23

Дверь полицейской машины распахнулась резко, будто взрыв. Холодная ночь обрушилась на Тэхёна, обдав лицо пронизывающим ветром. Он попытался подняться, но ноги подкосились почти сразу. Каменная крошка под коленями вонзилась в кожу, но он даже не почувствовал этого — всё внутри болело сильнее.

— Вставай! — рявкнул один из офицеров, схватив Тэ за плечо.Тот вздрогнул, но не сопротивлялся. Он не мог. Он был слишком измождён, изранен, душевно обуглен. Он был не человеком, а куском тела, который едва держался за реальность.

— Он сам не может... — раздался тихий, но твёрдый голос. Это был тот самый мужчина из машины, что дал ему воду. Он резко оттолкнул руку коллеги и шагнул вперёд, опускаясь на корточки рядом с Тэхёном. — Помогу сам.

Полицейские удивлённо переглянулись. Один даже недовольно скривился, но не возразил.

Мужчина осторожно подхватил Тэхёна под руку, и тот, тяжело опираясь на него, поднялся на трясущиеся ноги. Он сдерживал стон, но каждый шаг будто прокалывал его изнутри. Пепел с его волос сыпался на плечи, обгоревшая больничная ткань прилипала к коже, а губы дрожали не столько от холода, сколько от ужаса. От неизвестности. От того, что ждёт дальше.

— Ты держись, ладно? — тихо прошептал полицейский, почти неразборчиво, как если бы боялся, что сочувствие станет поводом для насмешек. — Скоро всё это закончится.

Но Тэхён не верил в "закончится". Он только шел — тяжело, неуверенно, будто за ним не тело, а тысячи тонн пустоты.

Когда они вошли в здание участка, тишина внутри стала звенящей. Пара сотрудников за стойками подняли глаза — и резко побледнели.— Господи, он что, из пожара? — прошептала одна из девушек, глядя на ссадины, на запекшуюся кровь и синяки.

— Что с его одеждой?..— Это тот омега... из особняка Чонов...

Тэхён не слышал, но чувствовал — эти взгляды, эти перешёптывания, этот страх, эту брезгливость. Он чувствовал себя голым. Нет — выставленным. Опозоренным. Он едва держался, спотыкаясь, пока полицейский вёл его в сторону решётчатых дверей. -В допросну-сухо бросил Капитан *

Белая лампа под потолком жужжала, отражаясь в металлическом столе. Омега сидел на стуле, слишком прямом, слишком жёстком. Больничная рубашка — тонкая, почти прозрачная — выглядела здесь как ошибка. На подоле — копоть. На бёдрах — тёмные пятна, проступающие сквозь ткань.

Его руки были скованы спереди.

Он дрожал.

Не показно — мелко, неконтролируемо.

Лейтенант Чхве Хёнджин стоял у стены, наблюдая. Сержант Пак Минджэ сидел напротив задержанного, листая папку.

— Имя, — сухо произнёс Минджэ.

Омега поднял взгляд, мутный, расфокусированный.

— Мне... нужно... — он сглотнул. — Больно.

Его плечи сжались. Он медленно согнулся, будто внутри что-то сжимало его железной рукой.

Хёнджин шагнул вперёд.

— Он в плохом состоянии.

— Он поджёг ворота особняка Чонов, — не поднимая глаз, ответил Минджэ. — Сосредоточься.

Омега резко втянул воздух. Кашель сорвался сухой, хриплый. Он едва удержался на стуле.

Хёнджин наклонился ближе, понизив голос:

— Он только после родов. И надышался дымом. У него жар. Кровотечение не остановилось.

Минджэ захлопнул папку.

— Нам поступил чёткий приказ.

— Приказ не отменяет регламент, — тихо сказал Хёнджин. — Если задержанному требуется медицинская помощь, мы обязаны её обеспечить.

— Нам сказали — без больницы до показаний.

Омега тихо застонал, пальцы в наручниках судорожно сжались. Он медленно сползал со стула.

