53 глава

Утро выдалось на редкость тихим. Воздух ещё хранил прохладу ночи, солнце едва пробивалось сквозь листву, рисуя мягкие золотые линии на траве. Элианора сидела у старого дуба — того самого, где вчера остановилась, — и медленно выпускала кольца дыма.

Сигарета с вишнёвым вкусом горела на ветру, оставляя лёгкий аромат, смешанный с запахом росы и земли. Она казалась спокойной, но пальцы дрожали — слишком уж много чувств пришлось спрятать за одну ночь.

Послышались шаги. Ровные, уверенные, не торопливые — будто человек не боялся нарушить её одиночество. Элианора подняла взгляд и увидела Лоренцо.

Он шёл к ней по утоптанной тропинке, с немного взъерошенными волосами и уставшим, но внимательным взглядом. На нём была рубашка с расстёгнутым воротом, рукава закатаны до локтей — выглядел он непринуждённо, но в его лице читалось то, чего он, возможно, и сам не понимал — беспокойство.

Элианора не произнесла ни слова. Только затянулась и откинулась на руки, словно не замечая его приближения.

— Ты с самого утра уже здесь? — тихо спросил он, остановившись рядом.Она кивнула, не глядя.— И не спала.

Лоренцо присел напротив, разглядывая её — будто пытался понять, что именно в ней изменилось за ночь.Дым от её сигареты плавно поднимался между ними, тонкой серебристой вуалью.

Лоренцо посмотрел на неё внимательнее — взгляд стал чуть жёстче, но голос остался тихим, почти усталым:

— Что было с Теодором?

Элианора медленно выдохнула дым, не сразу отвечая. Сигарета догорала у пальцев, и на секунду показалось, что она не услышала вопрос. Потом, не поднимая взгляда, произнесла:

— Это уже неважно.

В её голосе не было ни раздражения, ни усталости — только ледяная решимость, будто за ночь она поставила точку, отрезав всё, что могло причинить боль.

Лоренцо чуть прищурился, будто хотел что-то сказать, но передумал.Он видел — это «неважно» звучало слишком резко, чтобы быть правдой.

Элианора наконец подняла взгляд на Лоренцо. В её глазах больше не было злости — лишь усталость и тихая тревога, тщательно скрытая под холодной маской.

Она затушила сигарету о землю, выдохнула остаток дыма и спросила:

— Драко не проснулся? — голос её прозвучал тихо, почти шёпотом, будто она боялась услышать ответ.

Лоренцо опустил глаза, провёл рукой по волосам и отрицательно покачал головой:

— Пока нет. Врачи говорят, состояние стабильно, но... без изменений.

Элианора сжала пальцы, ногти впились в ладонь.Она отвела взгляд в сторону, туда, где за окнами виднелась башня лечебницы, и едва слышно произнесла:

— Он сильный. Он выдержит.

Но внутри, где-то глубоко под ледяной бронёй, сердце тихо дрогнуло от страха, что, может быть, на этот раз — нет.

Мысль ударила внезапно, будто ледяная волна обрушилась на грудь.Элианора замерла, взгляд потух, дыхание стало резким.

Она целовалась с тем, кто едва не убил её брата.

Мерлин... какая глупость. Какая слабость. Как можно было позволить себе это?

Её пальцы дрожали — не от холода, а от отвращения к самой себе.В голове разрывалось эхо его голоса, его прикосновений, его губ — и всё это вдруг стало отвратительно, ядовито.

Она стиснула зубы, чувствуя, как по спине пробежал холод.«Он — враг. Он — угроза. А я... я дала ему власть надо мной.»

Элианора поднялась, словно из последних сил, и прошептала почти беззвучно:

— Мерлин... какая же глупость.

Элианора резко поднялась, будто чья-то невидимая рука толкнула её вперёд. Сигарета осталась догорать в траве, а мысли — пылать внутри.

Она шла быстро, не разбирая дороги, не замечая ни людей, ни холодного утреннего ветра. Всё внутри звенело, ломалось, но одно желание било в висках — к Драко.

Когда она вошла в палату, тишина встретила её, как утешение.Он лежал всё так же — бледный, почти прозрачный, но живой. И этого было достаточно.

Элианора подошла ближе, села рядом, коснулась его руки — и вдруг все голоса в голове, злые, рвущие изнутри, начали стихать.Словно само его дыхание, даже такое слабое, умело усмирять её бурю.

Она закрыла глаза и прошептала едва слышно:

— Только рядом с тобой всё становится тише... даже если ты еле дышишь.

Элианора сидела рядом с Драко уже несколько часов.Время будто растворилось — она не замечала, как за окном менялся свет, как тени от мебели ползли по стенам.

Она просто сидела, держала его за руку, иногда поправляла одеяло, словно боялась, что без этого он замёрзнет.Смотрела на его лицо — спокойное, почти безжизненное, и в каждом движении искала хоть малейший знак: морщинку на лбу, шевеление пальцев, движение ресниц.

