Цена свободы

Мысли Изары были спутаны на протяжении всего процесса. Она зацепилось за единственное, что придавало ей силы — обещание, данное ей ранее.

— Ты обещал... — прошептала она в перерывах между стонами, почувствовав, как глубоко он входит в неё.

Изара выгнула спинку, вцепившись руками в его руки и впиваясь ногтями в его кожу от неохотного удовольствия, разливающегося по её венам пока он продолжал двигаться.

Руан поднял на неё глаза, полные похоти, и посмотрел на неё, подталкивая высказать свои мысли вслух. В тот момент он был слишком пьян от эйфории, чувствуя, как её тепло окутывает его, крепко сжимая внутри себя. Он выпустил руку из её волос и обхватил её плечи.

— Ты обещал проявить милосердие... — продолжила она, сквозь хриплый стон, когда он глубоко вошёл в её сладкое местечко, поспешно обхватив руками его спину, — Прошу... — умоляла она, не в силах произнести больше связных слов.

Несмотря на то, что Руан был слишком поглощён ощущением того, что находится внутри неё, он всё ещё был в здравом уме и полностью слышал её. Он издал слабый смешок, ускоряя темп, кряхтя всякий раз, когда она сжималась вокруг него.

Как он мог не переносить её?

Она выглядела такой восхитительной, умоляя освободить своего дорогого отца, извиваясь от удовольствия под ним. Ему было безразлично по какой именно причине она согласилась на его предложение, её глаза по-прежнему сияли для него так красиво, словно драгоценные камни.

Он наблюдал, как она изо всех сил старалась удержаться, слепо хватаясь за него, обхватывая руками его шею, приближая их лица. При виде слёз в уголках её глаз, в нём проснулось удовольствие.

Пока он продолжал медлить с ответом она чуть ли не расплакалась. Она откинула голову назад, раздав бессмысленный стон, её веки затрепетали и закрылись, когда она почувствовала, как в неё вливается тепло. Её тело безвольно неподвижно лежало на полу, в то время как тяжело дышащий Руан, с потом на лбу, нависал над ней.

Он восхищался ею. Изара по-прежнему упрямо отказывалась смотреть на него, но это не имело значения. Притяжение, которое он испытывал к ней, не изменилось, на самом деле оно, казалось, стало только сильнее.

Ещё один, всего лишь ещё один разок, — подумал он, притягивая её к себе, крепко, но нежно хватая руками за её взъерошенные волосы. При этом он заметил в её глазах проблеск страха, прежде чем она наконец повернулась и посмотрела на него.

И он снова овладел её губами, в момент, когда они продолжили своё слияние.

Действительно, это была честная сделка, подумал про себя Руан.

***

Когда Изара очнулась, всё вокруг было залито ярким дневным светом. Он бил в глаза через неприкрытые шторы, и она зажмурилась, резко вдохнув. В висках пульсировало, тело казалось чужим — словно она проснулась в новой, изношенной оболочке, которая не подчинялась ей. Каждое движение отзывалось тупой болью, ноющей в самых неожиданных местах. Даже кончики пальцев, казалось, ныли от усталости.

Она с трудом поднялась, села на постели, прислонившись к изголовью, будто в поисках хоть какой-то опоры. Из глубины груди вырвался тихий, сдавленный вдох — не вздох облегчения, нет. Это был крик, застрявший в горле. Сердце сжалось, когда память начала возвращаться. Всё, что она так надеялась списать на ночной кошмар, было реальностью. Каждая мышца, каждое болезненное прикосновение к коже напоминало ей об этом.

Она не сразу узнала собственное отражение в зеркале над туалетным столиком — взгляд отрешённый, волосы растрёпаны, а шея покрыта пятнами, оставленными его ртом. Она вздрогнула, и глаза невольно наполнились слезами.

Прошлой ночью, шатаясь, она добралась до дома. Заперла дверь, как будто это могло спасти её. Сил хватило лишь на то, чтобы рухнуть на постель. Даже мысль о душе казалась недостижимой роскошью. Сейчас же, глядя на себя, она чувствовала себя покрытой невидимой грязью, от которой не избавиться.

— Всё хорошо... всё уже позади, — выдохнула она, но голос её предательски дрогнул.