Хёнджин уже тянулся к двери.

— Я хотя бы приведу медика из соседнего корпуса.

Минджэ встал резко, перехватив его за предплечье.

— Ты никуда не пойдёшь.Я ясно сказал что приказ поступил сверху.

— Он теряет сознание.

— Он симулирует.

В этот момент омега не удержался и упал на колени. Скованные руки неприятно заныли от давления,голову без сил упала на грудь. Дыхание стало поверхностным, рваным.

В комнате стало слышно только его хрип.

Хёнджин дёрнулся.

— Минджэ, это не игра.

— Нам сказали ждать, — холодно ответил сержант, не отпуская его руку. — Ты хочешь объяснять начальству, почему ослушался?

Несколько секунд они стояли так — один удерживает, второй пытается вырваться.

Омега больше не пытался подняться.

Лампа под потолком продолжала равнодушно жужжать.

— Ничего с ним не будет, — повторил Минджэ, но теперь тише.

Хёнджин смотрел на фигуру на полу и чувствовал, как внутри нарастает тяжёлое, липкое понимание, что они уже перешли черту — и делают вид, будто всё ещё стоят перед ней.

Его подняли с пола рывком.

Омега не удержал вес. Ноги подогнулись сразу, тело обмякло, как у куклы с перерезанными нитями. Он даже не застонал — только глухо выдохнул, уткнувшись лбом в чьё-то плечо.

— Вставай, — коротко сказал Минджэ.

Он не встал.

Тогда его просто взяли под руки.Металл наручников впился в запястья, когда его потянули вперёд. Ступни скользили по полу, он почти не делал шагов — его вели, тащили, неся между собой. Больничная рубашка задралась, открывая бледные ноги с синяками, следами уколов, дрожащие, как у человека с сильной лихорадкой.Коридор был длинным.Лампы мигали. Где-то хлопнула дверь. Чужие голоса, смех — будто всё происходящее не имело к этому месту никакого отношения.

Хёнджин шёл рядом, слишком прямо, слишком молча. Он не смотрел на омегу — если посмотрит, придётся что-то сделать.

Омега едва держал голову. Иногда она бессильно падала на грудь, и тогда его дёргали сильнее.

— Давай, — раздражённо бросил Минджэ. — Осталось немного.

Для него — да.

Дверь камеры открылась с тяжёлым металлическим звуком.

Внутри было полутемно и пахло телами, влажным бетоном и чем-то лекарственным — старым, выдохшимся. На двух нижних нарах сидели омеги.

Они подняли головы одновременно.

— Эй... — тихо сказал один, сразу заметив больничную одежду. — Он что, из больницы?

— Садись, — бросил Минджэ и толкнул задержанного вперёд.

Омега не удержался и упал на колени, потом на бок. Его плечо глухо ударилось о пол. Он остался лежать, часто дыша, с закрытыми глазами.

Дверь за спиной захлопнулась.

Щёлкнул замок.

В камере стало тише — только дыхание, хриплое, прерывистое.

Один из омег сразу встал, опустился рядом, осторожно, будто боялся сделать хуже.

— Слышишь меня? — шёпотом.

Другой подал свернутую куртку.

— Под голову. Аккуратно.

Они действовали без слов, привычно — так делают те, кто уже не раз видел, как «ничего страшного» превращается в настоящую беду.

Омега застонал, едва слышно.

— Ребёнок... — прошептал он. — Мне нужно...

— Тсс, — мягко сказал первый, осторожно укладывая его на бок. — Дыши. Хорошо. Медленно.

Он снял с себя кофту и накрыл его дрожащее тело.

— Ты после родов, да?

Омега слабо кивнул.

— Чёрт... — выдохнул второй. — Они совсем охренели.Как можно так поступать с человеком.

— Сядь, милый. Сядь. — Её голос дрожал, но руки были крепкими. Она опустилась на пол, усадив Тэхёна перед собой и, не думая о том, что он был чужим, грязным, залитым кровью и потом, положила его голову себе на колени, медленно поглаживая его спутанные волосы.

