Пожар

Лука вышел за ворота, прижав воротник пальто к шее — утро выдалось холодным, небо хмурилось. Зима окончательно вступила в свои права, и снег под ногами мягко оседал от его ботинок, будто старался не нарушить тишину, в которой жил этот дом.

У перила его уже ждал почтальон — невысокий мужчина с острым носом и усталым, но добрым взглядом. Он держал в руках стопку писем, перевязанных шпагатом. Лука взял их, бегло просматривая.

Все письма — снова от Адриса.

Пальцы сжались сильнее, когда он увидел одно письмо, выделяющееся среди остальных: оно было толще, тяжелее, словно в нём хранилось больше, чем просто слова.

— И что ты собираешься делать с этим, мистер Дэйли? — понизив голос до шепота, спросил почтальон, не отрывая взгляда от Луки.

Они оба знали, насколько далеко зашло всё это. С прошлой осени по сей день он помогал Луке — не доставлял письма Адриса Изаре. Умышленно, молча. А теперь их молчание становилось тяжким, как груз на плечах.

— Ты не сможешь прятать их вечно, — тихо сказал он, почти с сожалением.

Лука опустил взгляд, выдохнув сквозь стиснутые зубы. Затем аккуратно положил толстое письмо между остальными, словно боялся сжечь их своим прикосновением.

— Я знаю, — произнёс он, глядя на дорогу, что вела к школе. Его глаза невольно задержались на её силуэте за деревьями. — Я скоро ей расскажу.

В голосе его звучала усталость — не физическая, а моральная, та, что накапливается годами.

Почтальон облегчённо кивнул, как будто услышал долгожданное признание.

— Да, это должен быть именно ты. Не беспокойся, я ничего не скажу.

— Спасибо, — коротко поблагодарил Лука. — И... прости, что втянул тебя в это.

— Не стоит, — мягко отозвался почтальон. — Я знаю, ты просто хотел защитить её. Это видно. Но, должно быть, тебе тяжело.

Он печально улыбнулся, будто ощущал всю ту ношу, что нес Лука. Почтальон знал, как сильно изменила его Изара. Он помнил того мужчину до её рождения — замкнутого, потерянного. Но когда в доме появился её смех, Лука словно заново научился дышать.

Попрощавшись, он скрылся за поворотом. А Лука вернулся в дом, ощущая, как сердце ноет от вины.

Внутри было тихо. Изара уже ушла на работу, и дом, казалось, вздохнул вслед за ним — пусто, глухо.

Он бросил письма на стол, но одно, самое толстое, не отпускало его взгляд. Лука стоял, будто прикованный. Затем порывом — почти с отчаянием — вытащил из ящика все спрятанные ранее письма. Он знал, что сделал больно не только Адрису, но и всем, кого лишил возможности быть услышанными.

Изара, узнав, может больше никогда не простить ему.

Но страх больше не имел значения. Он устал лгать. Вина сжимала его изнутри. Она стала непереносимой.

Он сел за стол. Сухими, натруженными руками аккуратно разложил письма в хронологическом порядке, словно хотел придать хаосу хоть какую-то форму. Затем связал их бечёвкой. Положил на край стола, туда, где она обязательно увидит.

Он долго смотрел на них, прежде чем прошептать самому себе:

— Только ты имеешь право выбирать, Изара... Не я. Больше не я.

Он поднялся, запер кабинет на ключ, словно ставил точку. А потом направился к курятнику — туда, где всё ещё существовала простая, понятная жизнь.

Там, среди привычных дел, его встретило клокотание птиц. Он выбрал одну — ту, что станет ужином. Затем, не спеша, пошёл к оранжерее герцога.

Как только вошёл, его окликнул знакомый голос:

— Добрый день, Лука!

Смотритель зоопарка сидел, присев над деревом, явно что-то подправляя. Лука кивнул и помахал ему, на лице появилась тень улыбки. Он уважал этого человека. Коллега, а может, уже и друг — один из немногих, кто понимал тяжесть его молчаливого существования.

Он направился к складу, где обычно хранились дрова. Но едва распахнул дверь, как в лицо ему ударила волна шума. Жужжание генераторов било по ушам, отдавало в грудную клетку вибрацией.