Она доплелась до ванной, включила воду и, не дожидаясь, пока она прогреется, встала под холодный поток. Мурашки покрыли кожу, но она лишь сильнее терла её мочалкой, почти до боли. Она скребла себя, будто надеясь стереть с тела воспоминания. Вода, мутная от пены и следов, стекала в слив, и в этом действии было нечто очищающее — или, скорее, отчаянное.

Когда вода перестала течь, Изара стояла неподвижно, прикрывая грудь полотенцем, уставившись в пол. Потом оделась и на негнущихся ногах направилась в столовую. Она села, машинально глядя в одну точку, как будто только сейчас начала по-настоящему ощущать пустоту вокруг.

Нужно собраться. Надо идти к отцу, — пронеслось в голове. Это стало якорем. Она не могла позволить себе быть слабой — не сейчас.

Тётя Люси оставила для неё еду ещё с вечера. Изара рассеянно положила немного на тарелку, выбрав самые лёгкие продукты — кусочек хлеба, немного варёных овощей. Аппетита не было, желудок сжался от одной мысли о пище, но она заставила себя есть. С каждым глотком воды она будто уговаривала себя не сломаться.

Когда она отставила пустую тарелку, взгляд случайно зацепился за небольшую стопку писем на краю стола. Они были перевязаны старой бечёвкой и покрыты лёгким слоем пыли. Сердце пропустило удар. Она не замечала их раньше. Потянулась, развязала узел, взяла верхнее письмо — и замерла.

Почерк. Его почерк.

— Адрис... — выдохнула она с болезненным удивлением, пальцы дрожали.

Она открыла следующее. Потом ещё одно. Все письма были от него. Десятки, может, больше. Она не могла поверить. Сердце сжалось. Как? Когда? Почему они до неё не дошли?

Изара оперлась на край стола, её дыхание сбилось. Она села, прижав конверты к груди. Через мгновение — вскрыла первое письмо. Руки дрожали, глаза затуманились. И когда взгляд упал на первую строку, её губы непроизвольно шевельнулись, прочитав:

«Моя любимая Изара...»

***

— Спасибо вам, герцог... Я искренне не знаю, что ещё сказать. Большое вам спасибо.

Голос Луки дрожал. Он поклонился низко, с истинной благодарностью, сжав в себе всё напряжение последних дней. Его лицо, покрытое сединой и утомлением, внезапно смягчилось: страх за семью, бессонные ночи, унижение — всё, казалось, исчезло, как только герцог Фолькнер, сдержанно и холодно, произнёс слова, снимающие с него обвинения. Без компенсации. Без условий. Без объяснений. Лука не верил своим ушам — это казалось невозможным.

И тем не менее — произошло.

Он выглядел моложе, бодрее. Как будто кто-то разжал стальной обруч, сдавливавший его грудь. Его руки немного дрожали, когда он говорил:

— Я... я никогда не смогу отплатить вам за ту милость, которую вы мне оказали...

Он запнулся. Голос предал его. Глаза наполнились слезами. Он быстро отвёл взгляд, в надежде скрыть сломленную эмоциями душу. Но именно в этот миг в дверях появилась Изара.

Он не сразу поверил. В следующую секунду его лицо озарила радость.

— Дочь! — сорвалось с его губ. Сердце сжалось от нежности. Он шагнул к ней навстречу, забыв обо всём. Вокруг них мгновенно возникла суета — взгляды, вопросы, шепотки. Люди переводили глаза с отца на дочь, с герцога — на адвоката. Но Лука видел только её. Только её.

Изара замерла у входа. На долю секунды её взгляд пересёкся с глазами герцога — и сердце гулко ударило в груди. Она сразу отвернулась, как от огня. Сделала шаг вперёд.

— Папа... — произнесла она тихо, поспешно, словно боясь, что он исчезнет, если не схватить его за руку прямо сейчас. Она крепко вцепилась в его ладонь — так, будто от этого зависела её жизнь. — Что здесь происходит? — выдохнула она, срываясь.

— Кажется, вас можно поздравить, — сказал полицейский, с добродушной улыбкой. — Герцог Фолькнер только что снял все обвинения с вашего отца.

Изара резко повернулась. Улыбка, натянутая и неестественная, мелькнула на лице — как маска, которую она надела на ходу.

— Э... это правда? — голос её дрогнул. Она поклонилась. Слишком резко, почти дергано. — Примите мою искреннюю благодарность, герцог, — произнесла она, заставляя себя выговорить эти слова, глотая ядовитую слюну унижения.