— Тише... всё хорошо...— Всё хорошо, — тихо подхватила вторая, прижимая к его виску холодную, влажную тряпку.

Он не плакал — не мог. Слёзы, кажется, закончились. Но что-то внутри тихо надломилось, когда он почувствовал... прикосновение. Тепло. Заботу. Бескорыстную. Не требующую ничего. Просто потому что он — человек. Омега. Раненный.

Он зашептал:— Ребёнок... Мой... малыш...

— Тссс, тссс, — прижала его к себе женщина. — Ты выживешь. Ради него. Слышишь? Ты дышишь. Ты держишься. Значит, ты всё ещё отец. Никто не заберёт у тебя это.

Но он уже чувствовал лихорадку. Жар заливал его тело, лоб горел, и дыхание сбивалось. Он вздрогнул, и одна из женщин вскочила, подбежала к решётке камеры.

— Эй! Здесь человеку плохо! Он горячий, он в бреду! — закричала она в коридор, стуча по прутьям. — Он недавно родил, вы что, его убить хотите?!

— Сволочи, — бросила вторая, обернув Тэ ещё плотнее. — Вы же видите, что с ним! Помогите, кто-нибудь!Малыш,не волнуйся сейчас наверное кто-нибудь приедет,наверное они ушли за помощью.

Никто не пришёл.

Минуты растягивались в вечность. Тэхён метался, бормоча что-то о ребёнке, о жаре, о боли. Огонь, который он прошёл, не догорел в нём — он полыхал внутри теперь. Женщина прижимала его крепче, гладила по волосам, по спине, как мать своего больного сына.Он начал жадно хватать воздух открытая и закрывая рот как выброшенная на землю рыба.

— Дыши, милый... только дыши...— Ты не один. Здесь мы с тобой.

Он всхлипнул — впервые за всё время не от боли, а от прикосновения к тому, что так давно забрали — к человечности. *Ночь в камере растекалась мучительно медленно. Влажный холод проникал в каждую трещину, словно пытался растворить последние крупицы тепла в теле Тэхёна. У него горело всё — лоб, грудь, руки — но в камере не было ни капли воды.

Женщины, что остались с ним, пытались согреть его своим присутствием, но даже их тепла казалось мало. Тэхён с трудом шевелился, время от времени бормоча имя ребёнка, как молитву, и смотрел в ту пустоту, где должна была быть надежда.

Он жаждал воды, но тишина отвечала холодом и забвением.Когда наступило утро, один из полицейских, ответственных за патруль, решил проверить камеру. Его взгляд упал на хрупкую фигуру Тэхёна, закутанного в чужую куртку, с бледным, но горящим от жара лицом.

— Эй, ты слышишь меня? — тихо спросил он, подойдя ближе.

Тэхён слабо поднял голову, в глазах — боль и немой крик о помощи.

Полицейский покачал головой, заметив как человек лежащий под ним начинает судорожно дышать и закатывать глаза.

— Это серьёзно, — пробормотал он, мгновенно вынув рацию. — Срочно нужна помощь. Есть приказ? Но Чоны и Кимы должны знать.

Врач вошёл в камеру с хмурым лицом и внимательно оглядел Тэхёна. Его бледная кожа, слабый пульс и температура — все говорило о серьёзном состоянии.

— Если вовремя не начать лечение, может не выжить.

Офицеры переглянулись, в комнате повисла тяжёлая тишина.

Врач вынес телефон, чтобы сообщить обеим семьям.

⸻Семьи Чонов и Тэхёна получили звонок почти одновременно. В голосе врача звучала тревога, но за этим пряталась холодная отчуждённость.

— Ваш сын находится в крайне тяжелом состоянии. Он истощён, обезвожен и с признаками лихорадки. Ему требуется немедленная госпитализация.

На другой стороне провода слышался звонок — сначала молчание, потом раздавались голоса, полныегнева и отчаяния.