— Чёрт бы побрал эту штуку, — пробормотал он, прикрыв уши и нахмурившись. Машины мешали ему дышать. Он ненавидел их, как ненавидел всё, что меняло знакомый ему порядок.

Смотритель догнал его.

— Лука, дворецкий просил — не складывай дрова прямо у генераторов.

Лука раздражённо поджал губы.

— Конечно... теперь ещё и дрова должны подчиняться этим железякам.

Генераторы — новое «чудо техники», поставленное по приказу сверху, которое якобы обеспечивало дом электричеством. Лука не понимал, как оно работало, и не хотел понимать. Он просто знал, что раньше было тише. И проще.

— Спасибо, что сказал, — выдохнул он. — Я справлюсь сам.

Смотритель ушёл, и Лука вернулся к своему делу, обошёл машину, злобно зыркнув на неё, и начал методично складывать дрова. Хотелось создать хотя бы стену между собой и этим гудящим монстром.

Вдруг он услышал шаги — тихие, но уверенные. Обернулся — мадам Хава. Он сразу выпрямился, поздоровался с почтением.

— Как идут дела, Лука? — спросила она.

— Всё по-старому, мадам. Только из-за этой штуки шуму больше, — бросил он с раздражением, продолжая складывать дрова.

— Раньше всё было проще... — задумчиво напевала она, глядя, как он работает.

Лука чуть улыбнулся. Он бы подписался под каждым её словом.

***

В классе стоял невыносимый гул — гул переживаний, растерянности и детской неуверенности. Как только слова Изары прозвучали, будто бы невидимая рука распахнула дверь в новую, пугающую реальность. Она сказала, что уходит. Что больше не будет их учителем.

Некоторые ученики просто молча вернулись к своим компаниям, как будто не до конца поняли, как на это реагировать. Кто-то сидел, уставившись в одну точку, не в силах даже пошевелиться. Были те, кто нервно хихикал — скорее от стресса, чем от веселья. Но больше всего её сердце разрывалось из-за Виктории — маленькой девочки с заплаканными глазами и дрожащими губами, которая, казалось, пыталась скрыться внутри собственного тела, будто бы уход Изары был концом света.

Да, это было тяжело. Но лучше сказать об этом заранее, чем исчезнуть внезапно, оставив после себя пустоту.

Когда всё было сказано, и все дети, каждый по-своему, приняли новость — кто с истерикой, кто с молчанием — Изара обошла класс, словно прощаясь взглядом. Она убедилась, что с каждым всё более-менее в порядке. Они поняли: она уезжает, но не бросает их. И это придавало хоть немного облегчения. Время уроков подошло к концу. Она вернулась к своему столу, чтобы собрать оставшиеся вещи.

Мысли её были рассеянны. Она пыталась переключиться. На ужин. Может, приготовить жареную рыбу... А заодно, может быть, купить отцу новые носки. Или тёплый свитер. Или бутылку хорошего вина — в подарок, в утешение. Как он воспримет её решение переехать в другой город? Её сердце болезненно сжалось.

Его сердце будет разбито, — подумала она, застёгивая пальто. — Хорошее вино хотя бы немного это сгладит...

Она аккуратно сменила тапочки на уличные туфли, как будто каждая мелочь этого момента должна была быть безупречной. Всё должно быть правильно. Всё должно быть достойно прощания.

И тут, будто из темноты памяти, прорезались слова, произнесённые Руаном на том самом благотворительном вечере:

— Ты действительно думаешь, что это меня остановит?

Эти слова эхом раздавались в её голове, когда она застёгивала последнюю пуговицу. Он говорил это спокойно, почти лениво. Но в этом спокойствии был металл. Лёд. Угроза.

Она думала, что знает его. Сдержанный. Расчётливый. Без лишних эмоций. Но с тех пор он стал другим. Или, возможно, это она только сейчас начала видеть его настоящим. Это зима сделала его таким? — подумала она. — Или он всегда был именно таким, просто ждал момента показать себя?

Как бы то ни было, с начала холодов он исчез. И сначала это её тревожило. А потом — стало облегчением. Свобода. Тишина. Она надеялась, что так всё и останется. Что он забудет о ней. Что они оба вернутся к тому, что было до встречи.