Её ладони стали влажными. Тело словно покрылось инеем. Она чувствовала, как с каждой секундой, стоя рядом с ним, уходит тепло. Всё в ней протестовало, но она вынуждена была склониться вместе с отцом — низко, сдержанно. И никто, кроме Руана, не заметил, как её пальцы задрожали.

Снаружи всё выглядело правильно. Люди лишь отметили её странную сдержанность и списали на застенчивость. Но герцог видел больше. Он чувствовал — нутром. Их взгляды снова встретились, когда адвокат заговорил с полицией. Изара посмотрела на него — взгляд полный негодования, отвращения и ярости, которую она тщетно пыталась упрятать за маской приличия.

Он ответил ей вызовом. Его глаза лениво скользнули в сторону Луки — мимолётный, почти невинный взгляд. Но Изара поняла: это была угроза. Напоминание. Предупреждение.

Руан наблюдал за её дрожащими пальцами, прижатым к отцу, — изящными, слишком тонкими, слишком честными для того, чтобы лгать. Он мог бы не являться лично. Адвокат бы справился. Но он хотел видеть её. Хотел снова ощутить то, что ощущал прошлой ночью.

Воспоминания вспыхнули, как искры в темноте.

Её тело — сбившееся дыхание. Разбросанная одежда, смятый пол, обугленные пятна света от камина, тени, бегущие по стенам. Её кожа под его пальцами. Следы — его следы. Тишина после. Она, свернувшаяся калачиком, отвернувшись. Молчание, глухое и холодное. Её спина, липкие от пота волосы. Он, сидящий рядом и смотрящий на неё, как на собственное произведение. Сигарета, которую он не закурил. Желание, которое не угасло. И гнев. Пресыщенность. Страх от самого себя. Она убежала.

Он не пошёл за ней. И правильно. Если бы пошёл — всё могло бы закончиться куда более жестоко.

А теперь — она снова перед ним. Он наслаждался её видом. Напряжённая, бледная, будто она борется с рвотой, когда отец благодарит того, кто причинил ей боль. Это было почти... смешно. И возбуждающе.

— Вы приняли очень благородное решение, герцог, — кто-то из полицейских нарушил тишину, возвращая его в реальность. — Поистине достойное восхищения.

— Вы слишком добры, — ровно ответил Руан, кивнув.

Он уже собирался уходить, когда Лука снова шагнул вперёд.

— Герцог, я никогда не забуду этой доброты... до конца своих дней, честное слово! — он говорил горячо, искренне. Вновь поклонился. — Спасибо вам. Спасибо от всей души.

Руан не ответил сразу. Он смотрел мимо Луки — прямо на его дочь.

— Ничего особенного, мистер Дэйли, — произнёс он наконец, медленно, тихо. Его голос скользнул, как лезвие. — Надеюсь снова увидеть вас... в Равенскрофте.

Изара сжалась.

Когда он шагнул к машине, дверь распахнулась, и он оглянулся. Она всё ещё стояла там. Не улыбалась. Не смотрела на него. Но он видел, как её руки всё ещё дрожат.

Он улыбнулся — едва, криво. И сел в машину.

Совсем скоро, напомнил он себе. Совсем скоро он снова увидит её в том же состоянии.

Он позаботится об этом лично.

***

Когда герцог наконец вышел из полицейского участка, Изара ощутила, как невыносимое напряжение, сковывавшее её плечи и грудь, начинает отпускать. Будто с уходом его фигуры из поля зрения вместе с ним исчезла и гнетущая тяжесть, которую она даже не осознавала до конца. Обвинения против её отца были сняты. Всё закончилось — по крайней мере, внешне.

Она шагнула вперёд и обняла отца, прижавшись щекой к его плечу. Он пах дымом, землёй, старым деревом — запах, который ассоциировался у неё с безопасностью. На секунду ей показалось, что всё может вернуться в норму. Они перекинулись парой незначительных слов — о том, как он себя чувствует, как она держалась всё это время. Она молчала дольше, чем обычно, собираясь с силами, прежде чем, наконец, задать вопрос, терзавший её с самого начала.

— Что значит, мы всё ещё остаёмся в Равенскрофте? — её голос прозвучал тише, чем она рассчитывала, и с лёгкой дрожью. — Почему?

Лука прижал её к себе одной рукой, словно чувствуя её замешательство. Его глаза светились облегчением и даже каким-то светлым восторгом, которого Изара не могла разделить.

