21

Машина Чонгука медленно заглушила двигатель во дворе, дверь резко хлопнула — и из неё вышел он. Его взгляд немедленно упал на Тэхёна, стоящего у двери, с распухшими от слёз глазами и едва сдерживающейся болью в теле. Тонкая фигура, казалось, вот-вот рухнет, но упорно держалась на ногах.

Чонгук нахмурился, его губы сжались в холодную линию. Он быстрым шагом приблизился, а затем внезапно накричал на Тэхёна, словно ударяя его словами по самому сердцу:

— Что это значит?! Ты позволил себе выйти из комнаты, вопреки моему приказу?!Голос Чонгука раскатился эхом по двору, разрывая хрупкую тишину и нагнетая в воздухе атмосферу напряжения и угрозы.

Тэхён почувствовал, как внутри всё сжалось. Его сердце бешено колотилось, дыхание сбилось, и в глазах потемнело. Он не мог ответить — только молча слушал громкие слова, обжигающие его душу и тело.

Внезапно сильная режущая боль пронзила живот. Тэхён согнулся пополам, инстинктивно схватился за живот, пытаясь хоть как-то унять приступ. Но боль становилась всё сильнее, сжимая каждую клетку тела в немилосердном захвате.

— Тэхён? — Чонгук сделал шаг к нему, но голос сменился с гнева на тревогу. — Что с тобой?!

Тэхён попытался поднять глаза, но слёзы сами хлынули из них, он не мог скрыть истинного состояния.

— Реб... ребенок... — выдавил он сквозь зубы.

Чонгук резко обхватил его за талию, пытаясь поддержать и удержать, но в его взгляде читалась растерянность и испуг — тот, кто всегда казался непоколебимым, сейчас стоял перед ужасом непредвиденной ситуации.

— Нужно вызвать скорую— твердо сказал он себе, но в голосе всё ещё звучал страх.

Тэхён сжался в объятиях Чонгука, рыдая от боли и страха. Все его слабости, подавленные надежды и страхи вырвались наружу вместе с волнением за будущего ребёнка.

Тэхён кричал. Глубокий, пронзительный, проникающий в самые темные уголки души крик — такой, какого он никогда прежде не издавал. Боль разрывала его изнутри, ломала тело на части, как будто сотни иголок пробивали каждый сантиметр его живота, каждую мышцу, каждую клетку.

Его дыхание было коротким, сбивчивым, каждое вдох-выдох сопровождался резкой, режущей болью, как будто внутри что-то рвалось и выходило наружу, безжалостно разрушая всё вокруг.

— Помогите... — прохрипел он, но голос почти пропал в хрипах и стенаниях.

Время растекалось тягучей вязкой лентой боли и страха. Каждая минута тянулась как вечность, а каждая новая волна боли заставляла Тэхёна кричать, сжимая зубы и закрывая глаза.

Он пытался сосредоточиться на дыхании, но страх и боль подрывали все силы. Сердце колотилось, словно хотело вырваться из груди, а холодные потоки пота стекали по спине.

— Я— наконец тихо сказал Чонгук, его голос дрожал, — сейчас

Но Тэхён не услышал утешения. Он видел лишь своё одиночество — ребёнок, которого он носил, и который уже боролся за жизнь, и тот, кто мог бы поддержать, но сейчас казался таким далёким и недосягаемым.

Он плакал

И в этом крике, в этой боли, в этом абсолютном отчаянии и был его первый по-настоящему настоящий момент одиночества.

Боль снова охватила Тэхёна, и он сжал зубы, издавая рычащий, почти животный крик. Его руки дрожали, а тело выгнулось дугой, словно от ударов невидимого врага.

— Я здесь. Я с тобой. Ты не один. Я обещаю, я не оставлю тебя, — произнёс он, едва сдерживая дрожь в голосе.— Пожалуйста, не дай мне... — прошептал он, — не дай мне упасть.

Чонгук крепче прижал его к себе, стараясь передать хоть частичку своей силы. Его собственное сердце трепетало, и впервые он почувствовал не холодную власть, а нежность, которую так долго скрывал.

В этот миг, в этом болезненном единении, между ними возникла связь — хрупкая, но настоящая.

Время замедлилось, а боль осталась, но теперь её разделяли двое.