Уже у входа в школу она накинула пальто, взяла коробку с личными вещами, и направилась к своему велосипеду. Погрузив всё в корзину, покатила домой, стараясь не думать ни о чём.

Маршрут был привычным, почти автоматическим. Она даже успела заехать за покупками. Продавец пожелал ей доброго пути, просил передать привет Луке, и она, улыбнувшись, откликнулась:— Передам, спасибо!— И будьте осторожны! Лука не переживёт, если вино не доедет домой целым!

Она рассмеялась, тепло, искренне. Словно на секунду всё стало, как прежде. Даже вечернее солнце, окрашивающее небо в золотисто-оранжевые тона, будто говорило: всё будет хорошо.

Но это ощущение длилось недолго.

Она свернула на улицу, ведущую к Равенскрофту, когда услышала голос — пронзительный, тревожный:

— Изара! ИЗАРА!

Она резко обернулась. И тут же, почти одновременно, мимо неё промчалась пожарная машина. Её сердце ухнуло вниз. А потом она увидела тётю Люси. Та почти бежала, слёзы текли по её лицу, руки дрожали, стиснутые до боли.

— Тётя Люси?! Что случилось?! — задохнулась Изара. — Почему пожарная машина поехала из стороны особняка?! Что там?!

И тогда, сквозь слёзы и дрожащий голос, Люси сказала:

— Взрыв. В оранжерее. Генератор. Говорят... говорят, это из-за твоего отца...

Изара почувствовала, как мир под её ногами начал рушиться. Воздуха стало не хватать. Она не сразу поверила, не сразу поняла. Но потом её взгляд метнулся вверх — и она увидела: дым. Чёрный, плотный, поднимающийся из оранжереи герцога Фолькнера.

— Нет... Нет, нет, НЕТ! — закричала она, бросаясь вперёд.

Слова Люси терзали её уши, как иглы:

— Мадам Хава была внутри... они говорят, Лука виноват... он что-то сделал с генератором...

И в этот момент она увидела их. Полицейских. И отца — в их сопровождении. Изара закричала, бросилась к нему. Он выглядел ужасно: покрытый сажей, в рваной одежде, в порезах и синяках.

— Папа! Папа, скажи мне, что это не ты! Скажи, что всё это ошибка! — кричала она, но её удерживали.

Он посмотрел на неё. Своими усталыми, любящими глазами. И улыбнулся. Слабо. Слишком слабо.

— Всё будет хорошо, моя девочка. Обещаю... я вернусь.

— Папа!! — закричала она, когда его затащили в полицейскую машину, и дверь с грохотом захлопнулась между ними. Она рухнула на колени, дрожащая, обездвиженная. Её голос разносился по улице, как мольба к небесам. Слуги сбежались. Люди подхватили её. Но ей было всё равно.

Перед тем как потерять сознание, она подняла глаза... И на лестнице особняка, как тень, стоял он.

Герцог.

Он ничего не сказал. Просто смотрел. Неумолимо. Молча.

***

Очнулась она в тишине и холоде. Сразу же отправилась в участок. Она дрожала — от усталости, страха и бессилия. Она выслушала всё: стекло, осколки, взрыв, пострадавшую мадам Хаву. Взрыв, пусть и случайный, имел последствия. И виновный должен был быть. Им оказался её отец.

Изара умоляла. Слёзно, отчаянно. Но им не было дела до её слёз. До боли в её голосе. Её отец оставался под стражей.

— Если герцог смягчит обвинение... — бросили ей напоследок. — Тогда, возможно, что-то можно будет сделать.

И тогда она поняла: у неё не осталось другого выхода. Только герцог. Только он.

Сквозь ледяной воздух, промозглый вечер и дрожь в теле, она шла. Мимо сада, мимо притихшей реки. Мимо роз, чьи лепестки словно замерзли от страха.

Она шла к нему.

Она не знала, что он скажет. Будет ли он смеяться. Прогонит ли. Но если есть хоть один шанс — она должна его использовать.

И когда впереди, в пристройке герцога, замерцал свет — слабый, но живой — Изара побежала.