Глава 22- "Сквозь трещины"

Ночь.

В палате было слишком тихо. Даже капельница, будто из уважения к хрупкому состоянию пациента, перестала издавать ровное тиканье капель. За окном моросил дождь, стекло покрывалось мутной пеленой, за которой затаилась спящая, чужая, холодная свобода.

Тэхён лежал на кровати, уставившись в потолок. Сон так и не пришёл. Уже много дней подряд он просыпался и засыпал с одной мыслью: "Где он?"

Он не знал имени. Не знал, как выглядит ребёнок. Он не слышал даже плача. Но однажды утром — когда санитары отвлеклись, а медсестра, по-видимому, решила, что он слаб— ему удалось услышать их шёпот за дверью:

— ...да он там, дома.

Тогда внутри Тэхёна что-то рухнуло, но... одновременно в нём что-то встало. Медленно, как человек после долгой болезни. Он не был сумасшедшим. Он был отцом. А его сын — или дочь, он всё ещё не знал — был совсем рядом. В том самом доме, в котором когда-то он чувствовал себя пленником. И всё же... сердце рвалось туда.

Теперь он знал, чего хочет. Ни лекарство, ни покой, ни прощения. Только прикоснуться к руке ребёнка. Посмотреть в глаза. Услышать, как он дышит. Убедиться, что он жив.

Он сел на кровати. Прислушался — за дверью никого. Свет в коридоре приглушён. Время — за полночь.Он не колебался. Поднялся, прижал к себе тонкую больничную пижаму, вышел. Шаги — лёгкие, тени — медленные, как будто всё само затихло, будто мир решил: "Пусть попробует."

Он вышел через технический выход. Дверь скрипнула, но никто не отреагировал. Улица встретила его мокрым воздухом и темнотой. Он был босиком. Дождь холодно облизывал его кожу, проникая в каждую пору. Но он не остановился. Он шёл.Сначала — пешком. Через парк. Потом — на автобус, спрятавшись под капюшоном найденной по дороге старой куртки. Он трясся — от холода, от страха, от боли в теле, которому слишком рано дали встать.На одной из улиц он увидел круглосуточный магазин. У него остались деньги — небольшие. Он купил одноразовую зажигалку. И канистру с бензином.

Он не знал, зачем. Просто... внутри звучала мысль: "Если не получится забрать ребёнка — я хотя бы заставлю их всех гореть вместе с моей болью."Он был не в себе. Но и страшно ясно в себе одновременно.Когда показались ворота особняка, он замер. Огни в окнах. Всё тот же дом, где он чувствовал себя заключённым. Но теперь там — его ребёнок. Его жизнь.Он обошёл задний вход, где когда-то в дом привозили продукты. Помнил каждый закоулок, каждую трещину в стенах. Он не был слабым. Он был родителем, пробирающимся через ночь.На его лице текли капли дождя и слёзы.

Дверь — открыта. Охрана явно не ожидала, что он, измученный, больной, истощённый, появится среди ночи.Он вошёл. Медленно. Внутри — тишина. Он поднялся на третий этаж. Знал: одна из бывших спален теперь переделана под детскую. Ему не нужно было искать — он чувствовал.Он открыл дверь. Комната была в полумраке. Тёплая. Слабый запах детской присыпки и молока.И в центре — люлька.И в люльке — он.Малыш. Тихий, мирно спящий, с крошечными пальчиками, с приоткрытым ротиком. Его ребёнок.У Тэхёна задрожали губы. Он не мог сдержаться. Он упал на колени прямо у края люльки, закрыв рот рукой, чтобы не разбудить малыша своим всхлипом. Его плечи дрожали. Он не верил. Это не сон.Он протянул руку, едва-едва коснувшись мягкого пледа.— Прости, — прошептал он, — прости, что меня не было... Прости, что я не смог защитить нас... Я здесь... Папа здесь...