— Ты ведь всегда возвращаешься, Драко... — прошептала она.Голос звучал сдержанно, но в нём дрожал страх, такой тихий и живой, что казалось, его можно было услышать в звуке дыхания аппаратов.

Элианора опустила голову ему на руку, позволив себе впервые за долгое время просто молчать.

Минуты текли вязко, как густой мед. За окнами сгущались сумерки, и палата постепенно наполнялась мягким золотым светом заходящего солнца.

Элианора не двигалась. Слёзы подступали к глазам, но она не позволяла им упасть — он не должен видеть её слабой, даже если лежит без сознания.

Иногда она тихо говорила с ним — так, будто он мог слышать:

— Теперь бы я всё отдала, лишь бы снова услышать, как ты ворчишь на меня за беспорядок.

Ответа не было. Только тихое, ровное дыхание.

Элианора провела пальцами по его волосам — бережно, почти с благоговением.— Ты сильный, Драко. Ты не имеешь права уходить.

И в тот момент, едва уловимо, ей показалось, будто его рука чуть дрогнула.Её сердце замерло. Она всмотрелась, затаив дыхание.Но движение не повторилось.

Только ветер снаружи тихо шевелил шторы — и шептал в унисон с её мыслями:«Проснись, Драко... пожалуйста.»

Элианора чуть подалась вперёд, пальцы всё ещё сжимали его холодную руку. Голос дрогнул — тихий, будто сказанный сквозь ком в горле:

— Ты ведь знаешь, что без тебя я не справлюсь.

Она наклонилась ближе, лбом почти коснулась его плеча.— Не оставляй меня наедине с этим кошмаром, слышишь?

Слова срывались, едва дыша, будто каждое из них отдавало частичку силы.

— Я не могу больше тянуть всё это одна... Люциус, Теодор, война — всё рушится. А ты должен быть рядом, как всегда. Ты ведь обещал, Драко.

Она стиснула его пальцы, как будто могла передать ему свою жизнь, свою боль, лишь бы он очнулся.Но палата оставалась той же — холодной, тихой, без ответа.

И всё же Элианора не отпустила.Она просто сидела, глядя на него, пока в глазах не растаяли границы между сном и реальностью, между надеждой и страхом.

По щеке Элианоры медленно скатилась одна-единственная слеза — горячая, как будто в ней растворилось всё, что она сдерживала эти дни: боль, страх, любовь и вина.

Она провела дрожащими пальцами по его лицу, шепча еле слышно:

— Очнись, прошу тебя...

Голос сорвался на полуслове.Она сглотнула, наклонилась ближе, почти касаясь лбом его руки.

— Мне так страшно без тебя, Драко.

В ответ — только ровное, тихое дыхание, будто он спал слишком глубоко, чтобы услышать её.Но Элианора не отводила взгляда, будто верила: если повторять просьбу снова и снова — он обязательно вернётся.

Дверь скрипнула тихо, почти неуловимо, но для Элианоры этот звук прозвучал, как гром среди тишины.Она мгновенно вскинулась, провела рукой по лицу, стирая следы слёз, и выпрямилась, словно ничего не произошло.

В проёме стоял Теодор.Холодный свет из коридора очертил его фигуру — знакомую до боли, до раздражающей дрожи в груди.

«И как он вообще посмел прийти сюда?» — пронеслось в голове Элианоры.Сердце болезненно сжалось, но лицо оставалось непроницаемым, почти каменным.

Он сделал пару шагов вперёд, взгляд его скользнул по ней, потом по лежащему Драко.Тишина натянулась между ними, густая, почти ощутимая, как перед грозой.

Теодор остановился у порога, облокотившись на косяк, будто пришёл без особого намерения. Его голос прозвучал спокойно, почти лениво, но в нём сквозило то знакомое, раздражающее самодовольство:

— Ты теперь будешь все дни торчать здесь, пока он не придёт в себя?

Элианора медленно повернула голову, её взгляд был острым, как лезвие.— Это тебя так волнует?

Теодор пожал плечами, делая шаг внутрь.— Просто интересуюсь.

Воздух между ними стал тяжелее. Только равномерное дыхание Драко напоминало, что время всё ещё движется.

Элианора отвернулась, снова положив ладонь на руку брата, показывая, что разговор окончен.Но Теодор не уходил. Несколько секунд он просто смотрел на неё, потом тихо, почти небрежно сказал:

— Не хочешь прогуляться?

Его голос прозвучал мягче, чем обычно, и именно это насторожило её сильнее всего.Элианора не ответила — лишь сжала губы, будто боролась между желанием выгнать его и тем странным, болезненным тянущим чувством, которое не давало ей отвернуться совсем.

Теодор сделал ещё шаг вперёд, его шаги звучали глухо в тишине палаты. Он остановился рядом, глядя на Элианору сверху вниз — взгляд мягкий, но уверенный, тот, что всегда действовал на нервы.

— Эли, ты не можешь сидеть здесь сутками. — голос его стал ниже, спокойнее, почти заботливый. — Он не очнётся быстрее от того, что ты себя измотала.