Скрежет мотора машины, едва различимые звуки улицы — всё растворялось в грохоте боли, который не отпускал Тэхёна ни на мгновение. Он кричал, издавая звуки, которые казались разрывом на части его души. Его лицо было искажено страданием, пот стекал по лбу, а дыхание становилось всё более хаотичным.

Чонгук сидел рядом, крепко держал Тэхёна за плечи, боясь отпустить, боясь, что тот рухнет в обморок — и уже не вернётся.

— Тэхён, дыши, пожалуйста, дыши, — голос Чонгука был почти шёпотом, но в нём слышалась сила и нежность одновременно. — Медленно... глубоко... Я рядом, я не отпущу тебя.

Тэхён пытался слушать, но боль заглушала всё, и даже вдох казался непосильным.

— Пожалуйста... не уходи... — сквозь губы, срывисто.

Чонгук, чувствуя, что силы Тэхёна тают на глазах, осторожно погладил ему по руке, как будто пытаясь передать тепло и жизнь.

Водитель молча гнал машину по городу, каждое движение казалось искажённым и болезненным. В голове Чонгука метались мысли, но он упорно сосредотачивался только на одном — удержать Тэхёна здесь, сейчас.

— Ты сильный... Ты справишься... Просто дыши... — повторял он вновь и вновь, пока тот мучился в своих криках.

В какой-то момент Тэхён замер, глаза закрылись, лицо стало бледным, дыхание остановилось на мгновение — сердце Чонгука екнуло, и он тут же стал слегка трясти его за плечо.

— Тэхён! Проснись! Пожалуйста! — голос был уже почти отчаянным.

Медленно, словно через туман, Тэхён вздохнул глубоко и открыл глаза, ещё влажные от слёз.

— Я с тобой... Я рядом... Я здесь — прошептал Чонгук.

Всё, что оставалось — это ждать больницу, ждать помощи и молиться, чтобы это мучение прекратилось, чтобы хоть на миг наступил покой. *

Не было ощущения чуда. Не было света. Был только страх — первобытный, оголяющий всё нутро.

Тэхён лежал на узкой кровати, вцепившись пальцами в простыню так, что ткань натягивалась и рвалась под его руками. Он кричал — не потому что хотел, а потому что иначе не мог. Его тело ломало, разрывало, выворачивало наизнанку. Боль не имела формы — она была везде.

— Дышите... — говорили ему.

Голоса звучали далеко. Как будто он был под водой.

В какой-то момент он понял самое страшное — он один.Не «рядом никого нет».А по-настоящему один.

И тогда, сквозь боль, в нём что-то треснуло.

Он заплакал.

Не тихо. Не сдержанно.Он заплакал горько, по-детски, как плачут дети, когда остаются одни в тёмной комнате и понимают, что за ними никто не придёт.

— Мне страшно... — вырвалось у него, почти неслышно.— Я... я не знаю как...

Слёзы текли по вискам в подушку, смешиваясь с потом, с криками, с болью. Он захлёбывался ими, давился, но не мог остановиться.

И вдруг — вспышка памяти.

Он видит себя маленького.

Мальчика с тонкими плечами, сидящего на холодном полу.Колени подтянуты к груди.Руки обнимают себя, потому что больше некому.

Тот мальчик не плачет — он уже давно научился молчать.Он просто смотрит в одну точку.Ждёт.Не зная, чего именно.

— Это я... — пронеслось в голове Тэхёна.

И его накрыло.

«Я сам ещё ребёнок...»«Я не вырос...»«Я не умею защищать...»

Его тело содрогнулось от нового приступа боли, и вместе с ним вырвался крик, в котором было всё — страх, отчаяние, злость, мольба.

— Я не хочу быть один... — сорвалось с губ.— Пожалуйста...

Он плакал и тужился одновременно, захлёбываясь воздухом, слезами, болью. Он чувствовал, как внутри него что-то рвётся, как будто из него вырывают не ребёнка — а последнюю часть самого себя.

И в этот момент он понял:он рождает не только ребёнка.

Он рождает того маленького мальчика, которого никто никогда не защитил.Рождает его боль.Его одиночество.Его страх.

Когда раздался крик новорождённого, Тэхён не испытал облегчения.Его сердце сжалось так сильно, что стало больно дышать.

— Он плачет... — прошептал он.

И слёзы снова хлынули.

— Не плачь... — хрипло. — Пожалуйста... не будь один...

Он хотел повернуть голову. Хотел увидеть. Хотел сказать хоть что-то.Но его руки были пусты.Грудь — пустая.Комната — холодная.