Малыш зашевелился. Не проснулся, но слегка подвинулся ближе к краю люльки. Тэхён зажал рот руками и беззвучно зарыдал. Всё внутри него разрывалось. Это был его ребёнок. Его всё.В этот момент за его спиной послышались шаги.

Он обернулся — и в дверях стоял Чонгук. *Дождь лился мелкими иголками, будто небо само чувствовало, что в эту ночь что-то трескается — ломается, сгорает, как бумага в огне. Всё вокруг было сырым и тяжёлым, как воздух перед бурей. Но тяжелее всего было в груди.

Тэхён стоял, опершись лбом о деревянные ворота. Мокрая больничная ткань липла к телу, босые ступни дрожали от холода, а волосы падали на лоб, прилипая к влажной коже. Канистра с бензином стояла рядом. Она была тяжёлая, как груз всего, что он вынес, всего, что у него отняли.

Он не знал, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Веки горели от слёз, которых он уже не чувствовал. И вдруг — будто удар — плач.

Малыш.

Сквозь плотные ворота, сквозь тяжёлый дождь, сквозь собственную дрожь — он услышал его.Слабый, срывающийся, жалобный — крик новорождённого, который звал. И в этом звуке Тэхён узнал его.

Его ребёнок.

Его сын. Его сердце.

Он стиснул зубы так сильно, что скулы заболели. Он вжался в ворота и застонал от душевной боли.

— Ты чувствуешь меня... — выдохнул он. — Ты зовёшь меня...

Но никто не открывал.Он не мог больше ждать. Он больше не мог умолять.

Он потянулся к канистре, сжал её за ручку и первым движением вылил часть бензина на основание ворот. Затем ещё. И ещё.

Руки дрожали, пальцы срывались, но он был твёрд.Запах расползался по воздуху — острый, едкий. Пропитывал дерево. Тэхён шагнул назад, достал зажигалку. Его губы дрожали, лицо осунулось, но в глазах — не осталось страха.Только боль. Только решимость.Если он не может войти — он сожжёт всё.Он зажёг пламя.Огненный язык дрогнул на ветру. Он стоял, смотрел на него, будто на спасение. А может — на приговор.

Позади кто-то крикнул. Кто-то заметил его. Но было уже поздно.

Тэхён бросил пламя в бензин.

Первые языки пламени с жадностью облизали дерево, распространяясь всё выше. Сухое потрескивание ворвалось в ночь, освещая его лицо вспышками. Его губы дрожали. Он стоял перед огнём, как перед храмом.

Сзади — крики.

Кто-то бросился к нему, но он не отступал.

— Верни мне моего ребёнка! — выкрикнул он. — Верни его, или я всё сожгу! До основания!

Пламя с ревом поднялось выше.

Кто-то дёргал его за руки, кто-то кричал, пытался оттащить, но он сопротивлялся. Он больше не плакал — он кричал, рычал от боли, от бессилия, от любви, которая сгорела вместе с его правом быть отцом.

— Я... всё отдал! Я жил ради него! — голос сорвался. — Вы украли его у меня, вы сломали меня, вы сделали из меня чудовище!

Огонь продолжал жрать ворота.

В этот момент Чонгук вышел на балкон второго этажа. Его глаза метнулись вниз, и он увидел Тэхёна во всполохах пламени.

Их взгляды встретились.

— Я никогда... — прохрипел Тэхён, подняв глаза, — не прощу тебе.

Его языки хищно пожирали деревянные ворота, шипели и трещали, срываясь вверх, словно хотели лизнуть небо. Густой чёрный дым поднимался столбом, и в нём терялись крики — охрана, слуги, кто-то звал Тэхёна по имени, кто-то молил остановиться.

Но он не слышал.

Он стоял перед пламенем, вытянув руки вперёд, как будто шел на суд. В глазах — слёзы, но не от боли. От решимости. От правды, которая горела в его сердце так же, как ворота, загоравшиеся перед ним.

Кто-то схватил его за руку.

— НЕЛЬЗЯ! — выкрикнул охранник, — ТЫ УМРЁШЬ!