Она хотела ответить резко, но не смогла. В груди всё уже сжалось — он говорил правду, и именно поэтому хотелось встать и уйти, только чтобы не слышать её.

— Просто пройдись немного, — продолжил Теодор, опуская взгляд на её руки. — Пять минут. Воздух, свежесть. Потом вернёшься.

Элианора молчала, но он уже знал, что побеждает. Подошёл ближе, почти касаясь её плечом.

— Если хочешь, я даже не скажу ни слова. Просто пойдём.

Элианора глубоко вдохнула, подняла глаза и тихо ответила:

— Пять минут.

Он протянул ей руку, и, хоть она колебалась лишь миг, — всё же вложила свою в его ладонь.Тепло от его пальцев тут же ударило в сердце, вызывая ту самую боль, от которой она так старалась избавиться.Но Элианора встала.И они вышли вместе — в коридор, где свет был мягче, а воздух — свободнее, чем в палате, где спал её брат.

Они шли по узкому каменному коридору, и шаги гулко отдавались эхом в тишине. Факелы на стенах мерцали, бросая на лица тени — то скрывая, то подчеркивая каждое движение.

Теодор шел чуть позади, потом вдруг остановился. Его голос прозвучал тихо, но в нем была непривычная хрипотца:— Прости меня, Эли.

Элианора не остановилась сразу. Сделала еще пару шагов, потом обернулась. В её взгляде было всё — усталость, боль, недоверие.— Ты извиняешься слишком поздно.

Теодор кивнул, опустив глаза.— Знаю... просто я осознал, как ужасно без тебя.

Она усмехнулась, коротко, почти горько.— Ты ведь равнодушен ко мне.

Он поднял взгляд — в нем не было прежней холодности, только отчаянное раздражение и усталость.— Мерлин, почему ты такая капризная? Как мне ещё доказать, что я тебя люблю?

Элианора шагнула к нему ближе, в голосе зазвенела злость:— Объясни тогда тот поступок, когда ты бросил меня, словно я ничего не значила.

Теодор сжал кулаки, дыхание стало неровным.— Я не хотел этого. Мне пришлось.

— У тебя должен был быть выбор, Тео. У всех он есть. — её слова прозвучали ровно, но глаза блестели от сдержанных слёз.

Он сделал шаг вперёд, почти шепча:— Слушай... я знаю, что поступил ужасно. Что разбил тебе сердце, сделал тебя слабее. Но теперь... теперь мне правда нужно признаться.

Элианора стояла, не двигаясь. Воздух между ними стал тяжёлым, будто сама реальность задержала дыхание, ожидая — что он скажет дальше.

Теодор говорил тихо, но в его голосе сквозила боль, будто каждое слово вырывалось с трудом:

— Мой отец рассказывал, что значит быть правой рукой. Это самое ужасное, что может случиться с человеком. Мучения — каждый день, каждую минуту. После войны, если Пожиратели проиграют, правая рука Темного Лорда окажется в самом страшном положении. Даже если она помогала Ордену, её всё равно возненавидят. Всю жизнь она будет расплачиваться — за чужие приказы, за чужие грехи.

Он на мгновение опустил взгляд, будто не решаясь продолжить.

— Я не хотел такой судьбы для тебя, Эли, — произнёс он, почти шёпотом. — Я хотел, чтобы после войны ты смогла жить... спокойно. Без страха. Без боли. Я просто хотел видеть тебя счастливой.

Его голос дрогнул, а в глазах мелькнуло то редкое, уязвимое чувство, которое Элианора когда-то так любила — искренность, не прикрытая холодом.

Элианора застыла, словно время остановилось. Каждое слово Теодора проникало внутрь, пробивая ледяную броню, которой она обмотала сердце.

Словно в груди кто-то сжал кулак, и дыхание стало тяжёлым, прерывистым. Она не могла пошевелиться, не могла даже моргнуть — только слушала, как он говорил, и чувствовала, как в груди загорается странное тепло: смесь боли, понимания и чего-то почти запретного.

Глаза её расширились, и на секунду мир вокруг исчез. Оставались только они, его голос и та невероятная тяжесть слов, которые она никак не ожидала услышать.

Внутри всё дрожало, но наружу не вырывалось ни звука. Она просто стояла, застывшая, с сердцем, которое, казалось, вот-вот вырвется наружу.

Элианора не выдержала. Сердце, переполненное эмоциями, будто вырвалось наружу, и она сделала шаг вперёд.

В один миг её руки сомкнулись вокруг его плеч, обвили его тело крепко, словно хотели удержать весь мир вместе с ним.

Теодор застыл на мгновение, ощущая её силу и одновременно хрупкость. Потом осторожно обнял её в ответ, почти не отводя рук, словно боясь отпустить.

В этом объятии было всё: и боль, и прощение, и признание, и обещание — тихое, без слов, которое говорило больше, чем любой разговор.

Элианора закрыла глаза, чувствуя, что, даже если весь мир рушится, в этом мгновении она не одна.