— О, это всё... это всё герцог, — с некоторой неловкостью, но с явной радостью проговорил он. — Он настоял на том, чтобы я продолжал работать в Равенскрофте. Сказал, что мы можем остаться в домике.

Изара застыла. Она надеялась... она верила, что это всё будет позади. Что они уедут, покинут этот проклятый особняк, вырвутся из-под власти мужчины, который отнял у неё нечто, чего уже никогда не вернуть. Она резко повернулась к отцу:

— Но, папа...

Он мягко поднял руку, остановив её.

— Я сначала тоже хотел отказаться, правда, — проговорил он с виноватой, почти детской искренностью. — Я чувствовал, что не заслуживаю вернуться. После того, что случилось, после той халатности... Но герцог сказал, что лучшее, что я могу сделать, — это работать. Восстановить оранжерею. Сделать её лучше, чем прежде. Принять это как искупление.

Изара почувствовала, как холод сковывает её изнутри. Неужели он и впрямь так ловко всё устроил? Отец был слишком честен, чтобы заподозрить манипуляцию, слишком добр, чтобы увидеть в этом опасность. Но для неё — это был капкан.

— Он сказал, что мой опыт нужен, — продолжал Лука, не замечая, как сжались губы его дочери. — Что никто, кроме меня, не сможет исправить ситуацию. И я подумал: может, он прав. Я ведь лесник. Я люблю это место. И если я смогу восстановить разрушенное, может быть, хотя бы частично, я смогу простить себя.

Он посмотрел на Изару с надеждой — как человек, ищущий понимания. А она не знала, что сказать. Грудь сдавила боль. Она не могла рассказать ему, какой ценой далась эта "вторая возможность". Не могла разрушить его облегчение. Его вновь обретённую веру.

— А мадам... позволила тебе вернуться? — спросила она, цепляясь за тонкую нить сомнения.

— Герцог сказал, что мадам Хава была рада услышать, что я возвращаюсь, — Лука улыбнулся. — А мадам Айла, похоже, не стала перечить сыну.

Сколько силы потребовалось ей, чтобы не выдать себя. Чтобы не закричать. Чтобы не сказать, кем был на самом деле тот, кого её отец сейчас называл спасителем.

Он не спас её. Он использовал её. Он вывернул всё наизнанку, вынудил её сделать невозможный выбор — и теперь все аплодировали ему.

А она... она молчала.

Изара подавила подступивший к горлу ком. Она не могла разрушить хрупкое счастье отца. Не могла навесить на него ту вину, что должна была нести одна.

— Я понимаю, папа, — наконец, произнесла она, и её голос прозвучал ровно, почти ласково.

Если бы он только знал. Если бы знал, какова была настоящая цена его свободы... Но она унесёт это с собой в могилу.

— Тебе больше не нужно волноваться, правда, — сказал Лука, останавливаясь перед воротами. — Я обещаю, что теперь буду осторожен. Обещаю.

Он обнял её снова — тепло, с той родительской заботой, которая вызывала у неё смешанные чувства. Её сердце сжалось от облегчения, что он здесь, жив, улыбается... и в то же время от стыда за то, что она была рада его отсутствию. Она не могла бы вынести, если бы он увидел её той ночью. Увидел её в том состоянии.

Шум за воротами отвлёк их обоих. Голоса, шаги, радостные выкрики. Слуги Равенскрофта выбегали, чтобы поприветствовать его.

— Лука! Ты действительно вернулся!— Мы скучали по тебе!— Добро пожаловать домой!

Они обступили его, хлопали по плечу, тянулись к нему с объятиями. Его лицо светилось от счастья, он смеялся, благодарил, пожимал руки. А Изара отступила на шаг назад, позволив этому маленькому торжеству развернуться без неё.

Она смотрела, как отец вновь становился частью этого мира, словно и не было тех тяжёлых дней. Его радость была заразительной, и она на мгновение позволила себе улыбнуться — устало, но искренне.

Затем она повернулась, глядя на ворота. Те самые ворота, что когда-то казались ей украшением её жизни. Теперь они казались клеткой.

Золотая эмблема на их поверхности поблёскивала в лучах солнца — символ, за которым скрывался не человек, а воля, превратившая её в плату за милость.

Улыбка сползла с её лица. Она снова стала той самой Изарой, которая знала: за счастье её отца заплачено слишком дорого.