И в этом крике младенца он услышал себя.

Тот же тон.Та же боль.То же одиночество.

— Прости... — прошептал он, уже почти без сознания. — Я... я постараюсь...

Но ребёнка уже уносили.

А Тэхён остался лежать, рыдая в подушку, с ощущением, что в этой комнате сейчас были два ребёнка —и оба остались одни.Врачи и медсёстры окружили его, пытались успокоить, но ничего не помогало. Лишь укол успокоительного, холодного и резкого, постепенно притупил бурю эмоций. Тэхён закрыл глаза и погрузился в зыбкое состояние между сознанием и сном.

Когда он очнулся, перед ним стоял Чонгук — холодный, непроницаемый и властный, как всегда, но в этот момент — с каким-то тяжёлым взглядом, будто он сам нес груз произошедшего.

Тэхён попытался сесть, но слабость взяла верх — он рухнул на колени прямо у ног Чонгука. Сердце вырывалось из груди, и голос, который не мог остановить слёз, дрожал:

— Верни мне... Пожалуйста, верни моего ребёнка... Я не могу без него... Он — всё, что у меня осталось...

Чонгук не сказал ни слова сразу. Его холодные глаза скользнули по измученному лицу Тэхёна, затем он тихо произнёс:

— Ты его не увидишь. Никогда. Это конец.

Слова ударили, словно молния, пронзившая Тэхёна насквозь. Он сжал ноги Чонгука так крепко, что боль растеклась по рукам, но не отпустил.

— Нет... Я... Я не могу... Не могу без него... — голос срывался, слёзы лились ручьями. — Пожалуйста, я умоляю... Я буду делать всё, что хочешь, только оставь мне его...

Чонгук отстранился холодно и отшагнул назад, словно это была игра, где он — хозяин судьбы, а Тэхён — лишь пешка.

В палате вновь повисла гнетущая тишина. Тэхён остался на коленях, раздираемый горем и отчаянием, в тёмной бездне, где единственный свет — память о Ребекке — медленно угасал, но в то же время разжигал в нём тихий огонь, который однажды заставит его встать и бороться. *Когда дверь за Чонгуком закрылась, палата снова стала тихой. Слишком тихой. Не той тишиной, которая приносит покой, а той, что давит на грудь, как груз, от которого не сбежать. Тэхён остался сидеть на холодном полу, прижавшись лбом к стерильной плитке, с заплаканным лицом и дрожащими пальцами, впившимися в полы больничной рубашки.

Слёзы больше не текли. Они будто иссякли, оставив вместо себя пустоту. Мир рухнул, рассыпался на осколки — не было больше ни ожиданий, ни надежд, ни ребёнка. Только тяжесть в груди, тянущая ко дну.

Он закрыл глаза и прислушался. Там, в глубине, где ещё недавно билось всё его существо, теперь было... ничего. Пусто. Как будто у него вырвали не только ребёнка — вырвали душу.Он же не хотел этого ребенка?Не хотел ведь.

Он медленно поднялся, держась за стену, едва удерживая равновесие. Боль в теле, слабость, неуверенные шаги — всё казалось мелочью по сравнению с тем, что творилось внутри.

Тэхён подошёл к окну. За стеклом — вечерний свет, больничный двор, и где-то далеко, почти невидимо — горизонт. Он прижался лбом к стеклу, как будто мог вырваться туда, наружу, если будет достаточно долго стоять. Как будто там, в закате, его ребёнок, которого он не успел ни обнять, ни услышать, ни назвать по имени.

— Малыш... — прошептал он, губы дрожали. — Прости... Прости, что не смог тебя защитить... *Позже, когда его уложили обратно на кровать, когда капельница медленно текла в вену, а медсестра молча проверяла показатели, он не сопротивлялся. Он просто смотрел в потолок.Медсестра попыталась что-то сказать. Что-то обычное, механическое. Но Тэхён не слышал. Он был в том месте, где время не имело значения. Внутри собственной головы, наедине с болью.

И там, в этой тишине, начали всплывать слова Чонгука."Ты его не увидишь. Никогда."

Как приговор. Как проклятье. Как нож, воткнутый в грудь.

Но чем дольше он прокручивал эти слова, тем больше в его сердце, среди обломков, появлялось... что-то иное. Сначала тихое. Невесомое. Как дыхание.

Гнев.