Но он вырвался.

— Я уже умер, — тихо прошептал Тэхён. — Вы просто не заметили.

И сделал шаг вперёд.

Сквозь огонь. Сквозь дым.

Через самую боль.

Он прошёл сквозь пламя, и ткань его больничной рубашки зацепилась за раскалённые доски, обугливаясь по краям. Он чувствовал жар, как ножи под кожей, но не останавливался.

Когда ворота с грохотом распались, открывая путь во двор, он вошёл — сгоревший, надломленный, но живой внутри. Впервые за долгое время.

И там, прямо по центру каменной дорожки, в разлившемся свете пламени, стоял Чонгук.

Молча.

С каменным лицом.

Рядом — его родители. Мать закрыла рот рукой, отец отступил вглубь, словно столкнулся с дьяволом. Но Чонгук стоял. И смотрел.

Тэхён подошёл ближе. Его босые ноги ступали по тлеющим щепкам, по углям, по камням, как по судьбе. Он шёл, пока не остановился в шаге от Чонгука.

И в этот момент их взгляды встретились.

Глаза Чонгука — всегда холодные, сосредоточенные — дрогнули.

Он увидел в зрачках Тэхёна пламя.

Настоящее.

Ничего не осталось от мальчика, которого он запер. От жертвы. От сломанного омеги.

Перед ним стоял тот, чью боль он породил, чью душу он разорвал, но кто всё равно вышел из огня и смотрит прямо ему в глаза.

Они не сказали ни слова.

Ни один.

В этом взгляде было всё: предательство, ненависть, любовь, смерть, отчаяние и рождение чего-то нового. В этот миг, Чонгук понял — он перешёл черту. И Тэхён — тоже.

Пламя отражалось в глазах Тэхёна, как отражалась его душа. Изуродованная, обугленная, но живая.

— Где он? — голос Тэхёна был тихим, но в нём звенела сталь.

Чонгук не ответил.

— Где мой ребенок,куда вы его дели?! — выдох сорвался с крика, с рыдания, с выстрела.

Мать Чонгука дёрнулась, отец схватился за её плечо. Слуги не знали, что делать.

Тишина была гулкой. Она висела над этим двором, как проклятье.

Тэхён сделал ещё шаг вперёд.

— Или ты дашь мне его, или ты потеряешь всё, Чонгук, — прошептал он. — Я больше не прошу. Я не умоляю.— Не подходи, — сдержанно бросил Чонгук, встав перед Тэхёном.Его голос был тихим, но в нём сквозила та же ледяная твердость, которой он удерживал всё вокруг под контролем. Его рука поднялась — почти незаметно, почти мягко — но для Тэхёна это движение было как выстрел.

— Отойди, — процедил Тэхён, его голос сорвался на надтреснутый шёпот. — Ты не имеешь права... ты украл его у меня.

— Я спас тебя от самого себя.

— Нет. Ты спас себя от меня.

Он хотел двинуться дальше, обогнуть Чонгука, пробиться к тому, что принадлежало ему по праву — к ребёнку. Но не успел.

Сзади — резкие шаги, звук выдергиваемой рации, чей-то окрик:

— Вы не имеете право причинять вред частной собственности ! Руки за голову и ложитесь на землю!

Тэхён резко обернулся, сердце сорвалось в пятки — полицейские.Не охрана. Не семья. Государство. Закон. Суд. Против него.

— Не трогайте меня ! — заорал он, едва успев отступить на полшага. —Я ничего не сделал!Я хочу увидеть своего ребенка!

Двое мужчин в форме уже бросились к нему, выхватывая пластиковые стяжки. Кто-то держал электрошокер.

— Нет! Не надо! Пожалуйста ! Не трогайте меня !

Он пытался вырываться, ударил локтем одного, но руки у него дрожали, ноги почти не держали, и всё тело отказывалось подчиняться. Один из полицейских схватил его за запястья, второй прижал к земле.

