тело ломило, губы пульсировали от боли. Облизав их, она почувствовала слабый металлический привкус — порез, возможно. Неважно. Всё неважно.

Она доползла до зеркала. В тусклом отражении — лицо, которое она не сразу узнала. Распухшие губы, следы на шее, пустой, мёртвый взгляд. Она отшатнулась, но потом снова уставилась в это отражение — как будто хотела запомнить.

Ты должна это помнить. Чтобы больше никогда не забывать, на что ты ему позволила.

Она не могла встать. Просто не могла. Её руки тряслись, ноги не слушались. Она едва не рухнула обратно, но всё же, уцепившись за край комода, добралась до своего пальто. В кармане — носовой платок. Простой, чистый, обыденный. А сейчас — единственное, что у неё было.

Изара начала вытирать себя. Тщательно. Беззвучно. Рывками. Не жалея кожу. Стирая, счищая, уничтожая каждый след.

Не плачь. Не плачь. НЕ ПЛАЧЬ, НЕ ПЛАЧЬ, НЕ ПЛАЧЬ! — как заклинание, как крик внутри черепа, с каждым движением становясь яростнее. Влажный платок в руке — единственное оружие против того, что осталось на ней.

Когда она закончила, сил почти не осталось. Но она оделась. Пошатываясь, побрела прочь — прочь из пристройки, прочь от этого запаха, от этой постели, от него. Лунный свет казался враждебным. Она пряталась в тенях, скользила под деревьями, каждый камешек под ногами отдавался в теле, как удар. Но она шла. Молчала. Жила.

«Моя любимая Изара...»

Имя, сказанное другим голосом, зазвучало в её голове. Голос Адриса.

Она вернулась домой незаметно. Как призрак. Осторожно, без единого звука вошла в свою комнату. На столе — письма. Осталось одно. Последнее. Все остальные она уже сожгла. Но это — нет. Почему-то... оставила.

Она разожгла камин, дождалась, пока пламя станет достаточно сильным. Потом, дрожащими пальцами, сломала печать.

«Моя любимая Изара...»

Он писал, как дышал. Просто, искренне. В каждом слове — тепло, будто он стоял рядом, держал её за руку. Он просил её выйти за него снова. Он обещал свободу, обещал дом, пусть и скромный, но тёплый. Обещал время, терпение, любовь. Обещал, что будет рядом. Что никто, никто не посмеет причинить ей вред.

Изара зажимала письмо в руках, как ребёнок — любимую игрушку. Читала. Снова. И снова. Голос Адриса звучал у неё в голове — нежный, спокойный. Он звал её. Он знал, чего хотел.

А она? Хотела ли она всё ещё этого?

Когда небо за окном начало сереть, а петух закричал где-то вдали, Изара всё ещё сидела у пепла. Письмо дрожало в её руках. Это было всё, что от него осталось.

И она бросила его в огонь.

Стояла у дальней стены, в тени. Смотрела, как пламя глотает строчки, его любовь, его мечту, их с ней мечту. Ничего не осталось. Лишь серый пепел, тихо оседавший на дне очага.

И только тогда, когда исчезла последняя искра, по её щеке скатилась одна единственная слеза.

И больше — ни одной.

***

Когда Аларик вновь ступил в пристройку, чтобы навестить своего хозяина, его взгляд сразу же упал на торт, нетронуто стоявший на столике для приёма гостей. Белоснежная глазурь была всё ещё идеально гладкой, словно времени не прошло с тех пор, как его заботливо принесли сюда в ожидании момента, который так и не наступил.

Он нахмурился.

В тот момент, когда получил странное распоряжение — отправиться за тортом к лучшим кондитерам Равенскрофта — он растерялся. Герцог Фолькнер? Сладкое? Аларик знал, как тот с отвращением морщится даже при виде десертов. Вкусы его господина были сдержанны, почти аскетичны, и уж точно в них не было места сахарной пышности. Он сразу понял: торт был не для него.

Для кого же тогда?

Он на мгновение задержал дыхание, глядя на белый крем и аккуратную ленту, всё ещё перевязанную вокруг коробки. Ответ лежал на поверхности, и всё же будоражил его куда сильнее и глубже, чем он хотел признать.

Он тихо вздохнул, словно сдувая с себя лишние догадки, и подошёл к двери спальни герцога. Несколько вежливых стуков. Тишина. Затем до слуха донёсся глухой голос — сдержанный, уставший:

— Входи.

Аларик медленно открыл дверь. Солнце уже давно просыпалось, но в комнате Руана царил полумрак. Герцог сидел в кресле у окна, с газетой в руках, но казалось, он давно перестал видеть напечатанные строки.

— Господин, — осторожно начал Аларик, остановившись на расстоянии, — пожелаете, чтобы я подал вам торт?

Руан чуть шевельнул бровью, не отрывая взгляда от страницы. Его голос был холоден, будто наледь под кожей:

— В этом нет нужды.

Аларик заметил, как его господин едва заметно сжал пальцы. На какое-то мгновение наступила пауза, напряжённая и плотная, как перед бурей. Он перевёл взгляд на торт, всё ещё стоящий в соседней комнате, и на лице его отразился немой вопрос.

Герцог перевернул страницу с неестественным спокойствием.

— Избавься от него, — произнёс он, не повышая голоса. Но в этих словах прозвучал приказ, сдержанная злость и, возможно, нечто ещё. Что-то почти... личное.

Аларик не осмелился задать ни одного лишнего вопроса. Он знал — если Руан не желает говорить, значит, тишина предпочтительнее. Он вежливо поклонился, отступил на шаг, затем вышел, унося с собой не только дорогой, нетронутый торт, но и ощущение чего-то разбитого — крошечного и тщательно скрытого в сердце его господина.

А герцог, оставшись в одиночестве, не перевернул следующую страницу. Газета лежала в его руках как щит, а в уголках рта затаилось что-то едва уловимое — сожаление или упрямое отрицание чувств, которые он не мог себе позволить.