Не тот гнев, что заставляет кричать и ломать. А другой — глубинный, ледяной. Гнев, который горит ровно, как костёр на морозе. Не вспышкой, а постоянным жаром. Гнев, который не умирает.

"Они забрали у меня всё."

Он сжал простыню так крепко, что костяшки побелели. Он чувствовал, как пульс стучит в висках, как боль в груди снова набирает силу — но уже не как бессилие, а как решение.

"Я больше не позволю."

Он вспомнил, как плакал, как униженно умолял, как падал на колени, цепляясь за штанины Чонгука. Вспомнил, как его взгляд был холоден. Как он отвернулся. Как сказал это страшное "никогда".

И впервые за всё это время Тэхён понял — слабость ничего не даёт. Плач ничего не меняет. Смирение — это путь в бездну, где его ребёнок навсегда останется чужим.

Он не знал как. Не знал когда. Но он знал — он заберёт своего ребёнка обратно.

Даже если придётся пройти через ад. Даже если придётся столкнуться лицом к лицу со всей семьёй Чонгука. Даже если его сожгут на этом пути — он пойдёт. Ради Ребекки. Ради той частички себя, которую ещё можно спасти.

Он сжал челюсть. Медленно вытер лицо тыльной стороной ладони. Дышал глубоко, хрипло, но уже иначе.

Он был не готов. Он был ранен. Но теперь он начал просыпаться.                                      *Палата погрузилась в полумрак, лишь настенная лампа тускло светила в углу, отбрасывая удлинённую тень на белую простыню. За окном шелестела ветка дерева, скребущая по стеклу — навязчиво, почти как голос, шепчущий: «Проснись. Встань. Стань собой.»

Тэхён лежал на боку, неподвижный, с открытыми глазами. Его дыхание было ровным, но слишком тяжёлым для сна. Внутри всё выжгло — страх, истерика, боль от утраты. Но теперь там догорал ещё один огонь — глухой и упрямый, как память.

Он медленно сел на постели. Его тело дрожало — ослабленное, уставшее, истощённое. Ему казалось, что даже воздух давит, словно и он теперь против него. Но он заставил себя встать.Шаг. Второй.Он вышел в ванную комнату, включил тусклый свет над зеркалом и взглянул на своё отражение.

Первое, что он увидел, — пустые глаза. Как будто перед ним стоял не человек, а оболочка, лишённая всего живого. Синяки под глазами, бледные губы, щёки впалые... Он не узнал себя.

Он медленно потянулся к своему животу — там, где ещё несколько часов назад билось маленькое сердце, где он чувствовал пинок ребёнка, где он каждый день прикасался с осторожной, бесконечной нежностью. Сейчас там осталась только пустота. И рана.

Тэхён закрыл глаза. Под веками мгновенно ожило воспоминание: крик ребёнка. Его крик. И... как его уносят. Чьи-то руки, белые халаты, холодная тишина. Он тянется к ним — кричит, молится, цепляется — но его голос не слышат. Или не хотят слышать.

Он зажал рот ладонью, чтобы не закричать. Дрожал весь, мелко. Медленно сполз по стене, обняв колени и уткнувшись в них лицом. И тогда, в этой темноте, у него впервые за три месяца появилась мысль, а не чувство.

Он знал, что у него пока нет плана. Нет сил. Нет поддержки. Он даже не знал, где находится его ребёнок.

Но у него была цель. И это была первая ниточка, за которую он потянулся из бездны.

Прошло несколько дней. Его выписали, но не домой — в закрытое помещение, больше напоминающее санаторий, где за ним могли бы наблюдать "по предписанию врачей" и "в интересах восстановления". Но Тэхён сразу понял: это — просто новая клетка. Только теперь вместо охраны — заботливый медицинский персонал, вместо решёток — прописанные режимы и стерильные палаты.

Всё ещё под контролем семьи Чонов. Всё ещё изолирован.

Он сидел у окна, когда вошла женщина в белом халате и сообщила о вечернем обследовании. Она была вежлива, но её взгляд был пуст.Тэхён кивнул. Он больше не спорил, не задавал вопросов. Он смотрел.

Он учился. Замечал. Запоминал, кто когда приходит, какие двери остаются не закрытыми, кто из персонала проявляет хоть крупицу сочувствия, а кто выполняет свою работу, не глядя в глаза.

Он собирал обрывки. Осколки. Он готовился.