— Чонгук! — истошно вскрикнул Тэхён, срывая голос. — Не дай им это сделать,будь человеком хоть раз в жизни !

Но Чонгук молчал. Он стоял, как высеченный из камня. Его глаза смотрели прямо на Тэхёна — но ничего не делали. Ни шаг вперёд. Ни слово. Ни приказ.

Мать Чонгука прикрыла рот руками. Отец нахмурился, будто смотрел на чужого. Огонь медленно затухал позади, и на фоне углей всё происходящее казалось сюрреалистичной картиной безумия.

Тэхён, плача, кричал, пока его не унесли.Он извивался в чужих руках, пытался поднять голову, пытался в последний раз посмотреть на окна, в которых, возможно, был он — его ребёнок.

— Он мой... он мой, ты не имеешь права... он мой! — повторял он снова и снова, как мантру, как заклинание.

Но ребёнок не услышал.А Чонгук — не остановил. *

Полицейская машина неслась сквозь ночной воздух, а её синие огни плясали по улицам, будто насмехаясь над тем, кто сидел внутри.

Тэхён прижался лбом к холодному стеклу, изнурённый, словно из него вырвали душу. Его тело дрожало — не от страха, нет. От горя. От ощущения полной, чудовищной пустоты, которая оставалась внутри после того, как его сорвали с земли, на которой он стоял ради своего ребёнка.

— Пожалуйста... — выдохнул он, голос хрипел. Он едва мог говорить, но слова всё равно вырывались. — Пожалуйста, покажите мне моего ребёнка... Я только хочу... только хочу увидеть его...

Ни один из офицеров впереди не обернулся. Только мужчина, сидящий рядом с ним сзади — молчаливый, лет сорока, с морщинами, выдававшими усталость, — встретился с ним взглядом.Глаза Тэхёна были опухшими от слёз, ресницы слиплись от пота и копоти, руки дрожали на коленях, покрытые ссадинами и ожогами.

Он был одет всё ещё в рваную больничную рубашку, в которой сбежал. На ткань впиталась кровь, она прилипала к ребрам и животу. Его дыхание сбивалось от боли и удушья.

— Я... не хочу... чтобы он рос без меня... — выдохнул Тэхён срывающимся голосом. — Он ведь ничего не сделал. Он... он не виноват...

Офицер напротив опустил взгляд. Что-то в нём дрогнуло.

— Эй, — тихо произнёс он, чуть наклоняясь вперёд. — Пей.

Он достал из внутреннего кармана маленькую бутылку воды, открыл крышку, и протянул Тэхёну. Тот не сразу понял, что происходит — слишком сильно болела грудная клетка, всё тело пульсировало, как будто каждая клеточка пыталась вырваться наружу.

Полицейский, видя, что тот не двигается, аккуратно поднёс бутылку к его губам.— Маленькими глотками, давай.

Горло Тэхёна было обожжено не хуже кожи. Вода, попав внутрь, обожгла ещё сильнее, но и подарила долю облегчения. Он сделал один глоток... потом ещё... и ещё.

— Спасибо... — прошептал он, опустив голову. Голова гудела, пальцы тряслись, как будто он был стариком. Он закрыл глаза и на мгновение позволил себе повиснуть в этом мраке, который затягивал его медленно, но основательно.

Мысль о ребёнке вернулась мгновенно, как вспышка боли.Как он плакал? Он был голоден? Кто держал его сейчас? Он был в комнате один? Его укутали, прижали, защитили?Или он, как и отец, остался в одиночестве?

Тэхён задыхался. Слёзы снова полились, на этот раз беззвучно — как горячие капли в пустоту. Он не шевелился, не пытался бороться — его исчерпали, выжали, выжгли дотла.

Он прошептал:— Я больше не знаю, как жить, если он не рядом... Я не знаю, кто я без него...

Машина повернула на проселочную дорогу, везя его обратно — не домой, а в место, где снова отберут всё, что осталось от него. _________Жду ваши впечатления)