Тэхён, слыша весть о приближении родителей, почувствовал смешанные чувства: страх, тревогу, боль от предательства, которое казалось бездонным.

Он попытался подняться, чтобы что-то сказать, но силы покинули его.Женщины, которые находились с ним, тихо поддерживали голову Тэ на коленях, шепча слова утешения, которых было так мало.

Спустя время дверь в камеру резко открылась, и вошли несколько человек — представители обеих семей.

Тэхён с трудом поднял взгляд и увидел знакомые лица, но в глазах их не было поддержки — лишь подозрение и осуждение.

Отец Тэ молчал, сжав губя.Чонгук же стоял в стороне, холодно наблюдая, его лицо было непроницаемо.Но силы покидали его всё больше, и сейчас единственным желанием было выжить, чтобы однажды сразиться за свою жизнь и своего ребёнка.

Дверь камеры захлопнулась за членами обеих семей, и в углу комнаты повисло напряжённое молчание. Тэхён, измождённый и едва держащийся , поднял глаза на мать. Но вместо ожидаемой жалости или даже сочувствия, он увидел холод и безразличие.

— Ты довёл себя до такого состояния, — её голос прозвучал резче, чем он мог вынести. — Мы не будем плакать над тобой и твоими ошибками. Ты предал нашу семью. Ты сам выбрал этот путь.Сколько можно терпеть твои выходки?Ты предал мужа мы все стерпели,но поджигать дом это уже предел.

Тэхён едва слышно вздохнул, пытаясь сдержать слёзы, которые жгли внутри.

— Мам... помог...— попытался он, но слова застряли в горле.

Отец стоял рядом, сжав кулаки, взгляд его был наполнен гневом и разочарованием.

— Ты не достоин нашего внимания, — сказал он холодно. — Твоё место здесь — за решёткой. Ты принёс нам только позор.

Чонгук, наблюдая за сценой, не спешил вмешиваться, но его глаза сверкали непримиримой яростью.

Тэхён почувствовал, как внутри него разгорается огонь — горечь, боль и отчаяние слились в одну мощную волну.

Он опустил голову, сжав кулаки, и шепотом произнёс:

— Я выживу. И когда это случится, вы все пожалеете.Уходите-родители переглянувшись между собой гневно фыркая покинули камеру.А Тэхён оставшись наедине сос своим кошмаром попытался взять себя в руки.Комната казалась ещё холоднее без присутствия остальных. Только они двое — Тэхён, истощённый и разбитый, и Чонгук, чьё лицо сохраняло хладнокровие, но в глазах таилась буря.

Тэхён поднял голову, усталость слилась с решимостью в его взгляде.

— Почему ты так со мной? — голос дрожал, но слова звучали громко в пустом помещении. — Почему забрал у меня ребёнка? Почему сделал из меня пленника в собственном доме?

Чонгук медленно подошёл, его шаги были тяжёлыми, словно каждое движение давалось ему с трудом.

— Потому что ты предатель, — ответил он ровно, но в голосе проскользнула едва заметная боль. — Ты сливаешь меня, нашу семью... Ты уничтожаешь всё, что я строил.

Тэхён сжал кулаки, чтобы не разрыдаться.

— Я не предатель. Ты просто не хочешь видеть правду. Если бы ты хоть немного меня любил,то не поверил бы этим лжецам.Но знаешь что? Ты не сможешь держать меня в тюрьме навсегда. Я буду бороться — за себя, за нашего ребёнка.

Чонгук на мгновение замер, словно пытаясь подобрать слова.

— Ты слишком слаб, — сказал он наконец. — Ты уже потерян для меня.

— Может быть, — тихо ответил Тэхён, — но я не потеряю того, что ещё не сдалось. Ты можешь забрать меня всё, но не мою волю.

Между ними повисло напряжённое молчание. Взгляды встретились — огонь отчаяния и холод власти. И в этот момент, несмотря на все раны и боли, Тэхён почувствовал, что внутри него что-то просыпается. Тот самый огонь, который будет гореть, пока он дышит.

Жду ваши впечатления )